Противостояние. Спецслужбы, армия и власть накануне падения Российской империи, 1913–1917 гг.
- -
- 100%
- +
В итоге текст «Записок…» был завершен описанием состояния революционного движения в 1913 г. и опубликован в январе 1914 г. в жандармской типографии тиражом 1000 экземпляров. При общей численности корпуса 962 офицера и 38 классных чинов[110] (то есть в сумме как раз 1000 человек) этот тираж следует признать огромным. Охватывалась вся целевая аудитория. Больший тираж был только у работ Спиридовича (первый выпуск, посвященный РСДРП, был опубликован тиражом 1800 экземпляров, а второй, посвященный эсерам и их предшественникам, – тиражом 2600 экземпляров)[111]. Книга Рожанова была одобрена в качестве пособия для изучения истории революционного движения для поступающих в корпус жандармов офицеров. В «Записках…» особое внимание уделялось партиям и организациям, действующим в России и за границей, – не только истории их возникновения, но и внутреннему устройству, методам политической, в том числе и революционной, борьбы. Книга Рожанова стала основным пособием по истории революционного движения на жандармских курсах. Приказом командира корпуса жандармов генерала Джунковского она была признана полезной для всех офицеров ОКЖ, и каждому управлению было велено иметь по одному экземпляру в своей библиотеке[112]. Одним из наиболее важных предметов жандармской подготовки была криминалистика. Название это весьма условное, так как в указанный период оно не было в употреблении и используется нами в качестве общего термина для четырех предметов – антропометрии, дактилоскопии, шифровального дела и судебно-полицейской фотографии. Первые три преподавались на жандармских курсах в качестве отдельных дисциплин[113], а четвертый – в рамках курса политического розыска. Отдельных экзаменов по этим предметам не было, однако их основы спрашивались на экзамене по розыску. Преподавание антропометрии и дактилоскопии было поручено крупнейшему в России и одному из видных мировых специалистов по криминалистике – коллежскому советнику В. И. Лебедеву[114]. 12 марта 1908 г. директор департамента полиции М. И. Трусевич издал приказ о создании уголовно-сыскной части, которая стала именоваться восьмым делопроизводством. Новое делопроизводство занималось руководством и организацией сыскного дела на местах, составлением инструкций и правил по сыскной части, заведовало школой инструкторов, фотографией ДП, а также связью с иностранными полициями по вопросам уголовного характера[115]. Первым и единственным главой (с 1 мая 1908 до марта 1917 г.) делопроизводства был Лебедев, организовавший при своем ведомстве музей департамента полиции, по сути, центральный криминалистический музей России. Главной целью создания музея стало составление всевозможных коллекций для изучения и улучшения постановки сыска – по антропометрии (таблицы глаз, форм уха, форм носа и черепа), дактилоскопии, судебно-полицейской фотографии, все необходимое оборудование для регистрации преступников. При музее был создан специальный класс для подготовки офицеров.
Лебедев был одним из первых в России, кто увидел в системе Бертильона будущее криминалистики и вообще всей политической и уголовной полиции. В одной из своих книг он писал: «Я имел возможность ознакомиться [с методами криминалистики] в 1897 г. в Париже благодаря любезному мне содействию и личным указаниям самого Бертильона»[116]. Будучи главой Московской сыскной полиции, он считал необходимым повсеместное изучение и внедрение этого предмета, в частности в Отдельном корпусе жандармов. В 1903 г. он издал свою книгу «Справочный указатель для чинов полиции. Фотографии профессиональных преступников по категориям с очерком антропометрии и приложением краткого воровского словаря». В этой работе Лебедев писал: «Антропометрия Бертильона имеет двоякую цель: во‐первых, регистрацию преступников для отождествления их впоследствии и открытия преступного прошлого и, во‐вторых, помощь полицейской и следственной власти в распознании и отыскании преступников и вообще в соображениях и действиях по розыску»[117].
