RAF, и особенно Бригитта Монхаупт

То есть спрятать что-либо можно было только в анальном проходе – но пусть сторонники версии самоубийства попробуют вдеть себе в зад 17-сантиметровый пистолет («а если не могут, пусть засунут туда версию о самоубийствах», добавляю я в устных разговорах. Но в книге это прозвучало бы грубо, потому не знаю, сказать ли здесь об этом).

Ирмгард Мёллер

Откуда Энслин нашла электрокабель, чтобы повеситься, нет никакого объяснения властей (по сей день). Как Энслин взобралась наверх, тоже не объяснено, ни властями, ни биографами (повтор ситуации с Майнхоф). Необъяснённым осталось и происхождение гематом, синяков и кровоподтёков на теле Энслин. Половина из них – на затылке, коленях, правой груди, бедре и запястьях – могли быть вызваны только борьбой, а не ушибами в результате предсмертных конвульсий. (Майнхоф: «…мы не позволяем просто так себя арестовывать». И вешать.) Когда Энслин вынимали из петли, электрокабель от проигрывателя сразу лопнул, хотя при соскакивании со стула должен был выдержать гораздо бо’льшую нагрузку (опять Майнхоф, чья верёвка также не выдерживала вес человека). Непонятно, каким образом Энслин вообще дотянулась до петли – четверо служащих, войдя в камеру, обнаружили стул лежащим слишком далеко от окна, чтобы быть использованным при самоубийстве. И, опять же как с Майнхоф, не проведён стандартный тест на гистамин, позволяющий определить с высокой точностью, был ли человек ещё жив, повисая в петле – хотя это совершенно рутинный тест, делаемый во всех случаях смерти через повешение.

Распе к началу действия «запретов на контакты» находился в камере 718, а 4 октября его перевели в камеру 716, куда красноармейцев не помещали после весеннего капитального ремонта. Но по заключению следственной комиссии, там находился тайник с оружием. Этот самый тайник, несмотря на тщательный обыск, также не был обнаружен.

В докладах чиновников различаются сведения о марках пистолетов, из коих произведены выстрелы.

На оружии, из которого якобы застрелился Распе, вообще нет отпечатков пальцев.

Камеры видеонаблюдения в коридоре той ночью не работают (как выяснится позднее, именно и только той ночью). Большинство охранников сменены за несколько дней до этого.

Наконец, непредставимо, чтобы Мёллер, хрупкая девушка, вдобавок истощённая тюремным режимом особой строгости и голодовками, четырежды всадила себе в грудь, близко от сердца, тупой столовый нож из мягкого сплава с закругленным концом, который трудно всадить в себя хотя бы один раз даже мужчине-атлету. (Кстати, гораздо легче полоснуть по сонной артерии.) А нож проник в грудь на целых 7 см.

(Если вспомнить революционеров, пытавшихся заколоться, Гракха Бабёфа и О.-А. Дарте, плюс Карла Занда, то они, истыкав себе грудь, столь глубоких ран нанести не смогли, и выжили при гораздо более примитивной медпомощи (1797–1820 гг.), при том что были мужчинами молодого и среднего возраста, и не истощёнными голодовкой, и прибегли к настоящим кинжалам, а не столовым ножам из мягкого сплава с закруглённым концом. Вспоминается и Сальватор Альенде, за 4 года до «ночи смерти в Штаммхайме» объявленный застрелившимся, при этом получив то ли 13, то ли 17 пулевых ранений.

Антикоммунисты постоянно приписывают противникам небывалые физические подвиги.)

