Российский колокол № 3 (52) 2025

И именно сейчас, в окопе, в «Отче наш» открылись Кириллу вся цельность и единство того, что требует исключительной сосредоточенности, всей концентрации сил человека и всецелой устремленности души человека, обращающегося к Богу.

«На войне молитва, видать, сразу устремляется в небо», – подумал Кирилл, когда понял, что как Сам Бог есть высочайшая Простота, Единство, свободное от всякой сложности и разделённости, так и Слово Его в данной Им молитве непременно становилось цельным, единым, всеохватывающим. Как и Сам Иисус был един с Отцом Своим, Господом. Как и всё едино в этом мире. И он, Кирилл, един с миром этим.

Как только он это понял, сразу страх, беспокоивший его, испарился и отвязался от него.

Сначала он услышал устрашающий грохот, лязг и рёв моторов. Потом показались танки, за которыми, пригибаясь, бежали тёмные фигурки немцев. Все ждали, подпуская врагов поближе. Когда немцы подошли достаточно близко, все начали стрелять. И Кирилл – тоже. Через какое-то время он заметил, что ближайший к ним немецкий танк остановился и прямой наводкой ведёт через их окопы обстрел по дому. Танк был далеко от него – гранту не добросить. Но в его сторону от окопа уходило несколько ходов сообщения. И Кирилл решился: он подберётся к танку поближе и уничтожит его. Схватив гранату из нескольких, что были выложены здесь старшиной, он скользнул в один из ходов, устремляясь к танку.

Он был уже метрах в двадцати от танка, подползая к нему по ходу сообщения, как вдруг танк, взревев, двинулся вперёд. Расстояние резко сокращалось. Кирилл вжался в дно узкого хода, пропуская танк над собой. Ревущая махина, обдав его горячим воздухом и осыпав землёй, пронеслась мимо. Кирилл вскочил и, размахнувшись, закинул сзади на танк гранату. Как ему показалось, он попал прямо на крышу моторного отделения. Одновременно по нему – в ногу, кисть и плечо – ударили пули. Разворачиваясь и падая, он ощутил на себе всю силу прогремевшего взрыва. Подбитый им танк оглушительно взорвался, самого Кирилла взрывной волной подняло в воздух, крутануло, сильно стукнуло лицом и грудью о твёрдую землю и швырнуло в сторону. Ударило осколками. Резкой вспышкой боли обожгло с левой стороны. И он, теряя сознание, провалился в летящую ему навстречу тьму.

Очнулся от далёкого шума, который тарахтел и медленно, отдаваясь в голове рваной болью, наползал на него. Кирилл почувствовал, что сильно замёрз, огляделся и понял, что уже довольно долго лежит здесь, полузасыпанный холодной землёй, на дне не очень глубокого окопчика. Он пошевелился, попробовал приподняться и вскрикнул от пронзившей его боли. Болела вся левая половина тела. Пробитая в трёх местах пулями и задетая осколком левая рука бессильно лежала и почти не подчинялась ему. Так же плохо было и с левой ногой.

– Слава Богу, жив пока, – вслух сказал Кирилл.

Страха не было. Он был рад.

«Мы должны быть рады и счастливы, – говорил ему когда-то отец, – что мы родились и живём, что мы посетили сей мир „в его минуты роковые“».

Он вспомнил отца. Сильного, спокойного, мудрого. Очень хотел вспомнить свою маму, но не смог. Она перешла в мир иной, когда он был ещё совсем маленьким. Мама ушла, оставив его отцу светлую память о ней и глухую, тихую печаль. А Кириллу она ставила только смутное воспоминание о чём-то лёгком, воздушном, прозрачном, нежном и неуловимом.

Отец никого больше не полюбил. Так они вдвоём и прожили эту жизнь.

«Где ты, отец? Видишь ли меня? – мысленно спросил Кирилл. – Папа, папочка…»

Вдруг сильно, как в детстве, захотелось, чтобы отец пришёл к нему, поднял своими сильными руками и унёс отсюда. Как тогда, когда Кирилл, семилетний, свалился с велосипеда в овраг, сильно ободрал руку и повредил, опять же, левую ногу. Отец нёс его потом на руках, сильно прижимая к груди, и Кирилл чувствовал, как тревожно стучит его сердце.

Отец ушёл к маме перед самым началом войны, весной 1941 года.

