Послание из ада (Одержимая)

ПРОЛОГ

Было очень холодно. Ледяной ветер шевелил волосы. Он свистел в оконных ставнях, гремел отставшей жестью на крыше. От сырости, царящей вокруг, кожа покрывалась холодной, липкой испариной. Все тело сотрясалось, как в ознобе, и невозможно было справиться с предательской слабостью.

«Должно быть, это и есть травматический шок», – подумала она. Еще никогда ей не приходилось испытывать ничего подобного. Ощущение было таким, словно она попала в преддверие ада – своего рода комнату ожидания, где ничто уже не может испугать, потому что страх составляет основу, суть этого места.

Значит, поняла она, вовсе не страх за свою жизнь, а какой-то могучий инстинкт заставлял ее двигаться, ползти вперед, превозмогая боль. Неструганые, плохо пригнанные доски пола царапали ее истерзанное тело, занозы впивались в кожу, но она знала: если бы не было этих щелей и трещин, ей не за что было бы ухватиться.

Сломался ноготь. Боль остро пронзила тело.

Но это не казалось важным. Все свое внимание она сосредоточила на том, что действительно имело значение. Вытянуть руку вперед. Нащупать трещину в полу. Подтянуться. Теперь другую руку… Снова ухватиться за что-нибудь и ползти, ползти вперед, как бы больно ни было.

Движения ее давно стали почти автоматическими. Руку вперед. Зацепиться. Подтянуться. Теперь другую… Черт, еще один ноготь!.. Снова вперед, и так без конца. Время словно остановилось. Все как будто остановилось, и только она продолжала медленно ползти.

Выброшенная вперед рука неожиданно нащупала пустоту. Некоторое время она шарила перед собой и только потом поняла, что находится на верхней площадке лестницы.

Лестницы!..

Одной мысли о том, что придется ползти вниз по ступеням, задевая за них избитым телом, было достаточно, чтобы заставить ее содрогнуться. С распухших губ сорвался тоненький, жалобный звук, похожий на писк новорожденного щенка.

Она знала, что будет больно. Больно, больно, все время, без перерыва.

И она не ошиблась.

Лестница все никак не кончалась. Силы изменили измученной женщине, и она мешком скатилась со ступеней вниз, до крови прикусив язык. Лестница осталась позади, женщина, негромко всхлипывая от боли, растянулась на щербатом кафельном полу, от которого остро пахло плесенью, мочой и какой-то кислятиной.

Должно быть, она ненадолго заснула – или просто потеряла сознание. Она не знала, хорошо это или плохо, но после этого краткого отдыха она снова смогла двигаться, пусть только ползти, но все же… До этого странного полузабытья парализованные нечеловеческой усталостью руки и ноги отказывались ей повиноваться. Едва придя в себя, она сразу почувствовала, что все тот же могучий инстинкт толкает ее дальше.

«Я должна, должна двигаться!..» – мысленно приказала она себе.

«Да, ты должна…»

Кажется, один раз она уже слышала этот незнакомый голос, внезапно прозвучавший у нее в мозгу. Скорчившись на полу, она несколько секунд размышляла о том, что бы это могло быть. Но долго лежать в таком положении ей было трудно – боль в боку с каждой секундой становилась все сильнее, все невыносимее. «Должно быть, – подумала она, – у меня сломано ребро».

«Три ребра, – поправил тот же голос. – Одно из них пронзило легкое, но это пустяки. Сейчас не это главное. Слушай меня внимательно, Холлис… Ты обязательно должна двигаться. Ради всего святого, не останавливайся! Через несколько минут по улице пройдет человек. Если к тому времени ты не выберешься наружу, тебя найдут не раньше завтрашнего вечера».

«Как странно!.. – удивилась она. – Оказывается, голос знает, как меня зовут!»

«…А завтра вечером будет уже слишком поздно, Холлис!»

«Да, – подумала она, – завтра вечером будет, наверное, уже слишком поздно».

«Ты хочешь жить?»

Хотела ли она? Холлис казалось, что да. И вместе с тем она понимала, что это будет совсем другая жизнь, нисколько не похожая на ту, которую она вела до сих пор. Вряд ли ее вообще можно будет назвать жизнью. Нет, черт побери, она должна жить! Жить хотя бы для того, чтобы…

«…Отомстить?»

«Нет. Дело не в мести – в справедливости».

