Журнал «Юность» №07/2024

Журналист, специализируется на культурной и социальной тематиках. Автор нескольких книг: исследования нескольких поколений священнических семей «Поповичи», сборника рецептов соусов и десертов «Соусы Манюшес». И повести «Дневник неофита: исповедь новичка», опубликованной под псевдонимом Манюшес.

Обет

Кто-то постучал в окно твердой рукой. От неожиданности Валентина подскочила и рванула посмотреть на гостя. И только сделав несколько шагов, вспомнила, что последние годы не живет «на земле» и что, скорее всего, это под порывом ветра дрогнули ветки ближайшего дерева.

Так оно и было.

«До меня доросло-дотянулось», – подумала Валентина, выглянув на улицу, где шквальный ветер гнул деревья в разные стороны, рвал в клочья ветки, попутно приворовывая с балконов сохнущую на веревках одежду. Скатав из добычи причудливые фигуры, он что есть мочи пинал их по земле, гонял по воздуху.

«Пришли грозы с угрозами. Рановато для вальпургиевой ночи», – прошептала она в окно, стараясь сосредоточиться на загогулинах от стекавших по стеклу ручейков. Провела по следу пальцем. И по следующему. Ей удалось ненадолго отвлечься, но главная, вернее единственная мысль последних недель быстро вернулась. «Сына надо спасать».

Она ушла вглубь комнаты. Там у стола стоял одинокий стул, зато прикрытый настоящим домотканым ковриком. Сев, привычно провела рукой по столешнице, ощупывая – не осталось ли крошек на развод тараканов.

Тараканов у нее отродясь не водилось, но привычка проверять поверхности появилась во время жизни в студенческом общежитии при театральном институте. Там Валентина стала обладательницей совершенно ненужного ей знания, что в мире существует семь с половиной тысяч тараканьих видов. Столько в общаге не развели, но увиденного разнообразия хватило на всю жизнь.

О том, что она станет актрисой, Валентина знала с восьми лет. Вместе с ней это знали мама, папа, бабушка, крестные и все жители ее родного города. Однажды она увидела в телевизоре Людмилу Гурченко, которая рассказывала, как в шесть лет пела и танцевала перед оккупантами за еду. И что, окончив школу, поехала в Москву поступать во ВГИК, чтобы отточить эти умения. Тут же, безо всякого перехода, актриса продемонстрировала свои таланты.

Сама того не ведая, Людмила Марковна в мгновение ока определила судьбу Валентины. Что значит оккупанты, девочка не знала, но по интонациям актрисы догадалась: слово не очень хорошее, значит, его можно сразу выкинуть из головы (так она поступала со всей ненужной информацией). А вот название места, куда нужно попасть, чтобы походить на Гурченко, требовалось сохранить в памяти.

Валентина повернулась к бабушке:

– Хочу ВГИК!

– Во ВГИК. Правильно говорить: хочу поступить во ВГИК, – нимало не смущаясь нелепости детского плана, поправила ее бабушка.

– Хорошо. Во ВГИК. Чтобы стать актрисой, я хочу поступить во ВГИК.

В оставшиеся до выпускного девять школьных лет, куда бы Валентина ни приходила, она первым делом сообщала, что поступит во ВГИК. Если слушатель ограничивался кивком, умолкала, а если начинали расспрашивать, охотно отвечала, что это такое место в Москве, где девочек превращают в актрис, похожих на Гурченко.

С ней никто не спорил. Одним были безразличны ее мечты, другие, предпочитая не расстраивать ребенка, не рвались доказывать абсурдность замысла. Третьи же, видя упорство девочки, думали – чем черт не шутит. Недурна собой, музыкальна, голос хоть и негромкий, но не противный. Глядишь, и впрямь актрисой станет.

Попасть во ВГИК оказалось на редкость просто и сложно одновременно. В первый год Валентина не поступила. На самом деле она и не думала поступать. Абсолютно уверенная, что преподаватели начнут ее переделывать в Гурченко, как только увидят перед собой необычайно одаренную девушку, она приехала в Москву к началу занятий, то есть к 1 сентября. И страшно удивилась, когда охранник не позволил ей зайти внутрь. Потом, правда, сжалился и подсказал с начала весны следить, когда начнутся прослушивания будущих актеров. И готовиться к ним.