Вскоре после выхода книги Лебедеву поручили читать лекции по антропометрии и дактилоскопии на жандармских курсах, а в 1909 г. в Санкт-Петербурге в типографии МВД он выпустил свой главный труд – трехтомное «Искусство раскрытия преступлений». Первый том назывался «Дактилоскопия (пальцепечатание). Регистрация и установка личности преступников при помощи оттисков кожных линий пальцев рук. Дактилоскопический метод в расследовании преступлений», два следующих соответственно «Антропометрия» и «Судебно-полицейская фотография». Пособие это было составлено непосредственно для преподавания на открытых в 1908 г. при департаменте полиции по приказу Столыпина курсах уголовного сыска для начальников только что учрежденных 89 сыскных отделений. Однако оно было пригодно и для жандармов.
В 1903–1914 гг. В. И. Лебедев опубликовал 13 книг по фотографии, антропометрии, дактилоскопии, применению собак на жандармско-полицейской службе (он являлся одним из инициаторов направления и виднейшим полицейским собаководом в России) и прочим проблемам, связанным с теорией и практикой сыскной работы в империи. Одной из главных целей своей жизни он видел создание всемирной базы фотографий и антропометрических данных на преступников, чтобы можно было, делая запрос, в течение нескольких суток установить личность тех или иных эмигрировавших за рубеж преступников, арестовать их силами местной полиции и передать в руки русского правосудия. По сути, речь шла о создании Интерпола.
Перед Первой мировой войной эта мечта Лебедева начала сбываться. С 14 по 19 апреля 1914 г. в Монте-Карло под покровительством князя Монако Альберта I прошел Первый международный конгресс судебной полиции. В конгрессе приняли участие представители полиции и прокуратуры более чем из 23 стран – России, Франции, Германии, Австро-Венгрии, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, Испании, Италии, Монако, Дании, Швейцарии, Сербии, Болгарии, Румынии, Турции, Португалии, Персии, Египта, Сальвадора, Бразилии, Гватемалы, Мексики и др. Не было только делегатов от Великобритании и США. Председателем выступил Фердинанд Ларнод, декан факультета права Парижского университета[118]. Одним из почетных сопредседателей конгресса был делегированный на конгресс от российского МВД Василий Иванович Лебедев. Вместе с Мари-Франсуа Гороном, бывшим шефом парижской полиции, и доктором Рейссом, директором Института криминалистики при Лозаннском университете, он руководил работой первой секции, где рассматривались вопросы, касавшиеся организации полиции (Questions de Police)[119].
Резолюции второй секции, которая была непосредственно посвящена антропометрии и в работе которой также принимал участие Лебедев, были весьма определенными: «Ввиду создания Международного бюро идентификации, Конгресс выражает пожелание, чтобы правительство княжества Монако выступило с инициативой и обратилось к правительствам стран мира с предложением сформировать состоящую из специалистов международную комиссию, в обязанности которой вошло бы проведение подготовительной работы по созданию в Париже, при условии согласия французского правительства, международной картотеки особых примет, системы классифицирования соответствующих карточек»[120].
Другим видным криминалистом, читавшим лекции и проводившим практические занятия на жандармских курсах, был сотрудник Особого отдела статский советник И. А. Зыбин. Ему было поручено ознакомить с шифровальным делом готовившихся к поступлению в корпус офицеров[121].
Комплектование офицерского состава
С середины 1870‐х по 1916 г. численность ОКЖ выросла почти в 2,6 раза – с 6011[122] до 15 718[123] человек. Доля офицерского состава в корпусе составляла в разные годы 7–8 % от общего наличного состава. Из офицеров корпуса 86 % придерживались православного вероисповедания, 12 % были протестантами, 2 % – католиками, 1 офицер – мусульманином. Только 3,5–4 % офицеров имели высшее военное образование – окончили курс военных академий[124]. Среди унтер-офицерского и рядового состава преобладали «русские», под которыми имелись в виду великороссы, малороссы и белорусы и вообще уроженцы центральных, восточных и сибирских губерний, Малороссии, Новороссии и Юго-Западного края. Их было 90 %. По вероисповеданию 94,5 % нижних чинов были православными, около 5 % – лютеранами. Униатов, католиков и мусульман было незначительное число[125].