«Хорошо, что он не застал войну», – думал Кирилл.

В трудные предвоенные годы да и вообще в то время его отец считал «минутами роковыми» всё, что происходило в стране после революции.

Не знал он, что роковые минуты, дни и годы у нашей Родины ещё впереди.

А тогда в их ленинградской коммунальной квартире, в условиях чрезвычайно трудных социальных перемен и ломок, его отец старался вложить в сына понимание всех непререкаемых для него самого основных ценностей: веры в Бога, достоинства личности, которая созидает свой духовный мир.

Отец Кирилла был священнослужителем. Он принял священнический сан через год после смерти жены.

Когда сын спросил отца, почему он решил стать священником, тот рассказал ему, что однажды в Евангелии его поразили слова Христа: «Жатвы много, а делателей мало»[2]. Поначалу он даже не мог в это поверить. Неужели у Господа может быть мало делателей?

«И открылось мне тогда, сын, – говорил отец, – что велика человеческая ответственность – Бог нуждается в людях. И первый делатель, на которого смотрит Господь, если ты искренне молишься, – это ты сам! Не молись только о том, чтобы Господь послал других, – иди сам. Как сказал пророк Исаия: „Вот я, Господи, пошли меня“. А как ещё можно просветить верой народ наш – такой огромный и такой потерянный после всего, что произошло с ним в многострадальной стране нашей? Мы должны быть в служении Богу, чтобы „все человеки спаслись“. В этом моё убеждение, и в этом я вижу своё призвание».

Отец его осознанно надел рясу в очень непростое время, когда вера подвергалась осуждению со стороны государства, когда люди боялись даже упоминать в анкете родственника-священника. Со временем Кирилл понял, насколько это был смелый поступок.

Отец пытался объяснить сыну законы общежития, которые позволяли разным людям быть одухотворёнными одной идеей – сохранить Русь. Этой идеей совместного родового, семейного да и просто человеческого совыживания.

Его отец считал, что текущее время – в переломном, страшном двадцатом веке – точно такое, как и в роковом погромном тринадцатом веке, и как в Смутное время, и как в другие времена лихолетий на Руси.

Незадолго до смерти отец, лёжа больной на своей койке, сказал: «Сейчас, сын, когда наша Родина, мы все и наше будущее обретаются в таких трудностях, испытаниях, каждый духовно мыслящий человек должен видеть в этом призыв Божий. Каждый может внести свою лепту: инок – молитвой, воин – ратным трудом, поэт – стихами. Рабочий – руками, учёный – мыслями. Каждый на своём месте. Всяк на своём рубеже».

Отец замолчал, долго и пристально глядел в глаза сыну, словно силился понять, правильно ли доходит до него смысл сказанного им. Взяв Кирилла за руку, он продолжил, не переставая смотреть ему в глаза: «Кто больше отдаёт, тот больше и получит. Но с того и больше спросится. Поэтому, сын, ощущай и понимай, с одной стороны, всю суетность и кратковременность земной жизни, но, с другой стороны, от жизни земной не бегай! Участвуй в ней. А сохранить в себе духовную цельность и собранность пусть помогает тебе молитва. Не забывай молиться. Так небесная наша отчизна станет тебе ближе и роднее уже здесь, на земле».

Отец отпустил его руку, тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Полежал немного, переводя дыхание. После слабым голосом, но твёрдо произнёс: «А будешь искренне молиться, то и душа твоя привыкнет, чтобы ты от норм нравственной жизни не отклонялся, и всегда она, душа, проследит за чистотой твоей совести перед Богом и всеми людьми. Именно так ты и должен понимать призыв Христа: „Пусть просветится свет ваш пред людьми…“. Верю, сын, никогда не погаснет этот свет… Что бы там ни бушевало, какие бы ни происходили исторические катастрофы на земле нашей, как бы ни застилал всё вокруг полный мрак – свет снова загорится. Как загорался он всегда. Ведь говорил нам Иоанн Богослов: „Свет во тьме светит, и тьма не объяла его…“[3]».

Сильно переживал отец, что в те годы в нашей стране очень мало осталось христиан. Политика Советского государства была направлена на полное вытеснение веры и искоренение христианства. В 1937 году огромное количество верующих людей, тех, кто не отказывался от своих убеждений даже под угрозой смерти, расстреляли или отправили в тюрьмы и лагеря. Служители церкви подвергались жестоким репрессиям.