Домой возвращаться – только позориться. Да и осмотреться показалось нелишним, знакомства среди звезд завести, поэтому Валентина, с подсказки того же охранника, устроилась работать в буфет столичного театра. Но сколько она ни высматривала, ни одного артиста, особенно звезды, не заметила.

Не выдержав, пожаловалась напарнице на неудачу.

– Так у них свой буфет. Вернее, столовая. Внутри. Ты, что ли, не видела за костюмерными, сбоку от малого зала, узкий коридорчик? Пройдешь его насквозь, и ты на месте.

Так Валентина узнала, что буквально в нескольких метрах от буфета для зрителей мимо протекает совсем другая жизнь.

В столовую приходили и рабочие сцены, и режиссеры. Некоторые забегали по два раза, кто-то брал еду на ужин.

Валентина проводила в столовой все свободное время. Сначала ее не замечали. Привыкнув, стали улыбаться, останавливались поболтать. И она продолжала сидеть часами с чашкой чая или кипятка, если на пакетик заварки не хватало денег.

Вскоре она поняла, что чаще других возле нее задерживается среднего возраста мужчина невнятной внешности. Она бы на него внимания не обратила, но однажды услышала, как перед ним лебезит актриса.

Валентина была девушкой сообразительной и догадалась, во-первых, выяснить, что это худрук театра, и во-вторых, просчитать выгоду от его ухаживаний.

В марте они с Андреем поженились, а в августе Валентина сообщила родителям, что она, как и планировала, поступила во ВГИК. О муже, его должности в театре и участии в поступлении она не то чтобы умолчала, просто забыла.

Учиться оказалось трудно. К заданному Гурченко эталону она не шла, скорее ползла по-пластунски. К тому, что студенты не умели правильно двигаться и говорить, преподаватели оказались готовы – тому и учили. От остальных студентов Валентина отличалась отсутствием насмотренности и начитанности, поскольку она никогда не смотрела серьезных фильмов, считая их скучными, а от открытой книги ее клонило в сон.

Так что в институте Валентине приходилось не только учиться наравне со всеми, но и догонять других. Не раз она думала сдаться и забрать документы, но продолжала учиться из чистого упрямства и по вредности характера. Тем более что преподаватели не выгоняли, терпели ее.

Муж помогать отказался. Его не прельщал удел Пигмалиона, да и его Галатее не хватало не только лоска. За богато одаренной внешностью жены Андрей не сразу разглядел непритязательность ее внутреннего мира. Заметив же, вместо того чтобы помочь и направить, отстранился во всем, кроме секса. И даже спать перебрался в другую комнату.

За окном снова раздался жесткий стук. Не обращая на него внимания, Валентина двинулась на кухню. Скучно осмотрев полку с чаем, вздохнула и полезла за штопором. От этого простого действия свет на кухне стал ярче, а жизнь интереснее. Налив треть стакана, она вернулась в комнату.

До диплома Валентина не доучилась, поскольку забеременела, хотя они с Андреем оба предохранялись. Она ходила на занятия до последнего и все же не успела: в день, когда однокурсники готовились к первой читке дипломного спектакля, скорая увезла ее в роддом.

Несмотря на то что роды прошли быстро, а новорожденный мальчик и мама чувствовали себя хорошо, Валентина не нашла в себе сил сразу выйти на сцену. Пришлось оформлять академ, а потом и вовсе забрать документы: в недрах театральной столовой Андрей обнаружил новую буфетчицу, мечтающую стать актрисой, и сообщил, что планирует привести ее домой.

Валентина выслушала новость и не заплакала – ее кумиру это вряд ли понравилось бы. Слезы Людмила Марковна проливала только в кадре – искусственные, считая, что по-настоящему горевать надо дома, когда никто не видит. На горевать времени не было.

Валентина вернулась на малую родину. Ребенка отнесла бабушке, а документы – в местный театральный вуз. Бабушка не слишком обрадовалась перспективе оказаться в няньках: ее жизнь без правнука была и интересной, и интенсивной. Тем не менее она согласилась присмотреть за «мальчишкой» на время дипломного спектакля.

Театральные преподаватели обрадовались еще меньше и оказались куда несговорчивее, чем бабуля. Скучно глянув на ее документы, сахарновежливый декан предложил Валентине восстановление с потерей года.