Если в первой половине XIX в. не существовало никаких национальных ограничений для приема в жандармерию, то с ростом революционного движения они стали появляться. В 1867 г. было принято положение Военного совета «о воспрещении принимать на службу в корпус жандармов лиц польского происхождения, католиков или лиц, женатых на католичках»[126]. В 1869 г. запрет был внесен в состав Свода военных постановлений[127]. В корпусе жандармов началась чистка нижних чинов[128]. Однако по отношению к офицерам-католикам руководство проявило мягкость, позволив им продолжить службу. До Польского восстания 1863 г. в русском офицерстве процент поляков-католиков был очень высок (на 1862 г. в среднем по армии 20,06 %, причем в кавалерии – 23,5 %)[129]. Не вводя запрета на офицерскую службу поляков-католиков, государство обязало их представлять свидетельство местных властей о политической благонадежности и «преданности России». Полякам и другим офицерам, женатым на польках-католичках, воспрещалось служить в Варшавском военном округе, на Кавказе и в крепостях Европейской России. Эта мера дала некоторый результат: процент таких офицеров резко упал, и в 1912 г. поляков в офицерском корпусе было 5,4 %, а в целом католиков чуть больше – 5,5 % (за счет католиков-литовцев)[130]. Характерно, что жесткий запрет на прием поляков и католиков в жандармерию был принят на несколько лет позднее, чем антипольские меры в армии в целом. Вероятно, это было связано с тем, что в жандармерию изначально уже набирали людей политически благонадежных.
Аналогичная мера в жандармерии была принята и касательно евреев. 21 июня 1880 г. было утверждено положение Военного совета, воспрещавшее принимать на службу в корпус жандармов не только иудеев, но и всех евреев, включая выкрестов[131]. В 1890–1900‐х гг. это правило неукоснительно соблюдалось[132]. Хотя в отличие от запрета на службу поляков аналогичная мера против евреев скорее была акцией превентивной, рассчитанной больше на перспективное, чем на немедленное внедрение в жизнь. Обилие евреев среди революционеров не могло не вызывать желания предотвратить проникновение их или симпатизирующих им лиц в политический сыск. При этом все состоявшие в ОКЖ выкресты продолжили службу, в частности начальник Петербургского ГЖУ генерал Петр (Пинхас) Васильевич Секеринский[133], происходивший из варшавской еврейской семьи.
По отношению к представителям других вероисповеданий ограничений не было. Например, протестанты занимали высокие должности в корпусе. Из известных лютеран можно привести в пример главу Тульского ГЖУ в 1907–1917 гг. генерал-майора Н. А. Иелита фон Вольского, а Смоленским ГЖУ руководил полковник Е.Г. фон Плато, чьи отец и дядя, Г.Э. и Э.Э. фон Плато, также служили в корпусе в штаб-офицерских чинах; начальника Херсонского ГЖУ в 1912–1917 гг. полковника В. Э. Тунцельмана фон Адлерфлуга, его отца генерал-майора Эдуарда, во второй половине 1890‐х гг. состоявшего в штабе корпуса[134].
Традиционно считается, что офицерам недворянского происхождения было запрещено поступать в корпус[135], что не соответствует действительности. Например, при поступлении в корпус жандармов подпоручика А. П. Мартынова, будущего начальника Саратовского и Московского охранных отделений, специально уточнялось его происхождение (сын коллежского регистратора) и наличие родственников в корпусе[136]. Начальник Московского ГЖУ отдельно указывал на недворянское происхождение Мартынова[137]. В корпусе служили подполковник И. Л. Крамаренко (из священнических детей), подполковник Н. А. Афонасьев (выходец из купеческой среды)[138]. В течение 9 лет, с 1904 по 1913 г., начальником Воронежского ГЖУ был выходец из потомственных почетных граждан генерал-майор В. З. Тархов[139].
