Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в.

Следует добавить, что этнический состав жителей средневекового Новгорода вовсе не был исключительно или даже по преимуществу славянским. Уже в летописной легенде о призвании Рюрика участниками событий обозначены сразу четыре племени: словены, кривичи, меря и чудь. Причем славянских из них только два (словены и кривичи), а другие – финно-угорские. В целом они поименованы «новгородстии людие»:

«ти [варяги] насилье деяху Словеномъ, Кривичемъ и Мерямъ и Чюди. И въсташа Словене и Кривици и Меря и Чюдь на Варягы, и изгнаша я за море; и начаша владети сами собе и городы ставити» [НПЛ. С. 106].

Позднее этот этнический конгломерат сформировал новую и вполне обособленную в рамках Русской земли общность – новгородцев, которые как в культурном, так и в языковом отношении заметно выделялись среди жителей других областей Руси. Это сообщество уже в самый ранний период стремилось расширить зависимую территорию в северном и северо-западном направлении. Причем ближайшие к Новгороду области впоследствии не только вошли в его состав как равноправные части, но порой стали выступать в качестве важнейшей внутриполитической силы[7].

Южнее новгородских владений, вдоль русла Даугавы, в то же время распространяло свою власть Полоцкое княжество, установившее данническую зависимость для племен ливов («либь»; побережье Рижского залива), латгалов («летьгола»; севернее среднего течения Даугавы), селов («селонов»; южнее среднего течения Даугавы) и земгалов («семигалов»; на запад от нижнего течения Даугавы). Западнее зоны расселения земгалов Полоцк, видимо, не имел возможности регулярно взимать дань. Эти области были заселены воинственными племенами куршей («корсь», «куры»), вплоть до немецкого вторжения остававшимися фактически независимыми от соседей.

Природные условия в Курляндии даже больше, чем в Эстонии, способствовали обособленному положению местных жителей. Побережье почти не имеет удобных естественных гаваней. Речная сеть не создает условий для организации волоков и сквозного водного сообщения через внутренние области. Русла основных рек Венты (с притоком Абава) и Лиелупе (Курляндская Аа) разделены лесистой и труднопроходимой Курземской возвышенностью. Покорение этих областей стало одной из самых кровавых страниц истории немецких завоеваний в Прибалтике.

Севернее Даугавы Видземская возвышенность отделяет ее от полноводной речки Гауя (Койва, Сoiva, или Лифляндская Аа), в нижнем течении которой, как и на Даугаве, расселялись племена ливов (область Торейда, Thoreyda, совр. лат. Турайда, Turaida)[8]. На востоке ливы соседствовали с латгалами, занимавшими все области современной Северной Латвии.

Полоцкое княжество в XII в.