Скрипнув зубами, Холлис с трудом перевернулась на живот и снова – дюйм за дюймом – поползла вперед. Она была совершенно уверена, что движется в нужном направлении, но тут ее пальцы наткнулись на стену.

О дьявол!..

Несколько мгновений она лежала неподвижно, напряженно прислушиваясь. Вскоре ей стало казаться, что она различает шум уличного движения. Этот звук был ее единственной путеводной нитью, единственной возможностью выбраться наконец из полуразрушенного старого здания.

Подтянувшись на руках, она медленно поползла вдоль стены в ту сторону, откуда донеслось приглушенное урчание моторов и шелест шин.

Внизу было еще холоднее. Очевидно, в старом доме давно не осталось ни дверей, ни целых стекол, и ветер гулял в нем как хотел, поднимая удушливую пыль и хлеща вздрагивающее тело женщины словно бичом.

«Держись, Холлис, осталось совсем немного!» – сказал голос.

«Почему бы тебе не позвонить в полицию или в «Службу спасения», раз ты такой умный?» – раздраженно подумала Холлис. Впрочем, от собственного разыгравшегося воображения нельзя требовать слишком многого.

«Ты уже почти у выхода, Холлис».

Ее саднящие пальцы наткнулись на дверной порог, за ним – разбитая бетонная ступенька. К счастью, только одна – еще одной лестницы Холлис бы не вынесла.

Решительно стиснув зубы, она перевалилась через порог и сползла со ступеньки на дорожку. Она была на улице, и ледяной, пронизывающий ветер накинулся на нее с новой силой. Холлис не почувствовала холода, потому что дорожка перед крыльцом оказалась засыпана крупным гравием с острыми краями. Холлис старалась не думать о боли. Главное, дорожка вела ее к улице, к спасению.

Во всяком случае, она надеялась, что попадет именно на улицу, а не в какой-нибудь глухой, темный переулок, где даже днем почти не бывает прохожих.

«Еще немного, Холлис, и ты спасена! Последнее усилие, ну!..»

Спасена?.. Только сейчас ей пришло в голову, что на оживленной улице она запросто может оказаться под колесами мчащегося автомобиля, и все же это было лучше… нет, не лучше, а просто предпочтительнее, чем медленная смерть от потери крови или переохлаждения где-нибудь на задворках между мусорными баками.

«Он уже совсем близко. Потерпи, через пару минут он увидит тебя!..»

Не успела Холлис спросить, кто должен ее увидеть и почему, как совсем рядом раздалось изумленное восклицание и торопливые шаги, которые быстро приближались.

– Пожалуйста… – услышала Холлис свой собственный голос, который показался ей чужим, таким хриплым и слабым он был. – Пожалуйста, помогите!..

– Да-да, теперь все будет хорошо. – Мужской голос, раздавшийся над самой ее головой, звучал испуганно, и все же Холлис расслышала в нем сострадание. Шершавые сильные пальцы, показавшиеся ей горячими, как раскаленное железо, коснулись ее плеча.

– Сейчас приедут медики, потерпите немного, – сказал мужской голос. – Я укрою вас своим пиджаком. Вы совсем замерзли!

Холлис пробормотала в ответ несколько слов благодарности и уронила голову на согнутую руку. Она очень устала. Смертельно устала.

«А теперь поспи, Холлис».

Пожалуй, подумала она, засыпая, лучшего предложения ей давно не приходилось слышать.

Пощупав пульс и убедившись, что лежащая на асфальте женщина еще жива, Сэм Льюис закричал в сотовый:

– Ради бога, поторопитесь! Она… ей очень плохо. Боюсь, она потеряла слишком много крови… – Его взгляд невольно скользнул вдоль кровавого следа, протянувшегося до самых дверей заброшенного старого здания. Дежурный «Службы спасения» продолжал задавать какие-то уточняющие вопросы.

– Я понятия не имею, что произошло, – резко перебил Сэм. – Я знаю только одно: я наткнулся на раненую женщину, которой срочно нужна помощь. У нее все тело в синяках и ссадинах и… и на ней нет никакой одежды. Вероятно, ее изнасиловали. Я что-то не… О боже! У нее нет глаз!.. Нет, нет, совсем нет. Кто-то выколол ей глаза!..