Однако элитарный характер корпуса накладывал определенный отпечаток. Офицерский состав был преимущественно дворянским. Среди 40 офицеров, предназначенных к вызову для прикомандирования к штабу на 1 сентября 1899 г., 31 человек (то есть 77 %) были потомственными дворянами[140]. С целью сохранить дворянский состав корпуса 13 ноября 1896 г. штаб циркулярным распоряжением № 28 рекомендовал начальникам жандармских управлений принимать ходатайства о зачислении в кандидаты на поступление в корпус преимущественно от офицеров дворянского происхождения. А в 1899 г. в циркуляре штаба корпуса № 25 говорилось: «По открытии приема от офицеров просьб о переводе их в корпус, объявлять им, что будут приниматься ходатайства лишь тех, кои происходят из потомственных дворян и окончили курс военных училищ. Этим же цензом по образованию и происхождению надлежит руководствоваться и командирам жандармских дивизионов при выборе офицеров для перевода во вверенные им части»[141]. Суть этого циркуляра состоит в улучшении образовательного и культурного уровня офицеров, поступающих на курсы, а не в создании сословного барьера. И после его публикации недворяне продолжали поступать в корпус, например братья А.П. и П. П. Мартыновы в 1899 и 1902 гг.
Эта мера скорее может быть расценена как часть общей государственной политики по привлечению дворян на военную службу. Тенденция к сокращению в 1890–1900‐е гг. потомственных дворян в офицерском составе армии пугала правительство. Тогда в армейской пехоте дворян было 39,6 %, в кавалерии – 66,7 %, в артиллерии – 74,4 %, и только в гвардии их представительство варьировалось (в зависимости от рода оружия) от 88,7 до 96,3 %[142]. В среднем же процент дворян в 1890‐е гг. колебался в районе 50–52 %. В корпусе жандармов в то же время около 80 % состава были представлены потомственными дворянами, то есть значительно больше, чем в среднем по армии.
В корпусе традиционно служили многие представители титулованных родов, в первую очередь традиционных для русской армии немецких и скандинавских баронских родов (В. Ф., Р. А. и С. Г. Энгельгардт, Г. П. и Е.Г. фон Медем, К. В. Врангель, Н.Э. и Э.Ф. фон Нольде, Л. Н. Левендаль, Е. Е. Людинкгаузен-Вольф, Р. В. Крюденер, Д. В. Корф, К. П. Унгерн фон Штернберг и проч.). Наряду с ними были и многочисленные представители русской знати, а также верхов аристократии: князья В.Я., И.И. и С. Л. Шаховские, И. Д. Кропоткин, Ю. Д. Голицын, М. В. Волконский, В.А. и К. В. Путятины; представители других знатных фамилий: князья И. К. Эристов, А. Н. Багратион-Давидов, М. Г. Туманов, Г. Г. Кантакузин, Н. А. Урусов. Особо необходимо отметить, что все эти люди начали свою службу в ОКЖ с самых низших, адъютантских, постов; они не занимали сразу высокие посты по причине перемещений в Министерстве внутренних дел. Таким образом, устойчивые представления о малой престижности жандармской службы и закрытом сословном составе корпуса не имеют под собой реальных оснований.