В отличие от Курляндии, балтийское побережье Эстонии очень изрезано и представляет мореплавателям широкий выбор бухт для укрытия, зимовки, погрузки-разгрузки и торговли. Уже в IX в. эти места активно посещали скандинавские торговцы и пираты. А начиная с XI в. – миссионеры. Однако они редко углублялись далеко от моря. Во внутренних областях Эстонии претензии на господство были монополизированы новгородцами. Основной магистралью служила река Эмайыги (нем. Эмбах, Embach), которая впадает в Чудское озеро, а в своих верховьях у озера Выртсъярв (эст. Võrtsjärv, нем. Wirzjärv, Вирцярв) почти смыкается с притоками реки Пярну, уводящей к Балтийскому морю. Еще Генрих Латвийский уважительно называл Эмайыгу – Mater aquarum (Матерь вод) [ГЛ. XV, 7][9]. Крупнейшие поселения внутренней Эстонии и, соответственно, важнейшие пункты контроля колонизаторов расположились вдоль этой водной артерии: в среднем течении Эмайыги – Юрьев (Дерпт, Тарту), чуть южнее в верховьях одного из притоков – Оденпе (Отепя, Медвежья Голова)[10], на озере Выртсъярв – Вильянди (Вилиенди, Вельяд, Феллин)[11], а в устье Пярну – Пернов (Старый Пярну). Реку Пярну в древности не отделяли от Эмайыги: в Хронике Ливонии она тоже обозначается как Эмбах (Эмайыги). Уровень воды в реках тогда был выше, и они использовались как судоходные (еще в XVI в.), пересекая всю Центральную Эстонию с востока на запад. Новгородцы не встречали здесь иного противника, кроме местного населения, с которым часто вступали в соглашения на условии уплаты дани или иных услуг. Так, летопись сообщает, что уже вскоре после смерти могущественного князя Ярослава местные эстонские племена восстали (ок. 1061 г.), разрушили укрепления Юрьева и напали на Псков [С1Л. С. 183–184]. После этого более чем на полвека контроль там русскими князьями был частично утрачен. Только Мстислав Владимирович в начале XII в. восстановил его в полном объеме. Летописи известен крупный поход новгородцев в 1116 г., когда был захвачен важнейший опорный пункт юга Эстонии Оденпе (Медвежья Голова) [НПЛ. С. 20, 204]. Позднее также фиксируются случаи возмущения местного населения. В частности, в 1177 г. эстонцы опять нападали на Псков. Однако в целом поддерживать свою политическую монополию в Восточной Прибалтике (Финляндия, Карелия, побережье Финского залива, Эстония и Северная Латвия) Новгороду удавалась на протяжении всего XII в. Ситуация обострилась только в начале XIII в., что было вызвано появлением новых «игроков», претендующих на власть. В Финляндии и на побережье Финского залива это были шведы и датчане, а в Эстонии по преимуществу немцы, то есть рыцари-крестоносцы и вассалы рижского епископа, обосновавшегося на землях, когда-то подконтрольных Полоцку. Автор Старшей Ливонской рифмованной хроники, составленной неким орденским служащим в начале 90-х гг. XIII в. и воспевшей достижения рыцарей-крестоносцев в Прибалтике, писал о событиях 1209 г.:

«Он [магистр Ордена меченосцев] поддержал бедную страну

Своим большим благочестием.

Русские сочли это вероломством,

Ибо земли селонов, ливов и леттов [Sehlen, Lîven, Letten lant] Были в руках русских

До того, как пришли братья [рыцари-меченосцы] И власть у них отобрали.

Он прогнал их [русских] назад в их страну.

С тех пор они не могли его победить»

[LR. V. 642–650; МН 2002. С. 193][12].

Невооруженному взгляду была хорошо заметна та культурная и административная пассивность, которую проявляли русские в Прибалтике. И Новгород, и Полоцк редко шли далее сбора дани. Внутренняя жизнь, административное устройство, религиозные верования и быт местных жителей оставались вне сферы их интересов, а тем более контроля. Даже постоянных военных баз или крупных укрепленных пунктов новгородцы здесь не имели вплоть до начала немецкой экспансии. Архаичный патронаж, осуществляемый русскими княжествами в Прибалтике, не производил впечатления прочного владения, то есть европейцу могло показаться, что племена управляются сами, а новгородцы и полочане просто иногда совершают на них набеги. В общих чертах так и было. Однако на своем праве сбора дани, например, в Финляндии, новгородцы уже в XII в. настаивали и демонстрировали это шведам. Так, Шаскольский считал, что известный поход карел в Уппланд в 1187 г., в ходе которого была сожжена шведская столица Сигтуна, был если не спровоцирован, то поддержан новгородцами [Шаскольский 1978. С. 72–105]. Последние неизменно подчеркивали свой статус сюзерена Восточной Прибалтики. В Скандинавских странах это, разумеется, учитывали.