Выбора не было. Вспомнив, что она – актриса и наследница великой Гурченко, Валентина разыграла сцену радости, хотя в голове до шума в ушах билась тревога – как уговорить бабушку сидеть с правнуком дольше запланированного.

Согласие Валентина получила неожиданно легко. Правда, с условием найти отдельное жилье. Бабушка не хотела, чтобы ее критиковали за то, чем она кормит малыша, во что одевает и как с ним общается. Либо она делает все по-своему, либо готова вернуть «дитя прямщаз». Сказала и ухмыльнулась в удивленное лицо внучки. Дескать, какие наши годы, мы еще и не на такое способны.

Снова начав учиться, Валентина практически перестала видеть сына: она бесконечно что-то смотрела, читала, репетировала, а квартиру нашла на другом конце города. Но приезжать старалась всегда с подарками и оставалась поиграть с подрастающим ребенком, хотя, что скрывать, это оказалось ужасно скучно. В институте было куда интереснее: там назревал роман с художественным руководителем курса, о неприступности которого постоянно ходили слухи.

Валентина усмехнулась мыслям и сделала глоток. Вино оставило на языке приятную терпкость, похожую на воспоминания о том времени.

В последнем семестре роман таки приключился, поэтому никого не удивило, что Валентина получила роль Софьи Фамусовой в «Горе от ума» в дипломном спектакле. А после него – приглашение в труппу Драматического театра города.

Она переехала в центр, где у мастера был шикарный по местным меркам коттедж в два этажа. На первом гостиная, кабинет хозяина и кухня, на втором три комнаты. «Самое время забрать сына», – думала Валентина, с содроганием оттягивая момент, насколько возможно. Собравшись, поехала.

Сын устроил истерику. Она привыкла к его радостной улыбке при каждой встрече и не подозревала, что он может так долго и отвратительно визжать. «Не хочу уезжать с тетей! Не хочу на машину! Не хочу большую комнату! Хочууууууу… ки».

С огромным трудом Валентина разобрала, что он хочет жить у бабушки. Растерянно посмотрела на нее.

– Оставляй, – вздохнула та. – Только приезжай почаще, иначе забудет и проблем не оберешься. Валентина стремительно поднялась с колен и, поклявшись быть часто, позорно сбежала. Придушив легкое расстройство и жалость к себе в зародыше, она порадовалась свободе: можно погрузиться в искусство.

Погружение вышло не сразу. Пришлось переждать и перетерпеть пересуды, неприязнь, отсутствие даже небольших ролей из разряда «кушать подано» и каверзы старожилов.

Муж поддерживал, объяснял, наставлял, выводил в свет. Она покорно ходила, но после столичных приемов тихонько посмеивалась над усилиями местной знати казаться важной и респектабельной.

Мужу она во всем доверяла и рассказывала все-все, кроме одного: о сыне Валентина сказать не могла. Не боялась или волновалась, просто не могла. И навещала их с бабушкой крайне редко, одновременно боясь очередной истерики и не понимая, как объяснить мужу, откуда взялся подращенный мальчик. Через некоторое время одна за другой пошли роли, и Валентине стало не до ребенка или старушки. Она как-то не сомневалась – им живется замечательно.

С ролями пришли панические атаки. Начались они после того, как во время репетиции «Грозы» ее, игравшую Катерину, кто-то столкнул с «обрыва». Хорошо, что внизу лежали маты, иначе Валентина навечно осталась бы калекой.

Через неделю она ждала своего выхода на сцену, в этот момент кто-то сзади прошептал: «Ты сейчас обосрешься». Прошептал и исчез. Она не подала виду, что услышала, не позволила смеяться над собой, потому что внутри нее перед оккупантами пела и плясала Люся Гурченко. Но панические атаки появились. И Валентина обнаружила отличное средство для снятия атак – алкоголь.

Она отправилась на кухню, чтобы долить стакан, и обнаружила, что вина в бутылке осталось на донышке. Значит, пора заканчивать с воспоминаниями: без поддержки красного картина выходила неприглядной.

Четыре года назад бабушка умерла. Валентина не была на похоронах, ей о них никто не сообщил: в бабушкином мобильнике ее номер был сохранен под инициалами. Никому и в голову не пришло, что так можно обозначить единственную внучку.