Хочется отметить, что руководство корпуса активно поддерживало существование жандармских офицерских династий. Это было связано с затруднениями при проверке политической благонадежности переводящихся в корпус офицеров[143]. Наличие близких родственников, уже какое-то время служащих в жандармерии, давало некоторые гарантии благонадежности. По расчетным данным из 1012 офицеров корпуса жандармов 228 человек (то есть 22,5 %) находились в родственных отношениях либо между собой, ибо с чинами департамента полиции. Из этих 228 человек 18 офицеров имели генеральский чин, а 113 человек – чины полковника и подполковника; 106 человек занимали командные должности в ранге помощников начальников ГЖУ и ЖПУЖД, начальников уездных жандармских управлений. Из 228 человек в разные годы должность начальника ГЖУ занимали 38 человек, а начальника ЖПУЖД – 13 человек. Сравнивая эти цифры с общим количеством управлений, видно, что около 47 % всех высших руководящих жандармских постов на местах занимали родственники. Эти цифры дают возможность уверенно говорить об известной кастовости в руководстве корпуса жандармов.
Следует отметить, что с точки зрения генеалогии горизонтальные родственные связи встречаются гораздо чаще вертикальных, то есть отношения брат – брат преобладают над собственно династиями, где несколько поколений (отец – сын, дед – сын – внук) служили в жандармерии. Вероятно, не все родители желали своим детям такой достаточно нервной и сложной по сравнению с обыкновенной армейской службой карьеры. Можно привести следующие удачные примеры горизонтальных связей. Генерал-майор Е. В. Владимирский в 1882–1890 гг. был помощником начальника штаба корпуса, а его брат генерал-майор В. В. Владимирский возглавлял Ярославское ГЖУ[144]. Генерал-лейтенант К. Ф. Шрамм, начальник Московского ГЖУ, был родным братом полковника Н. Ф. Шрамма, возглавлявшего Омское ГЖУ[145]. Таких примеров десятки.
Можно выделить три типа жандармских семейств. Первый тип – жандармские военные династии, когда несколько представителей крупного русского офицерского дворянского рода идут на службу в жандармерию. К таким фамилиям, без сомнений, можно отнести подполковников братьев Владимира Ольгердовича и Евгения Ольгердовича Щербовичей-Вечор. Оба их брата, полковник артиллерии Сергей Ольгердович и капитан Александр Ольгердович Щербовичи-Вечор, а также сыновья, кадет Первого кадетского корпуса Юрий Владимирович и поручик Борис Евгеньевич, служили в императорской армии[146]. Также к первому типу относятся офицерские семейства Хартулари, Гибер фон Грейфенфельс, князья Путятины[147] и многие другие.
Второй тип родственных отношений – это чисто жандармские династии. Их представители служили в основном в жандармерии, а число армейских родственников было невелико. Самым ярким примером второго типа были братья Петр, Николай и Александр Мартыновы. Дети чиновника, они не имели близких родственников в армии, но все трое пошли на службу в жандармерию. Схожий случай имел место с тремя братьями Меранвиль де Сент-Клер: братья полковник Андрей Николаевич и подполковник Борис Николаевич Меранвиль де Сент-Клер служили в ЖПУЖД, а их брат подполковник Константин Николаевич был старшим адъютантом штаба корпуса.
Третий тип родственных связей в жандармерии – это полицейские династии, когда часть представителей рода служили в Отдельном корпусе жандармов, а другая – в департаменте полиции МВД. Это была особая социальная группа, полностью оторвавшаяся от армии, – группа, для которой политический сыск стал, если так можно выразиться, семейным делом.
Например, в корпусе служили братья А. Ф. и П. Ф. фон Притвицы, а в департаменте – коллежский регистратор Н. П. фон Притвиц[148].
Другим примером является жандармское семейство Беловодских, еще со времен Николая I служивших в корпусе. Этот род «эволюционировал» от первого, военного типа к третьему, полицейскому. Основателями рода были начальник Псковского ГЖУ генерал-майор Павел Евстафьевич Беловодский и его брат подполковник Михаил Евстафьевич[149]. Позднее на полицейскую службу поступили их внуки: в корпус жандармов – подполковник Владимир Васильевич[150] и Константин Владимирович Беловодские[151], а в департамент полиции – надворный советник Евгений Васильевич Беловодский[152].