«В какой-то момент я проснулась от странного шума, который так и не смогла распознать. Достаточно сильного. На выстрел он не был похож, скорее напоминал падение шкафа или что-то вроде этого. Затем у меня вдруг потемнело в глазах, и очнулась я уже лежащей на полу коридора, а вокруг стояли какие-то люди и проверяли мои зрачки. Затем услышала голос: “Баадер и Энслин мертвы”. После этого всё вновь померкло» (интервью Мёллер журналу «Шпигель», 1994 г.). «Я не видела никаких документов об этой трагедии, не смогла по не зависящим от меня причинам дать показания специальной комиссии по расследованию этих событий. Даже к финальному отчёту комиссии я не имею доступа». «Одно из ранений Гудрун вообще никто и никогда не исследовал». «Я не думаю, что здесь замешана тюремная охрана, прибежавшая в наш отсек сразу после происшествия и поднявшая тревогу. Гибель Баадера, Энслин и Распе плюс мои ранения – дело рук “группы специального назначения”, проникшей в здание через отдельный вход даже без ведома администрации тюрьмы» (всё там же). «И было известно, что сотрудникам тюрьмы в таком деле не вполне доверяли. Время от времени у кого-нибудь развязывался язык, и он рассказывал о нас какие-нибудь нелепые истории для “Бунте”, “Квика” или “Штерна” (самых популярных тонких иллюстрированных журналов ФРГ 1970-х – Л.)» (Мёллер, интервью О. Тольмайну).

«Тут всё просто: у тюремных властей 70-х в ФРГ не было опыта фабрикации коллективных самоубийств политических заключённых – и в результате сделали они всё очень топорно» (Александр Тарасов, «Партизан антифашистов…»).

Добавим слова французского революционера Жан-Марка Руйяна, главы организации «Аксьон директ»: «Мы были арестованы не в 70-х годах, а ближе к концу активной фазы герильи. Совершенно ясно, что в противном случае мы бы разделили судьбу первого поколения РАФ. Если бы какая-либо группа вооружённого сопротивления попыталась нас освободить и попытка не увенчалась успехом, правительство уничтожило бы нас не моргнув глазом» (интервью организации «Роте Хильфе» («Красная помощь»), «Наше дело против их дел»).

«В ту ночь проявилась действительная суть существовавших отношений» (Мёллер, интервью Тольмайну).

19 октября, ФРГ, Франция. Ирмгард Мёллер приходит в себя в реанимационном отделе больницы Тюбингена. Вокруг полицейские, рядом с её койкой прокурор. Мёллер вскрывают грудную клетку и дренажем откачивают выделения из раны и кровь, заполнившую лёгкие.

Редакция левой французской газеты «Либерасьон» верхнеэльзасского города Мюльгаузена и немецкая полиция в Штутгарте получают письмо:

«Через сорок три дня мы положили конец жалкому и коррумпированному существованию Ганса-Мартина Шлейера. Герр Шмидт (канцлер Гельмут Шмидт – Л.), дабы удержаться у власти, с самого начала спекулировал жизнью Шлейера. Он может забрать труп в зелёном “Ауди 100” с номерами города Бад-Хомбург рядом с магазином мужских шляп Чарльза Пегуи в Мюлузе (Франция – Л.).

В сравнении с нашей болью и яростью, после бойни в Могадишо и тюрьме Штаммхайм, его смерть незначительна. Андреас, Гудрун, Ян, Имгард… Мы вовсе не удивлены фашистской драмой, организованной империалистами, желающими уничтожить освободительное движение. Мы никогда не забудем Шмидту и поддерживающим его империалистам пролитую кровь. Борьба только началась… Коммандо Зигфрида Хауснера».

Опасаясь, что автомобиль со Шлейером заминирован, над ним долго работали французские подрывники. Первая информация в прессе сообщает, что Шлейера якобы задушили струной от рояля, но на следующий день следует опровержение. «Босса боссов» казнили 3 выстрелами в затылок с близкого расстояния, видимо, в лесу – на его лице и во рту нашли сосновые иглы.

20–25 октября, ФРГ. СМИ публикуют список 16 подозреваемых в казни фашиста – Бригитта Монхаупт, Вилли-Петер Штоль, Кристиан Клар, Ханна Элиза Краббе, Фредерик Краббе, Сильке Майер-Витт, Адельхайд Шульц, Ангелика Шпайтель, Зигфрид Штернебек, Рольф Клеменс Вагнер, Сюзанна Альбрехт, Кристоф Вакернагель, бывший адвокат партизан Йорг Ланг, Элизабет фон Дюк, Юлиана Пламбек и Инга Ветт.