Когда начались массовые аресты священников, отец ждал, что придут и за ним. Но Бог миловал. Пронёс эту чашу мимо.

Отец понимал, что задача по абсолютной ликвидации церкви в Советском Союзе была уже на пути к своему завершению. Может, из-за горького осознания этого и не выдержало его большое доброе сердце.

Хотя он никогда не ругал власть, но считал, что всё, что происходит с нами, «от Бога, Им послано нам – во утешение или во испытание». Но Кирилл также знал, что отец был не согласен с утверждением: «Всяка душа властем предержащим да повинуется. Несть бо власть аще не от Бога».

Он говорил Кириллу: «Родина не в них, Родина – в тебе, – и добавлял тихо: – И Господь пусть пребудет в тебе. И с тобой… Как бы трудно ни было, всегда оставайся верным Богу».

Несмотря на все гонения на церковь тех лет, в предвоенное время начались послабления верующим. Храмы стали заполняться народом. Массовые аресты служителей прекратились.

Даже в советских фильмах той поры было заметно, как меняется отношение к религии. Александр Невский на экране прощался с павшим бойцом по русскому христианскому обычаю: преклонив одно колено и сняв шлем. В фильме «Суворов» главный герой говорил: «Помилуй, Бог». А в «Богдане Хмельницком» поп Гаврила был уже не смешной, жадный и жалкий, как обычно изображали раньше, а очень симпатичный. За поясом у него с одной стороны был крест, а с другой – пистолет.

А после того как в 1941 году, в День поминовения всех русских святых, 22 июня, пришло известие о начале войны, объединились все. И верующие, и неверующие стали делать одно общее дело – спасать Родину от фашистских захватчиков. Мужчины-христиане пошли воевать, а женщины-христианки трудились на производстве, обеспечивая фронт всем необходимым.

Даже Сталин в первый раз обратился по радио к народу по-христиански: «Братья и сёстры!»

В первый день войны Патриарший местоблюститель митрополит Сергий благословил верующих на оборону Отечества. Послание зачитывалось в храмах Ленинграда, и люди уходили на фронт как на священный подвиг, имея благословение церкви.

Церковь звала к защите Родины. Кирилл помнил, как батюшка их Князь-Владимирского собора в первые дни войны обращался к прихожанам: «Не первый раз русскому народу приходится выдерживать такие испытания. С Божией помощью он и сей раз развеет в прах фашистскую вражескую силу. В это тяжёлое время всякая военная служба есть обязанность для христиан на общих основаниях со всеми гражданами страны. Наступило время нам, верующим в Господа Иисуса Христа, явить на деле любовь нашу к Родине. Многие братья и сёстры будут призваны на защиту нашей страны. Пусть каждый исполнит свой долг перед Богом и перед народом в эти суровые дни! Любимая Родина должна остаться свободной! Извергу Гитлеру и фашизму не удастся омрачить яркий свет учения Христа! Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Не оставит она его и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг».

Кирилл считал, что борьба государства с верой в Бога и фашизм – суть одно дело рук беса, врага рода человеческого, в его горячем желании уничтожить жизнь, истребить истину. С жестокой силой столкнулся русский народ, но в скорбях этих пробудился он духом и поднялся всем миром против этого зла. Мучения от страшной фашистской агрессии словно огнём опалили русскую душу, страданием выжигая из неё всю скверну, весь скопившийся сор. Войны начинаются одними людьми, а кончаются – другими. Дай Бог, чтобы мы были теми, кто завершит это озлобление.

Полгода назад до глубины души потрясло Кирилла стихотворение Константина Симонова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины», которое было напечатано во фронтовой газете.

В его строках усталые русские женщины, утирая «украдкою» слёзы, провожали бойцов Красной армии и шептали им вслед: «Господь вас спаси!», а прадеды, «всем миром сойдясь», молились «за в Бога не верящих внуков своих…».

Прочитав эти строки первый раз, он не смог сдержать слёзы.

Лёжа на холодной сталинградской земле, Кирилл вспомнил, как он обронил, когда выбегал к окопу из их окружённого дома, свою книжицу – Евангелие. Хотел переложить поближе к сердцу, да выскользнула она из рук.