Узнала она, случайно увидев сына в торговом центре: он стоял у входа в зал букмекерской конторы и жалобно умолял охранника пропустить. Увидев ее, обрадовался:

– Доброго времени суток, тетя! Давненько вас не было видно. Бабуля помереть успела, – ядовито пропел он, с явным удовольствием наблюдая, как Валентина бледнеет от ужаса и горя.

Сын оказался похож на нее, по крайней мере смекалкой. Просчитав выгоду, он мгновенно изменил выражение лица на сочувственное и произнес скользко-услужливым голосом:

– Денег не одолжите ли? Зарплату я на похороны потратил, до следующей еще неделя, а мне даже хлеба не на что купить. Голодаю, вот и решил попытать счастья.

Денег Валентина дала, а к ним бумажку с адресом, приглашая заходить «в любое время». За эту минутную слабость и годы игнора сына и бабушки она расплатилась сполна, узнав, что сын нигде не работает и не учится. И что любые деньги оставляет у букмекеров, делая ставки на все подряд: от состязаний в стрельбе из лука до угадывания, какая команда выиграет в финале КВН.

И хотя память подло подсовывала следующие годы один за другим, остальные воспоминания Валентина засунула в самый дальний и пыльный уголок сознания, предварительно скомкав их. Если ничего изменить нельзя, какой смысл в сотый раз вспоминать безобразные истерики сына или холодный, короткий разговор с мужем, после которого она стала обладательницей новенького развода и жилья на окраине.

Она поселилась в свежепостроенной пятиэтажке, в «однушке» на третьем этаже, главные роли внезапно кончились, зато сын продолжал появляться с завидной постоянностью два раза в месяц – в аванс и получку.

Она пыталась разговаривать. Ее доводы он парировал бесконечным повторением мантры: «Последнее время я был в проигрыше. Значит, скоро обязательно выиграю и все верну». Уговаривала пойти к психологу, лечь в больницу, предлагала пройти реабилитационную программу. В обмен на деньги он соглашался на все. Взяв, исчезал до следующей зарплаты.

Валентина попробовала молиться. Это оказалось скучно и муторно. Бросив, ощутила облегчение. Съездила к красивой женщине с неприятными глазами за заговором и после проведения обряда заметила, что из дома начали пропадать вещи. В полицию она не обращалась, догадавшись, что сын каким-то образом сделал дубликат ключей. Сменила замок.

«Может, дать обет?» Мысль была странной, диковатой. Мелькнув, она вроде и ушла, но не отпускала, томительно присутствуя на задворках сознания. Валентина не была религиозна, она не особо верила в чудеса, которые совершаются по прихоти некого божества, но ее душа и тело требовали действий.

Снова подошла к окну. Ветер утих, но дождь сменил снег. «Будет гололедица», – машинально отметила Валентина. «Хорошо, положим, обет. Но на сколько отказываться? Навсегда – это уж слишком. Может, на неделю, максимум две? И от чего? Так, чтобы ощутимо и переносимо одновременно?» – думала она, пришептывая.

Тоскливо огляделась. Можно было перестать надевать украшения, но она и без того практически ничего не носила. Не покупать одежду тоже не подойдет, она давно не следит за модными тенденциями. Сладкое Валентина не любила, театральные премьеры давно не посещала. Попробовать заняться спортом? Она вздрогнула, представив себя в зале фитнеса. Перестать есть колбасу? Жертва показалась чрезмерной.

Посмотрев вокруг, Валентина заметила пустой бокал.

Мысль не пить она отмела, даже не начав ее думать. Во-первых, как скоротать вечер без единственного удовольствия? Во-вторых, она и не пьет вовсе: пара бокалов вина на ужин – слишком мало, чтобы от них отказываться. Если перестать пить, есть колбасу и смотреть телевизор, тогда можно завернуться в белую простыню и ползти в сторону кладбища, как советовал поступать школьный военрук, если случится ядерный взрыв. И сколько не пить? Два-три дня в неделю? Максимум четыре.

Пожалуй, оставлю как есть, подумала Валентина, хотя внутренний голос зудел – выбор очевиден. И услужливо подсказал, что стоит пойти в церковь – обсудить этот вопрос со священником.

«А если не выдержу?» Открыв поисковик, облегченно выдохнула. Оказывается, хитромудрая церковь предусмотрела подобное и заранее предупредила, что простит. Надо только прийти в храм и попросить священника прочесть тебе молитву из специального молитвенника. И все, договор с Богом разорван.