Иначе обстояла ситуация в прибалтийских владениях Полоцка. Длительное время у русских здесь не существовало конкурентов даже на побережье. Рижский залив не имеет такого количества естественных гаваней, как Финский. Кроме того, он находился в стороне от главной морской магистрали, связывающей устье Невы с Европой и Скандинавией. Плавание по нему было сопряжено с угрозой грабежа, которым издавна промышляли курши и жители острова Сааремаа. Большая часть пути, связывающего Балтику с Днепром (по Даугаве), проходила вблизи побережья, населенного племенами, находящимися на более низкой стадии развития как культурного, так и социального. Вероятно, этот маршрут считался менее безопасным и выгодным, чем проходящий через Волхов и озеро Ильмень. Интенсивность движения по нему была ниже. С другой стороны, близкие межэтнические и межкультурные контакты именно здесь привели к ускорению разложения родоплеменного строя у народностей, населявших берега Даугавы. Именно здесь возникли первые раннегосударственные образования племен балтийской группы.

Полоцк был заинтересован в обеспечении безопасности плавания по Даугаве, а также в упрощении системы взимания дани с местных народностей (ливы, латгалы, селы, земгалы), которые во второй половине XII в. все находились в зависимости от него. Естественно, что местные территориальные объединения неизменно поддерживались полоцкими князьями, оказывавшими всяческое содействие прибалтийской социальной верхушке. В данном случае культурные и политические контакты шли рука об руку. Неизбежным поэтому было то, что первые местные раннегосударственные образования оказались в вассальной зависимости от Полоцка и в зоне распространения русской, то есть восточнохристианской, культуры. Известны два таких центра, столицами которых были укрепленные поселения Кукенойс (Kukenoys, латыш. Кокнесе, Koknesē, нем. Кокенгузен, Kokenhusen) и Герцике (Gercike, латыш. Ерсика, Jersika). Зафиксированные как по письменным источникам, так и по археологическому материалу, эти княжества различались как по этническому составу жителей, так и по социально-экономическому развитию.

Крупнейшим было Герцике, которое располагалось в среднем течении Даугавы в 180 км ниже Полоцка[13]. Замок занимал на правом берегу реки овальной формы площадку (70×100 м), возвышающуюся на 14 м от уровня воды. Севернее него находился обширный посад. Раскопки показали, что городище было основано примерно в X в. латгальскими племенами, составлявшими и позднее его преимущественное население. Владениями Герцике были почти все латгальские земли (Аутине, Ерсика, Цесвайне и др.), кроме самых северных Талавы (Talava) и Адзеле (Atzele), которые составляли территориальные объединения, зависимые от Новгорода (и Пскова)[14].

Этническая принадлежность княжеской династии Герцике остается предметом споров. Вполне возможно, что она имела родственные связи с полоцкими князьями, хотя о ее русских корнях уверенно говорить невозможно. Единственный известный местный князь носил славянское имя Всеволод (Vissewalde). Археологи обнаружили в Герцике остатки двух построек, которые отождествляют с церковными[15]. По сообщению Генриха Латвийского (под 1209 г.) можно понять, что в замке Герцике находилась православная церковь [ГЛ. XIII, 4]. Он же свидетельствует, что как князь, так и его ближайшее окружение (дружинники) были исключительно православными [ГЛ, XI, 8; XIII, 4; XVIII, 4]. Многочисленные находки свидетельствую о давнем, начиная со второй половины XI в., знакомстве местного населения с греческим христианством. Однако очевидно, что к началу XIII в. глубоких корней в Латвии оно не пустило и оставляло большое поле для миссионерской деятельности[16].

В целом следует говорить, что при наличии интенсивного русского культурного влияния в Герцике мы не располагаем археологическими данными, указывающими на присутствие в городе постоянного славянского населения. Иначе обстояло дело в Кукенойсе, где совершенно ясно прослеживается массовое присутствие русских. Археологами вскрыта даже жилая постройка с завалинкой у внешней стороны стены – характерная для Руси особенность, но нигде более не известная на территории Латвии. Обнаружены также остатки каменной постройки XII в., «гипотетически отождествляемой с православным сакральным строением», и рядом фрагмент колокола[17].