25 октября, Штутгарт. Ганс-Мартин Шлейер, эсэсовский палач, христианин-демократ и крупный буржуй ФРГ, похоронен – на государственном уровне – в университетской церкви Штутгарта. Президент Вальтер Шеель произносит речь.

«…Если мы обратимся к нашим чувствам, то слова, приходящие на ум, будут те, что уже не раз высказывались в последние дни. Это ярость, возмущение, отвращение! Эти слова лишь малое проявление испытываемого нами сейчас. Язык бессилен перед произошедшим в эти дни. Я хотел бы добавить слово: стыд. В нашем обществе происходят позорные вещи, которые не выдерживает сознание, их хочется забыть как самое страшное зло, на которое способен человек. Я стыжусь за злость этих молодых, заблуждающихся людей. Они сами, пожалуй, не могут испытывать большего стыда. Имеется хоть что-нибудь, что эти молодые люди уважают, что свято им? Они смеются над такими словами. Они гордятся, что убивали, что могут отнимать, вымогать, что лично для себя упразднили понятие совести. Они свободны от какого-либо препятствия, от любого табу. Они свалили все достижения двухтысячелетней культуры на мусор. Они свободны от них. Но какая страшная гримаса свободы там смотрит на нас? Это свобода злости, свобода разрушения. Они хотят разрушения, хаоса, страха, всё это значит – террор. Глубокая ненависть к миру и самим себе лежит в основе всего этого. Они – не только враги демократии, они – враги любого человеческого устоя. Эта вражда – неприкрытое варварство. Эти молодые заблуждающиеся люди грозят не только демократическим свободам. Они – враги каждой человеческой цивилизации. Отдельные государства начинают понимать это. Они в испуге начинают понимать, что удару подвергается не отдельная государственная политическая система, а любой государственный порядок. Это наиболее отчётливо стало заметно, когда правительства Советского Союза и Германской Демократической Республики предлагали нам помощь в эти тяжёлые дни (и они называли себя коммунистами… – Л.). Борьба против терроризма – борьба цивилизации против разрушающего любой порядок варварства… Если этот огонь не задушить своевременно, он распространится по всему миру…»

«От имени всех немцев я прошу прощения у семьи Шлейера», – добавляет президент.

«…именно те, кто любят говорить о морали, с моралью не в ладах (они, собственно, потому о морали постоянно и говорят)» (Александр Тарасов, «Капитализм ведёт к фашизму…»).

Кое в чём президент прав: правительства СССР и ГДР солидаризировались с ФРГ, ибо «в испуге начали понимать, что удару подвергается не отдельная государственная политическая система, а любой государственный порядок». То есть начали понимать, что рафовцы – Че Космодемьянские (ЧК, чекисты), то есть коммунисты, а коммунизм – безгосударственное общественное устройство, без чинуш в кабинетах. Бюрократам из ЦК КПСС такие перспективы не понравились.

27 октября, Штутгарт. Андреас Берндт Баадер, Гудрун Энслин и Ян-Карл Распе похоронены на кладбище Дорнхальден. Многие горожане против этого. Но бургомистр Манфред Роммель настоял на этом кладбище: «Нет перворазрядных и второразрядных кладбищ. Вся вражда должна прекратиться после смерти».

Отец Роммеля, знаменитый фельдмаршал Эрих Роммель, покончил с собой в 1944-м. И его сыну не нравятся разговоры о том, что самоубийц рядом с остальными хоронить нельзя (командиров РАФ объявили самоубийцами). «Может, моего отца тоже прикажете вырыть из могилы?!», – раздражённо спрашивает он подчинённых.

Кроме того, как и в случае с Майнхоф, церковь не приняла версию самоубийства, в частности, её отринул епископ Вюртембергский. Изложить причины этого он отказался, сославшись на тайну исповеди.

Красноармейцы похоронены в виде пирамиды – слева Баадер, справа Распе, Энслин посередине, в вершине пирамиды, под маленькой каменной плитой с «сердечком». Над гробами, по решению мэрии – специальное покрытие, защита от вандализма.