Он поморщился от этого как от боли. Евангелие упало на кучу мусора под полуобвалившейся лестницей, некоторые листы выпали из переплёта. Поднять уже не было времени.

«Вернусь в дом – обязательно соберу, – решил он. Но тут же подумал: – А не вернусь – ничего. Может, кто из бойцов подымет, листочки соберёт, читать станет – и душой согреется…»

Неясный шум нарастал.

Кирилл решил, что надо ползти к дому, к своим. Он с трудом перевернулся на спину. Пошарил здоровой рукой в кармане шинели, нащупал горсть сырого пшена. Кто-то из новых бойцов их штурмовой группы, кажется, их поэт Лёша Безбородов, угостил его недавно.

«Где-то нашли целый кулёк этих зёрен, – улыбнулся Кирилл, – и грызут их, как семечки…»

Он выгреб всё из кармана, поднёс горсть к распухшим, разбитым в кровь губам. Неловко высыпал себе в рот совсем немного. Остальные зёрнышки просыпались из его ладони на землю. Пожевал, задумчиво глядя в пролетающее над ним, расплывающееся тусклыми медно-серыми отсветами небо.

«Небо как будто масляными красками на холсте нарисованное. Красивое, безмятежное, спокойное и нереальное, – подумал он, – течёт себе потихоньку над нами. Словно и нет никакой войны под ним на земле».

Он развернулся и медленно пополз к дому. Когда отполз метров на пятнадцать, наткнулся на нашего бойца, убитого осколком в голову. Рука мёртвого сжимала ручку скреплённых в связку гранат. Кирилл решил её забрать. Он немного приподнялся над убитым, чтобы осторожно разжать застывшие и уже окоченевшие пальцы, сжимавшие ручку, и понял, что слышимый им постоянный шум исходит, оказывается, от медленно двигающихся в сторону дома немецких танков.

Зажав в здоровой руке связку гранат, Кирилл развернулся и пополз навстречу вражеским танкам.

По танкам из дома открыли огонь, те стали отвечать. Начали стрелять немцы, бегущие за танками.

Завязался бой.

А Кирилл всё полз и удивлялся спокойной, упорной сосредоточенности, охватившей его.

Ни тревоги, ни трепета он не испытывал. Ползти было тяжело, он сильно ослабел и понимал, что добросить до танка эту тяжёлую связку гранат он не сможет. Просто не хватит сил.

«Значит, надо подползти со связкой совсем вплотную к танку», – отчётливо осознал он сейчас.

Осознал и решился. Уже второй раз за сегодня.

Бой шёл где-то высоко над ним, а он всё полз и полз. Когда до огромного ревущего немецкого танка оставалось совсем немного, ему вспомнился монах Пересвет: «Так вот как это, значит, – совсем без защиты приблизиться к врагу и нанести ему разящий удар. Так ушёл он, так уйду и я. Уйду, но не погибну. Как не погиб и он. Созданная душа – бессмертна. Только бы была жива Родина. Только бы она спаслась и была свободной…»

И, прежде чем упасть в раскрывающуюся перед ним вечность, он поднял глаза к небу и мысленно поблагодарил Его: «Спасибо Тебе, что даришь мне это испытание. Воистину нет выше любви, чем отдать свою жизнь за братьев…»

Эта и последовавшие за ней атаки были отбиты защитниками дома. К концу дня, когда закончились гранаты и почти не осталось патронов, отбивались чуть ли не кирпичами. Бойцы при этом громко кричали, чтобы создать видимость многочисленности активно обороняющихся в доме.

Вечером, когда наступило затишье, поступил приказ к выходу из окружения и эвакуации раненых. Трудно было с нетранспортабельными. Их всех перенесли из подвалов наверх, к выходу, и распределили среди бойцов, разделившись на три группы, каждая из которых должна была выходить под прикрытием и пробираться, пользуясь темнотой, в сторону тракторного завода, до переправ.

Иван с Николаем пытались найти Лёшку Безбородова. Среди умерших, сложенных в дальнем крыле здания, его не было. Наконец нашли – перевязанный и уже не такой бледный, Лёшка лежал на плащ-палатке в третьей, последней, группе раненых. Ивана с Николаем определили в первую группу. Несмотря на строгий запрет командира, они перетащили Лёху из третьей группы к себе, в первую, чтобы потом самим вдвоём нести его.