Кукенойс также располагался на правом берегу Даугавы, но значительно ниже по течению, примерно в 100 км от устья. Городище занимало мыс при впадении небольшой речки Персе (ранее – Кокна)[18]. Его положение обуславливалось наличием удобной переправы через Даугаву, обеспечивающей сухопутное сообщение между областями латгалов и селов. Три этнические группы (латгалы, селы, русские) образовывали основное население Кукенойса. Археологические раскопки А. Я. Стубавса в 1961–1966 гг. обнаружили, что уже в X в. здесь существовало укрепленное поселение с плотной внутренней застройкой [Стубавс 1966. С. 28–29]. О значительном росте поселения в исторический период говорить не приходится. Княжение в Кукенойсе всегда оставалось небольшим, включающим лишь ближайшую округу. В политическом отношении оно, вероятно, примыкало к Герцике и составляло особый замковый округ. Речь идет о поселении, преимущественной функцией которого было обеспечение безопасности торговых путей, пересекающихся в этом месте. Не удивительно поэтому, что в числе жителей присутствовали и русские, представленные здесь, в отличие от Герцике, в основном княжескими дружинниками. Об этом свидетельствуют не только археологические материалы, но и записи очевидцев, таких как Генрих Латвийский, называвший Кукенойс (Kukenoys) «русским замком» (castro Ruthenico), а Герцике (Gercike), в отличие от него, обычно просто «городом» (civitatem) [ГЛ, X, 3; XI, 8; XIII, 4; XVIII, 4].

Единственный известный по письменным источникам князь (rex) Кукенойса носил славянское имя Вячко (Vetseke, Вячеслав) и правил здесь в начале XIII в. Впервые его упоминает Генрих Латвийский под 1205 г. [ГЛ. IX, 10]. Существуют предположения, основанные на уникальных сведениях В. Н. Татищева, согласно которым Вячко возводил свою родословную к полоцким Рюриковичам[19]. Однако ход событий демонстрирует нам его только в качестве военачальника и вассала князя Владимира Полоцкого, после смерти которого Вячко оказался на службе в других землях. Кукенойс в 1208 г. был захвачен немцами, и Вячко вынудили уступить часть замка вражескому гарнизону. Но в том же году он, не выдержав притеснений, вырезал всех немцев, сжег город и с остатками дружины отступил на Русь. Возможно, Вячко участвовал в приготовлении большого наступления на немцев, которое планировал в 1216 г. князь Владимир Полоцкий. Однако в том же году полоцкий князь внезапно умер, и поход не состоялся. Позднее Вячко возглавил оборону Юрьева (Дерпта, Тарту) и был убит при его штурме в 1224 г. Можно сделать предположение, что после 1216 г. Вячко уже не считал себя подданным Полоцка, но выступал в качестве самостоятельного военачальника, причем развивал свою деятельность в новгородской зоне Прибалтики (в Эстонии).

Нет никакого сомнения, что Полоцк принимал активное участие в создании и усилении первых прибалтийских территориальных объединений. Скорее всего, укрепления на месте старых латгальских поселков Герцике и Кукенойс возникли в середине XII в. при содействии русских властей. Однако само Полоцкое княжество переживало во второй половине XII – начале XIII в. кризис, вызванный как внутрикняжескими усобицами, так и внешним давлением усиливающейся Литвы. Полоцкие князья не располагали значительными материальными средствами для расширения своей власти, да и технологий других не знали. Их интересы ограничивались регулярным сбором дани и предоставлением военной помощи в случае необходимости. Русские правители часто демонстрировали плохое знание международной ситуации, допускали крупные стратегические ошибки и проявляли дипломатическую близорукость. Объяснения тому были, но их объем остается явно недостаточным для оправдания многочисленных примеров пассивности полоцких князей, приведшей их в короткие сроки в начале XIII в. к утрате своей зоны влияния в Прибалтике, а затем к потере большей части своих исконных земель.

Примечания