Похороны антифашистов проходят не на государственном уровне, как фашиста Шлейера. Но на них не 200 пришедших, а несколько тысяч. И столько же полицейских – автоматчиков и пулемётчиков.

Фрагмент 23 главы «Моби Дика» приводился дважды: при описании характера Энслин и её ареста, когда цитата дополнилась двумя фразами. Последняя фраза абзаца претворилась в жизнь Энслин (и её соратников) только сейчас, приведём и её:

Похороны Гудрун Энслин, Андреаса Баадера и Ян– Карла Распе

«Ты начинаешь различать проблески смертоносной, непереносимой истины, той истины, что всякая глубокая, серьёзная мысль есть всего лишь бесстрашная попытка нашей души держаться открытого моря независимости, в то время как все свирепые ветры земли и неба стремятся выбросить её на предательский, рабский берег.

Но лишь в бескрайнем водном просторе пребывает высочайшая истина, безбрежная, нескончаемая, как бог, и потому лучше погибнуть в ревущей бесконечности, чем быть с позором выброшенным на берег, пусть даже он сулит спасение. Ибо жалок, как червь, тот, кто выползает обратно на сушу. О грозные ужасы! Возможно ли, чтобы тщетны оказались все муки? Мужайся, мужайся, Балкингтон! Будь твёрд, о мрачный полубог! Ты канул в океан, взметнувши к небу брызги, и вместе с ними ввысь, к небесам, прянул столб твоего апофеоза!»

Октябрь, ФРГ. Правительственная кампания против изготовления нелегальных печатных изданий и многочисленных листовок (особенно против западноберлинского издания «Инфобуг») – аресты и судебные процессы против авторов, наборщиков и распространителей левых печатных изданий, чуть позже – против печатающих «агитки».

18 октября – 12 ноября, Мюнхен. Ингрид Шуберт, участница освобождения Андреаса Баадера, отбыла бо’льшую часть тюремного срока, до выхода на свободу остаётся 6 лет. Утром 18 октября, через несколько часов после «ночи смерти в Штаммхайме», её неожиданно насильно подвергают гинекологическому обследованию. После этого её, в тюрьме Штадельхайм, проверяют каждые полчаса как «склонную к самоубийству». Между тем Шуберт пишет письма к Ирмгард Мёллер, пишет, что надеется на встречу с товарищами. (В январе 1978-го их опубликует еженедельник «Информационная служба по распространению незамеченных новостей».) Мёллер, пребывая в «мёртвом тракте» Штаммхайма, сможет прочесть их лишь намного позднее.

За несколько дней до 12 ноября Шуберт переводят в другую камеру.

12 ноября, за 2 недели до своего 33-летия, Ингрид Шуберт найдена повешенной на оконной раме одиночной камеры. Объявлено о самоубийстве. «Её смерть выпала из публичной дискуссии, потому что она умерла не в Штаммхайме и потому что, несмотря на всю необычность, не было никого, кто продолжил бы расследовать обстоятельства её смерти» (Мёллер, интервью Тольмайну).

Шуберт получила медицинское образование, окончив Свободный университет Западного Берлина в марте 1970-го. Была у преподавателей на отличном счету. В РАФ носила псевдонимы «Ирина» и «Нина» (Мёллер до сих пор называет её Ниной).

Отец Шуберт переживёт её на 15 лет – как бывший член гитлеровской партии, и не из последних, проблем с законом он не имеет.

19 октября – ок. 20 ноября, Тюбинген, Гогенасперг. В реанимации тюбингенской больницы инструкторша по лечебной гимнастике заново учит Ирмгард Мёллер дышать. Только через день после госпитализации её адвокат смогла пробиться к ней и сообщить о гибели Баадера, Энслин и Распе. «В тюрьме мы никогда не чувствовали себя в безопасности. Это было одной из причин, почему мы не хотели, чтобы нас разделяли: так мы могли защищать друг друга. Но знать, что такое может случиться, это всё же совсем другое, нежели в действительности потом пережить это. Тогда я должна была одна справляться с этим. Это была тотальная, оглушительная боль, сильнее страха, что на меня вновь совершат покушение» (Мёллер, интервью Тольмайну).