1

1 ноября 2001 года, четверг

– Ей это не понравится. – В голосе Энди Бреннера звучало беспокойство. Было совершенно очевидно, что он не одобряет намерений своего приятеля, но Джон Гэррет не обратил на это внимания. Бесцеремонно отодвинув Энди в сторону, он вошел в небольшую, совершенно пустую комнатку, отделанную звукоизолирующими панелями.

– Я ей сам все объясню, – отмахнулся он, глядя на широкое стекло с односторонней прозрачностью, занимавшее почти всю дальнюю стену. За стеклом было еще одно помещение.

Там стоял ободранный стол и несколько казенного вида стульев. За столом сидели три женщины. Две из них лицом к стеклу, в их позах было что-то такое, от чего казалось, будто они крепко прижались друг к дружке. На самом деле они даже не держались за руки. Та, что выглядела моложе, была в черных очках в толстой оправе, какие носят слепые. Она сидела очень прямо, почти не касаясь спинки стула, а ее тонкие, бледные руки неподвижно лежали перед нею на столе. Вторая женщина то и дело на нее поглядывала. В ее взгляде читались беспокойство и страдание.

Третья женщина сидела спиной к стеклу, и нельзя было видеть ее лица. Просторная фланелевая рубаха скрывала ее фигуру, но если судить по волосам – темно-рыжим, пушистым, похожим на невесомое облако, – она была скорее худой, почти тощей.

Энди протяжно вздохнул.

– Я не скандала боюсь, – сказал он. – Лейтенант только делает вид, будто Мэгги – такой же коп, как и остальные, однако всем в участке отлично известно: мисс Барнс всегда получает то, что захочет, и очень быстро. Мэгги много раз предупреждала, что, когда она допрашивает потерпевших, ей никто не должен мешать.

– Но как она узнает, что мы за ней наблюдаем?

– Узнает, можешь не сомневаться.

– Но как?! – повторил Джон. – Если я нажму вот эту кнопку, мы будем слышать все, что она говорит, но она-то не сможет нас услышать. К тому же с той стороны нас не видно… Так как же она узнает, что мы здесь?

– Не спрашивай меня – как. Просто узнает – и все. – Увидев, что Джон шагнул к стеклу, Энди вновь сокрушенно вздохнул. В другой ситуации он бы ни за что не нарушил служебную инструкцию, но Джон Гэррет принадлежал к тому типу людей, которые умеют добиваться своего. Сказать ему «нет» было совершенно невозможно.

Прежде чем Энди успел придумать новый довод, который помог бы ему убедить приятеля, Джон нажал кнопку, и в комнате зазвучал негромкий, на удивление приятный женский голос:

– …Поверьте, Эллен, я хорошо понимаю, как вам сейчас тяжело. Если бы я могла, я бы ждала, сколько нужно, чтобы…

– …Чтобы я могла прийти в себя? – Женщина в черных очках сухо и коротко рассмеялась. – Боюсь, мисс Барнс, вам пришлось бы ждать слишком долго. Мой муж уже давно ночует на диване в гостиной, а сын пугается одного моего вида. Даже в своей комнате я не могу сделать ни шага, чтобы не налететь на стол или кресло. Сестре приходится готовить на всю мою семью и одевать меня каждое утро…

– Но, Эллен, ведь я только рада помочь! – вмешалась сестра, но ее голос звучал устало. – И Оуэн спит в гостиной только потому, что ты так захотела.

– Ты отлично знаешь, что дело не в этом, Линдси! – В голосе Эллен зазвучали истерические нотки. Ее руки, до этого неподвижно лежавшие на столе, пришли в движение; она то сплетала пальцы, то сжимала кулаки. – И я не могу его винить! Я знаю – ему противно прикасаться ко мне после того, что случилось!

Мэгги Барнс перегнулась через стол и накрыла ее руки ладонью.

– Выслушайте меня, Эллен… – сказала она. Голос ее по-прежнему звучал негромко и мягко, но теперь в нем появился какой-то новый, властный, почти гипнотический ритм. – Того, что сотворил с вами этот негодяй, уже не исправишь, но вы не должны сдаваться. Не дайте ему уничтожить вас! Вы слышите меня? Не позволяйте ему взять над вами власть. Вы же не хотите, чтобы он победил?

Слушая ее, Джон непроизвольно наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то неодолимому, могущественному, странно убедительному, что звучало… нет, даже не в словах, а в интонации, в неуловимых обертонах и модуляциях ее по-прежнему тихого голоса. Ему казалось, что он уже когда-то слышал что-то подобное. Быть может, в далеком детстве, когда мать пела ему колыбельную, или во сне, в странном волшебном сне, который развеялся с приходом утра, оставив после себя лишь накрепко засевшую в памяти мелодию…

Эллен слегка подалась вперед, и ее напряженная спина чуть заметно обмякла.