Официальное разрешение нарушить обещание взбодрило, так что Валентина еще долго не могла уснуть, хотя и договорилась сама с собой утром отправиться в храм.

Проснулась она от ломоты во всех частях невыспавшегося тела и некоторое время уговаривала себя перенести встречу. Тем более что в церкви ее никто не ждал. Победу одержали все те же вредность и упрямство. Пошла.

За ночь снег с дождем образовали каток. По скользкому нечищеному, местами присыпанному песком льду она перемещалась уточкой. С трудом, но добрела. Центральная площадь хранила следы попыток каждого следующего мэра придать ей современный вид.

Слева высился остов недостроенного скалодрома для подростков, по центру в псевдостаринном особняке нарумяненные девушки предлагали кофе, сваренный «по старинной русской технологии в самоваре». И во всю стену древней крепости тускнело электронное табло – подарок городу последнего градоначальника. Лишь однажды на нем зажглась надпись «Росия – великая наша страна», но через пять минут под хохот заметившей опечатку толпы пропала навсегда.

Перемены не коснулись только единственного в городе подземного перехода. Сколько себя помнила Валентина, возле лестницы мужик, сдвинув несколько ящиков, торговал салом «на вес», рядом вечная старушка разложила вязаные цветы – символ любовной тоски, которую хорошо бы заткнуть за плюшевый коврик с мишками. Коврика Валентина не имела, но пообещала себе, как обычно, на обратном пути купить букетик из крашеного удушливого поролона. Дальше торговали «импортом», предлагая примерить «прям здесь, а я вас полотенчиком загорожу».

Вышла наверх с другой стороны. У ворот церкви вечная нищенка неумело дергала коляску, второй рукой она неловко прижимала к себе плотно увязанный куль, символизирующий младенца, с пришпиленной к нему бумажкой с печатью – будто бы выписку из его истории тяжелой болезни. И здоровый малыш давно задохнулся бы от тряски в этом тряпье.

А чуть в стороне толпа: два мужика жуликоватого вида предлагают подержать белых голубей. Толпа восторженно ахает, ухает вместе с ошалевшими птицами. Взял голубя в руки – плати. Но, кажется, никто не сердится на эту уловку. Тут же суетился остроглазый паренек. «Карманник, наверное». Валентина немного воспрянула от мысли, что это не ее сын.

В церкви батюшка внимательно смотрел на нее, но, кажется, не слушал, а припоминал, где мог ее видеть. На всякий случай Валентина не стала представляться: может, он приятель ее бывшего мужа и они потом станут обсуждать, как она приходила.

Батюшка, как оказалось, слушал:

– Вы все правильно сделали. Не пить, даже такую малость, – очень хорошее решение. Я не гадалка, предсказать, что от этого ваш сын перестанет делать ставки, не могу, но польза от жертвы Богу бывает всегда.

Втайне надеявшаяся, что священник высмеет ее замысел, Валентина понурилась.

– Сколько?

– Нисколько не пить, ни капли.

– Я имею в виду, сколько времени.

– Знаете, – через паузу ответил священник, – через десять дней начнется Великий пост – это прекрасный повод выполнить задуманное. И хорошо бы попоститься одновременно… – Встретив ее полный ужаса взгляд, засмеялся: – Ладно, ладно! Я все понял. Считайте, ничего не говорил, хотя и неправильно это.

Он встал, и Валентина поняла – время аудиенции вышло. Машинально стала искать в сумке очки, но ей все время попадался паспорт. Выудила из карманов рекламку пирожков и комочки чеков. Зачем-то достала и вновь убрала кошелек. Она не знала, нужно ли давать деньги за консультацию и сколько.

– Если будет невмоготу, приходите.

Оказывается, он все это время стоял рядом.

– Невмоготу?

Она почему-то не ожидала такого слова.

– Ну да. Вдруг тяжело станет. Или просто приходите.

Батюшка помахал в воздухе рукой над ее головой и ушел. «Перекрестил, – догадалась Валентина. – Теперь уж точно придется выполнять обещанное».

О своем решении не пить Валентина рассказала единственному приятелю, с которым они субботними вечерами ходили в кино, прихватив бутылку и пару стаканчиков. Он засмеялся не зло, но ехидно:

– Так ты теперь собираешься трезво оценивать современный кинематограф?