Адвокатесса пытается обсудить с врачами и медсёстрами, как можно нанести себе такие удары ножом, но все отмалчиваются.

Рядом с Мёллер постоянно сидят 2–3 полицейских, под окном патруль автоматчиков. Через 5–6 дней Мёллер на вертолёте перевозят в тюремную больницу в Гогенасперге, на месяц. В другом отделении больницы находится Гюнтер Зонненберг, но общаться у них нет возможности. Мёллер ещё не может ходить. (Дышать, кашлять, смеяться и лежать на боку ей будет больно ещё годы.) Прямо у кровати постоянно сидят несколько надзирателей, ведя неусыпное наблюдение. Перед приходом адвоката каждый раз проводится обыск, в частности, ощупываются волосы. После в кресле-каталке Мёллер везут в камеру для свиданий.

Рентгеновских снимков Мёллер так и не увидит. (Через несколько лет их захочет посмотреть тюремный врач в Любеке и затребует их у тюремной больницы Гогенасперга и лазарета Штаммхайма, но снимки ему не выдадут.)

28 ноября, Штутгарт. Начинается суд над Вереной Беккер. Через месяц её приговорят к пожизненному заключению за покушение на убийство.

Ноябрь, Палестина, Франция, ФРГ. Ингрид Зипман, живущая в тренировочном лагере Народного фронта освобождения Палестины, по предложению палестинцев готовится к участию с «Движением 2 июня» в похищении австрийского текстильного промышленника Вальтера Пальмерса. Впрочем, вместо неё в проведение операции вовлекут Габриэлу Крочер-Тидеман. (Пальмерса похитят 9 ноября и освободят 13 числа после 100 часов плена, за 2 млн долларов.)

Адвокат Клаус Круассан выдан Францией ФРГ. Обвинён в поддержке РАФ – Круассан не верит в самоубийства в Штаммхайме и требует расследования обстоятельств трагедии. Во Франции он опубликовал новые факты об убийстве командиров РАФ, он же член «Международной следственной комиссии», признавшей смерть Ульрики Майнхоф убийством.

В ФРГ его приговорят к 2,5 годам тюрьмы с последующим 4-летним «запретом на профессию».

Вторая половина осени, Европа. Убийства в Штаммхайме вызывают волну протестов.

В Италии гремит более 20 взрывов на западногерманских предприятиях. В Риме марш молодёжи на посольство ФРГ оборачивается многочасовой битвой. Ранены 4 полицейских, арестовано 25 демонстрантов.

Во Франции сожжены 2 автосалона ФРГ и множество автомобилей западногерманских фирм. В Лиможе уничтожена станция техобслуживания «Мерседес-Бенц», на уцелевшей стене начертано: «Возмездие». В Тулузе разрушен бумагоделательный комбинат ФРГ. Мощный взрыв в Версале на фабрике, принадлежащей ФРГ.

В Греции леворадикалы пытаются подорвать крупное западногерманское предприятие в предместье Афин. В перестрелке ранены 2 полицейских.

Осень, ФРГ. Назначена награда в 100 000 марок за донос на красноармейцев. (Марка была дороже нынешнего евро.) По всей стране расклеены плакаты с надписями «100 000 марок» и портретами 19 партизан. Уже в первые дни поступает 15 000 доносов. В земле Северный Рейн – Вестфалия в первый же день арестовано 80 человек (не задержано, а именно арестовано). Все они отпущены, оказавшись невиновными, но в большинстве уволены с работы как «потенциальные симпатизанты» – для увольнения достаточно не только симпатизировать партизанам, но и иметь потенциальную склонность к тому, чтобы начать симпатизировать.

Слова Бернварда Веспера о ФРГ как «обществе доносчиков» становятся ещё истинней, чем при его жизни.

Сыну Энслин и Веспера, 10-летнему Феликсу, сверстники сообщают, что его мать в тюрьме (т. е. она ещё была жива). «Я ответил: вы с ума сошли, моя мама дома на кухне» (Ф. Энслин, интервью «Шпигелю», 2011 г.). Мальчик разумеет приёмную мать. Он действительно ничего не знает и не верит вестям.