– Я… не хочу вспоминать, – прошептала она. – Пожалуйста, не просите меня. Я… Я не могу!

– Я вас понимаю, Эллен, но у меня нет другого выхода. – Сожаление, прозвучавшее в голосе Мэгги Барнс, казалось совершенно искренним. – Мне очень, очень нужны ваши воспоминания. Любая, самая незначительная деталь может оказаться важной. Каждый звук, запах, прикосновение!..

Эллен вздрогнула так, что Джону показалось – он услышал, как лязгнули ее зубы.

– Он прикасался ко мне так, словно… Нет, не могу, не хочу об этом думать! Пожалуйста, не заставляйте меня!!!

– Не заставляйте ее! – эхом повторила Линдси и, в свою очередь, положила руку на плечо сестры. Казалось, она страдает не меньше Эллен.

– К сожалению, это необходимо, – возразила Мэгги спокойно, но твердо. – Полиция не сможет поймать этого ублюдка, пока не станет известно, как он выглядит и где его можно найти. Но хуже всего, что, пока он на свободе, в опасности другие женщины. Вот почему так много зависит от вас, Эллен. Любая деталь, которую вы припомните, может помочь мне создать хотя бы приблизительный портрет этого монстра.

Мэгги внезапно обернулась, и Джон вздрогнул от неожиданности и удивления. На мгновение ему показалось, что Мэгги Барнс смотрит прямо на него, хотя с ее стороны стекло было совершенно непрозрачным. Лицо ее было приятным, хотя и не особенно примечательным. Единственная необычная черта – большие карие глаза, такие светлые, что при определенном освещении они могли показаться желтыми, как у кошки.

И эти глаза смотрели на него в упор. Джон был в этом абсолютно уверен. Он почти физически чувствовал на себе их взгляд.

– Говорил я тебе! – пробормотал у него за спиной Энди.

– Она видит меня, – растерянно произнес Джон, не слушая его. – Интересно, как ей удается?

– Рентгеновское зрение или что-то в этом роде, – буркнул Энди. – Откуда мне знать?!

Этот вопрос и в самом деле его почти не занимал. Энди очень не любил, когда Мэгги на него злилась, а сейчас у нее были для этого все основания.

Тем временем Мэгги снова повернулась к обеим женщинам и сказала ласково:

– Извините, пожалуйста, но мне срочно нужно кое-что сделать. Подождите меня здесь, я вернусь через минуту.

Линдси с упреком посмотрела на нее и наклонилась к сестре, словно хотела поддержать, но Эллен не пошевелилась и не проронила ни слова. У нее был вид человека, который стоит на узком карнизе над пропастью и не может двинуться ни вперед, ни назад.

Мэгги быстро вышла из комнаты, и Джон повернулся лицом к двери.

– Должно быть, она услышала нас, – сказал он неуверенно.

– Чушь! – отмахнулся Энди. – У этой комнаты надежная звукоизоляция. Дело не в этом. Мэгги не слышала нас – она нас почувствовала!

В следующую секунду дверь распахнулась и вошла Мэгги Барнс. К удивлению Джона, она оказалась довольно высокой – насколько он мог судить, в ней было не меньше пяти футов и десяти дюймов. Но относительно ее комплекции он не ошибся. Правда, Мэгги нельзя было назвать худой – она была просто очень хрупкой, изящной, почти бесплотной. Про таких обычно говорят – «эфирное создание». Не одевается ли она в мешковатую, просторную одежду нарочно, чтобы придать себе солидности?

Но когда взгляд его упал на лицо Мэгги, Джон понял, что был не прав, когда счел его ничем не примечательным. Ее правильные, не лишенные приятности, но в общем-то довольно заурядные черты одухотворялись взглядом чуть раскосых, золотисто-коричневых глаз, придававших лицу Мэгги непередаваемое выражение. В нем было нечто большее, чем сострадание, большее, чем просто жалость. Джон назвал бы это сопереживанием, умением поставить себя на место другого, которое – он знал – встречается реже и ценится выше, чем безупречная внешность.