Выдвинулись ночью. Больше трёх часов продолжался выход из вражеского кольца, несмотря на то что расстояние до северной окраины тракторного завода было не более двух километров. Впереди шла боевая группа, зачищая путь от мелких засад противника. За ней вдоль оврага двигались раненые.

Из окружения вышли и пробрались к своим только первые две группы. Третья попала под артиллерийский обстрел, и почти все – и раненые, и сопровождавшие их – погибли.

В эти дни октябрьского штурма решалась судьба не только Сталинградского сражения, но и, возможно, всей войны. На многих участках обороны советской 62-й армии сложилась критическая ситуация. Прорвав обескровленные боевые порядки наших дивизий своим бронетанковым клином, враг проник на территорию тракторного завода и упорно двигался ударными группами к Волге.

Правый фланг 62-й армии был отрезан от основных сил, остатки наших полков оказались прижаты к пойме реки Мокрая Мечётка. В разрушенных цехах тракторного завода держали круговую оборону тающие остатки стрелковых дивизий. В эфир прямым текстом летели отчаянные просьбы о помощи. Когда кончались патроны и гранаты, командиры просили открыть артиллерийский огонь по своим окружённым со всех сторон неприятелем штабам, вызывая огонь на себя. Так они жертвовали собой ради уничтожения врага.

Большую часть посёлка Сталинградского тракторного завода и весь Горный посёлок заняла немецкая пехота. Бои на тракторном заводе шли за каждые цех, дом, этаж и лестничную площадку. Вражеские танки со скрежетом заползали на груды обломков, пробиваясь через разрушенные цеха, в упор расстреливали заводские дворы и узкие улочки. Много танков было подбито. Ещё больше подорвалось на минах. Наши сапёры успели спешно заминировать многие танкоопасные направления. Вместе с минами вкапывали фугасные огнемёты, выбрасывающие вверх при взрыве фонтаны пламени.

До берега Волги немцам оставалось пройти считаные сотни метров, но ожесточённое сопротивление наших войск срывало все планы германского командования.

Показательными можно назвать слова, прозвучавшие в вечернем докладе Паулюса верховному главнокомандованию сухопутных войск от 14 октября: «…Наступление армейского корпуса в Сталинграде не смогло полностью достичь поставленных целей… Из-за больших разрушений и задымления пока не представляется возможным составить ясную картину достигнутых рубежей… Бои пехоты можно охарактеризовать как необычайно упорные… Вражеская артиллерия настолько многочисленна, что собственная артиллерия не может её подавить. Авиация противника после очень сильных ночных бомбардировок и одной попытки налёта днём не появлялась. Люфтваффе удерживает безусловное превосходство в воздухе…»

Никто впоследствии не сможет точно оценить число погибших бойцов Красной армии в эти несколько октябрьских дней штурма города. Известно лишь, что в ночь на 15 октября на левый берег Волги было переправлено рекордное за всё время боёв в Сталинграде количество раненых – более трёх с половиной тысяч человек.

Наши дивизии гибли почти в полном составе. Так, 37-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерал-майора В. Г. Жолудева первоначальной численностью около десяти тысяч человек, к тому же постоянно и неоднократно пополняемая, практически полностью исчезла. Такая же ситуация была и с 10, 39, 45, 95, 112, 193, 284 и 308-й стрелковыми дивизиями, с 42, 92, 124 и 149-й стрелковыми бригадами, с другими танковыми, артиллерийскими, миномётными частями и прочими подразделениями. Но никто из солдат не оставил свои позиции.

На пути врага незримой стеной вставали слова, которые ещё не раз будут повторяться в осаждённом, разрушенном, но непокорённом городе. Слова, ставшие для защитников Сталинграда непререкаемой истиной:

«Для нас за Волгой земли нет!».

22 октября 1942 года приказом Ставки Верховного главнокомандования был образован Юго-Западный фронт второго формирования под командованием генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина с включением в него 63, 21 и 5-й танковой армий. К тому времени части 62-й армии продолжали вести тяжёлые бои, отбивая многочисленные атаки войск вермахта в районе заводов «Красный октябрь» и «Баррикады».

Для усиления на правый берег Волги из состава 64-й армии была переправлена 138-я стрелковая дивизия полковника И. И. Людникова. В районе посёлков Рынок и Спартановка продолжала вести упорные бои с фашистами Северная группа войск 62-й армии под командованием полковника С. Ф. Горохова.