Христианско-демократический союз требует арестовывать говорящих и пишущих не «банда Баадера – Майнхоф», а «РАФ» или «группа Баадера – Майнхоф». Доносы и аресты по этому поводу охватывают всю страну. Десятки тысяч людей задержаны по подозрению в «причастности» в ходе осуществления «чрезвычайных мер по борьбе с терроризмом». У задержанных берут отпечатки пальцев, пробы крови, волос, их фотографируют и заводят на них досье. С заподозренными в симпатиях к партизанам перестают здороваться, знакомые при встрече переходят на другую сторону улицы.

«Одни всем сердцем за героя, другие всегда на стороне полиции» (Элиас Канетти, «Ослепление»).

Молодые люди опасаются собираться втроём-вчетвером, ибо рискуют быть арестованными (полицию могут вызвать и прохожие).

Христианско-демократический союз срочно издаёт новый «Молот ведьм», книгу «Терроризм в Федеративной Республике», согласно которой можно репрессировать полстраны. В «пособники терроризма» записаны даже министр внутренних дел Майхофер и федеральный канцлер Гельмут Шмидт.

Рок-музыка почти официально объявляется музыкой симпатизантов РАФ (рок изначально был связан с левым движением), «музыкой, пропагандирующей наркотический бред», музыкой «насилия, упадка и разрушения». Можно уверенно предположить: будь деятельность РАФ ещё активней, рок вконец бы запретили.

(Впрочем, не имею сведений, насколько рафовцы любили рок. Члены «Коммуны 1» и «Движения 2 июня» рок слушали, англоязычный (оригинальный немецкий рок тогда ещё не сформировался). Ральф Райндерс, перешедший в РАФ из «Движения…», 17-летним как поклонник «Роллинг Стоунз» был участником беспорядков в театре Вальдбюне в 1965-м.)

В молодёжные центры и кафе, в помещения органов студенческого самоуправления и многоэтажные здания без адреса съезжаются оперативные группы полиции и прокуроры. Фильмы и спектакли, в коих можно усмотреть хоть малейшую симпатию к революционной борьбе, изъяты из программ, по той же причине убираются пьесы из репертуаров театров.

Цензура доходит до нелепости, на уровне монархий XIX в. В СССР такого не было даже во время Великой Отечественной, хотя тогда под угрозой было само существование государства, а у РАФ нет сил для уничтожения ФРГ. Например, запрещены две пьесы «Антигона» – Бертольда Брехта (1947) и Софокла. Пьеса Брехта – антифашистская, то есть власти фактически признаются, что не доверяют вообще всем антифашистам (интересно, понимали ли сами цензоры, насколько символичен и саморазоблачителен для них этот запрет?). Запрет античной «Антигоны» стал анекдотичным по трусости и тупости властей – в сочинении древнего грека усмотрены симпатия к бунту молодёжи против репрессивного законодательства, «восхваление террористов» (софокловская Антигона, замурованная в тюрьме, повесилась, что сочтено параллелью к «мёртвому тракту», в котором погибли командиры РАФ), наконец, в финале трагедии хор призывает казнить царя Креонта – это власти сочли и вовсе возмутительным.

Штутгарт, 27 октября 1977 г. Симпатизанты РАФ, ротестующие против убийства красноармейцев в Штаммхайме

(Любопытно: российские правые 2000-х, возможно, и не зная о РАФ, становятся на сторону фашистской цензуры времён «немецкой осени», касаемо Антигоны. Вот, например, рассуждение об «Антигоне» знаменитого французского драматурга Жана Ануя, написанной в 1942-м: «Правда, в последние годы ставить “Антигону” именно Ануя всё сложнее и сложнее. Время нещадно переставляет акценты в классике XX века – и в диалоге жестокого, заботящегося о порядке в государстве правителя Креонта и принципиальной Антигоны (как бы режиссёры и актёры не старались доказать обратное) правота как-то само собой склоняется на сторону отягощённого ответственностью царя, а упёртая диссидентка Антигона выглядит в лучшем случае дурочкой, а в худшем – пособницей террориста»[1]

Примечания