Тем временем Мэгги окинула его с ног до головы быстрым, но ничего не упускающим взглядом (при этом у Джона появилось ощущение, что его подвергли глубокому исследованию) и повернулась к Энди, который невольно попятился назад, словно не прочь был скрыться в толще стены. Но, разумеется, это ему не удалось.

– Энди?.. – голос Мэгги звучал обманчиво ласково.

Прежде чем ответить, Энди, точно отгораживаясь от ее пронзительного взгляда, поднял перед собой обе руки и беспомощно пожал плечами.

– Извини, Мэгги… – Он с беспокойством переступил с ноги на ногу. У Энди был вид школьника, которого перед всем классом отчитывает директор, и Джон, не выдержав, выступил вперед.

– Боюсь, это моя вина, мисс Барнс. Я попросил Энди нарушить правила. Меня зовут…

– Я знаю, кто вы и как вас зовут, мистер Гэррет. – Ее взгляд был прямым, а голос был спокойным и ровным. – Но некоторые правила распространяются и на вас, вне зависимости от того, нравится вам это или нет.

– Дело вовсе не в прихоти, – возразил Джон. – Вы, вероятно, еще не знаете, что я получил официальное разрешение наблюдать за ходом расследования.

Ему стоило большого труда произнести эти слова твердо, чтобы она, не дай бог, не подумала, будто он оправдывается, и это изрядно удивило его самого.

– …И вы решили, будто это дает вам право подглядывать, как несчастная женщина пытается припомнить подробности происшедшей с ней трагедии? – холодно осведомилась Мэгги. – Именно это вы называете «наблюдать за ходом расследования»?

Услышав эти слова, Джон резко выпрямился, но возразить ему было нечего. Несколько мгновений он молчал, не зная, что сказать, но Мэгги, казалось, и не ждала ответа. Выдержав паузу, она ледяным тоном добавила:

– Поставьте себя на место Эллен, мистер Гэррет… Смогли бы вы рассказать, как вас искалечил зверь в человеческом облике, если бы знали, что за вами наблюдают двое совершенно посторонних мужчин?

Это был удар не в бровь, а в глаз. Джон перевел дыхание и ответил:

– Вы правы, и я прошу меня извинить.

– Мне показалось, – вмешался Энди, – ты пыталась установить с ней контакт. Скажи откровенно – мы помешали?

– Да. Пожалуй, да… Я, конечно, надеюсь снова ее разговорить, но у меня такое впечатление, что сегодня мне уже не удастся вызвать Эллен на откровенность.

В ее словах Джону послышался упрек.

– Я еще раз прошу прощения за… за мою ошибку, – сказал он. – Поверьте, я вовсе не хотел вам мешать!

– Очень хорошо. В таком случае вы, наверное, не будете возражать, если я попрошу вас уйти. – Мэгги отступила в сторону и широко распахнула дверь, приглашая… нет, приказывая им обоим немедленно удалиться. Энди вышел из комнаты первым. Джон последовал за ним, но на пороге ненадолго остановился и пристально посмотрел Мэгги в глаза.

– Я бы очень хотел поговорить с вами, мисс Барнс. Если можно – сегодня.

– Вам придется подождать, пока я освобожусь. – Она произнесла это почти равнодушно, но ее глаза продолжали пристально изучать его лицо.

– Я подожду, – сказал Джон.

Холлис проснулась, но продолжала лежать неподвижно. В последнее время ей требовалось время, чтобы вынырнуть из мрачных глубин сна, стряхнуть владевшее ею напряжение и страх и вернуться к реальности.

Впрочем, реальность была почти такой же страшной, как и преследовавшие ее кошмары.

Бинты на глазах, то есть там, где когда-то были ее глаза, уже стали для Холлис привычными. Ей было трудно примириться не с ними, а с мыслью о том, что под повязкой теперь находятся глаза другой женщины. Об их бывшей хозяйке Холлис знала только, что та погибла в автомобильной катастрофе, оставив после себя нотариально заверенную и подписанную донорскую карточку.

Врач, осуществивший пересадку, очень гордился проделанной работой. Он был ужасно раздосадован тем, что Холлис задала ему только один вопрос, который самому хирургу казался второстепенным.

– Какого они цвета? – озадаченно переспросил он. – Знаете, мисс Темплтон, мне кажется, вы не вполне осознаете всю сложность…

– Я все осознаю, доктор, – перебила Холлис. – Я отлично понимаю, как вы гордитесь достижениями современной медицины, благодаря которым у меня появился шанс снова обрести зрение. Да, я знаю, что пройдут недели, может быть, месяцы, прежде чем выяснится, насколько успешной была операция. Но пока мне хотелось бы знать, какого цвета… мои… новые глаза.