В руках немецких войск находились в те дни высота 107,5 и Мамаев курган, выходы к Волге в районе Сталинградского тракторного завода и в районе устья реки Царица. Сам фронт 62-й армии был вторично расколот и разобщён.

Но всё же положение менялось.

Оставались позади самые критические дни борьбы за город. Войска армии вермахта, штурмовавшие город, были измотаны. Несмотря на то что в руки захватчиков постепенно переходили многие улицы и целые кварталы Сталинграда, начинали угасать как сама сила их ударов, так и наступательная энергия.

Как раз в эти дни, когда всё затихало и немного приходило в себя после пронёсшейся здесь железно-огненной бури, случилось событие, которое раз и навсегда всё изменило для Ивана в этой битве за родной город.

Ночью его отделение разместилось в подвале разрушенного дома. От строения только и остался полуразбитый фундамент да подвал, от которого они прорыли ходы сообщения, соединив их с общими окопами. Спать смогли упасть где-то ближе к четырём утра. И вот Иван впервые за последние дни выспался, провалившись в сон, наверное, часов на семь. Неслыханная роскошь.

До этого предельно измотанные солдаты просто засыпали там, где падали. Потом их будили, поднимали на ноги, выводили в окопы. Каждый раз приходилось преодолевать какую-то нечеловеческую усталость.

А когда Иван проснулся, было уже одиннадцать утра.

Кто-то из бойцов копошился в углу подвала. Но Иван проснулся не от этого. Его разбудили голоса, доносившиеся сюда со стороны ходов сообщения. Там о чём-то громко говорили. Слышался смех.

Также доносилось что-то такое, отчего начинало бешено бухать сердце. На него накатило что-то необъяснимо волнующее. Со сна он никак не мог разобрать.

Вскочив, Иван быстро привёл себя в относительный порядок и вышел. Вокруг по ходам сообщения сновали бойцы. Иван приблизился к группе обступивших кого-то солдат.

Он услышал, как бывший тут же старшина зычным голосом обратился к солдатам:

– Так что принимай, бойцы, пополнение!

Кто-то бойко отозвался:

– Да уж мы-то как рады!

Раздался дружный хохот, потом кто-то добавил:

– А что, мужики-то совсем кончились? Таких красавиц нам прислали!

Бойцы расступились, и Иван увидел сначала Зину, а потом сразу за ней Олю!

От неожиданности Иван застыл на месте как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от Ольги. Бойцы, бывшие тут вокруг, засмеялись. Кто-то громко выдал:

– Ещё один сражён на месте в самое сердечко!

Охримчук обратился к Ивану:

– Знакомься, Волга, это Зинаида, наш новый ротный фельдшер. А это… – Николай не успел договорить.

Иван бросился вперёд и, обняв Ольгу, начал целовать её в губы, в щёки, в нос, в глаза. У Оли из глаз брызнули слёзы.

Вокруг все умолкли. Лишь один из стоявших рядом остряков протянул:

– Вот это я понимаю, боевой напор. Товарищ младший сержант, вообще-то у нас так не принято знакомиться с девушками, но вам – можно.

– Здравствуй, Ваня, – улыбалась Зина.

Перебивая поднявшийся было общий смех, Иван ответил старшине:

– А это моя Оля!

– Ну дела… – только и протянул Охримчук.

И Дед уже деловито подгонял всех, теснил собравшихся, уводя их подальше в сторону, взяв под локоток и Зинаиду.

Они продолжали стоять обнявшись. Ольга прижалась к Ивану мокрой от слёз щекой.

Покусывая губы, она торопливо и нервно говорила, словно не желая дать возможности Ивану что-то ей возразить:

– Я теперь в вашей роте санитаром буду. А Зина – фельдшером. Это всё Зина устроила. Обо всём договорилась. Она давно в Сталинград хотела, на передовую. А я – с ней. У вас ведь нехватка сильная медработников. Она ловко всё так сделала, чтобы мы с ней вдвоём в твою часть попали. Будем раненых сопровождать на левый берег. Потом возвращаться. И опять… Видишь, родной мой, я же говорила, что мы будем вместе.

Она пугалась того, как Иван смотрел на неё. Прижимал к себе и молчал. В госпитале она и не успела разглядеть, как сильно он изменился.