– Кажется, они голубые, – сухо ответил врач.

Холдис вздохнула. Раньше ее глаза были карими.

Она была достаточно умна, чтобы понимать – цвет действительно не имеет значения. Главный вопрос заключался в том, будет ли она видеть? Ей казалось, что, несмотря на всю уверенность, звучавшую в голосе хирурга, он не может обещать ей это со всей определенностью.

Врачи, конечно, не сомневались, что все сделано правильно и отторжения не произойдет. Холлис повезло – ее организм был идеально совместим с донорской тканью, к тому же ей постоянно вводили специальные препараты, блокировавшие процессы отторжения и ускорявшие заживление ран. И все же никто не мог дать ей стопроцентных гарантий.

В целом – если не считать глаз – Холлис пострадала не особенно сильно, что было достаточно удивительно. Сломанные ребра уже почти срослись. В больнице ей прооперировали легкое и наложили с полдюжины швов в разных местах. Что касалось множества синяков и мелких ссадин, то они давно зажили, не оставив почти никаких следов.

Ах да, теперь она никогда не сможет иметь детей, но если разобраться, это не так уж страшно. Слепая, эмоционально ущербная женщина с расшатанной нервной системой не годится в матери – в любом случае она вряд ли сумеет воспитать своего малыша душевно здоровым, так что беда невелика.

«Я знаю, что ты не спишь, Холлис».

Она не пошевелилась, даже не повернула головы. Снова этот голос, тихий, но отчетливый. На протяжении тех трех недель, что Холлис провела в больнице, она слышала его чуть не каждый день. Однажды Холлис даже спросила сиделку, кто это приходит и подолгу сидит в палате, но та ответила, что не видела никого, кроме полицейских, которые действительно являлись довольно регулярно и задавали вежливые вопросы, но Холлис им не отвечала.

Впрочем, с этим странным голосом Холлис тоже разговаривала крайне редко. Она вообще старалась больше молчать, ограничиваясь короткими фразами или кивками, когда ее о чем-то спрашивали сиделки или врачи. Она по-прежнему не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы вспоминать о том, что с ней случилось, не говоря уже о том, чтобы обсуждать это.

«Скоро тебя выпишут, – сказал голос. – Что ты собираешься делать?»

– Броситься под грузовик, – холодно ответила Холлис. – По-моему, неплохая идея, как тебе кажется?

Она нарочно произнесла эти слова вслух, чтобы напомнить себе – она одна в палате, и, кроме нее, здесь никого нет. Холлис давно решила, что голос, который раздается у нее в ушах, – просто игра больного воображения.

«Если бы ты действительно хотела умереть, – возразил голос, – ты бы просто осталась в том заброшенном доме».

– Лучше умереть, чем выслушивать банальности от собственного больного воображения! – фыркнула Холлис. – Впрочем, я, наверное, сплю – сплю и вижу очередной идиотский сон. Точнее, слышу…

«Тебе лучше знать».

– Безусловно, мне лучше знать. Постой-ка, а может быть, я просто сошла с ума?

Вместо того чтобы ответить, голос спросил:

«Скажи, Холлис, если бы у тебя были глина или пластилин, что бы ты вылепила?»

– Ну надо же! – возмутилась она. – Не хватало еще, чтобы собственное воображение проводило со мной сеанс психоанализа! Или это ассоциативный допрос?

«Что бы ты вылепила, Холлис? Ведь ты – художница».

– Была…

«Вне зависимости от того, насколько удачно прошла операция, у тебя остались руки. И мозг».

Похоже, решила Холлис, ее воображение тоже не верит, что когда-нибудь она снова сможет видеть. А может быть, это вовсе не воображение, а подсознание?..

– Ты, кажется, предлагаешь мне переквалифицироваться в скульпторы? – едко осведомилась она. – Боюсь, это не так просто, как тебе кажется.

«Я не говорила, что это просто. Напротив, тебе будет очень нелегко, и все же это будет жизнь, Холлис! Насыщенная, творческая жизнь, а не жалкое существование инвалида».

Холлис ответила не сразу. Немного подумав, она медленно проговорила:

– Не знаю, смогу ли я… хватит ли мне мужества начать все сначала.