Значительное внимание руководство политического сыска уделяло семейным обстоятельствам и интимным отношениям офицеров жандармерии. Женились на дамах своего круга, часто имевших родственные связи в армейских кругах, в основном дворянского происхождения. Наличие любовниц категорически не одобрялось, это касалось даже заслуженных офицеров в высоких чинах. Например, начальник Самарского жандармско-полицейского управления железных дорог полковник К. С. Яниковский чуть не поплатился должностью за многолетнее (в течение 18 лет) сожительство с француженкой – воспитательницей своих детей, даже несмотря на то, что воспитывал он их один, проживая раздельно от жены. А прикомандированный к штабу корпуса жандармов корнет В. В. Дацевич и вовсе распрощался со службой из-за скандальной любовницы[153].
На офицеров Отдельного корпуса жандармов были возложены разнообразные многоплановые задачи: политическая, военная и в ряде случаев уголовная полиция, контрразведка, борьба с контрабандой, полиция нравов, административные функции. При такой нагрузке численность корпуса была мизерной: на каждые 168 тыс. человек населения империи приходилось по 1 офицеру и 14 нижних чинов жандармерии. Подготовка новых кадров была штучной. Несмотря на высокий уровень преподавательского состава курсов и неплохие пособия, штаб технически не мог всесторонне подготовить жандармов и как специалистов по всем видам розыска, и как администраторов. Структура органов политического сыска была неоднородной: ГЖУ, охранные отделения, районные охранные отделения, ЖПУЖД, КЖК, жандармские дивизионы, будучи тесно связанные профессиональной деятельностью, имели различное политическое и строевое подчинение, разные источники финансирования. Указанные противоречия провоцировали серьезные внутренние конфликты, разрушали целостность корпуса жандармов, из-за того что офицеры служили в руководстве всех вышеупомянутых учреждений на разных условиях. После подавления Первой русской революции назрела необходимость проведения реформ, которые унифицировали бы внутреннее устройство, руководство, цели и задачи полиции вообще и политической в частности.
II
Реформы политического сыска в 1913–1914 гг
Владимир Федорович Джунковский
Период, когда политическим сыском Российской империи руководил генерал-майор свиты Его Императорского Величества Владимир Федорович Джунковский, является стержневым для истории жандармерии и департамента полиции 1910‐х гг. Проведенные им реформы и мероприятия предопределили характер работы специальных служб в годы Первой мировой войны. Оценки его деятельности крайне противоречивы. В то время как одни называли Джунковского чуть ли не наиболее преданным императору сановником[154], гие видели в нем одного из главных виновников Февральской революции[155]. Отметим лишь, что ни один из коллег по политическому сыску, оставивших о нем воспоминания, не дал позитивной оценки его преобразованиям.
Полярные точки зрения на одни и те же события связаны во многом с невниманием к предыстории проводившихся реформ, например не была подробно рассмотрена история развития военной агентуры до ее роспуска в 1913 г., работа революционных партий в армии в 1907–1913 гг., а потому скудная информированность политического сыска о революционной работе в армии некоторыми исследователями выдается за отсутствие таковой, а низкая информированность полиции становится в их работах основанием для вывода о том, что сыск ничего не потерял, лишившись данной агентуры. Такой подход представляется неверным, так как о необходимости агентуры и последствиях ее ликвидации разумно судить не столько по ее эффективности, сколько по интенсивности работы революционеров в армии. Общая черта историографии реформ Джунковского – это изъятие их из контекста борьбы оппозиции против политического режима. Оценка в основном дается исходя из частных особенностей работы самой полиции, а не из стоявшей перед ней основной задачи защиты государственного строя.
Джунковский был назначен товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией 23 января 1913 г. Его назначению предшествовала долгая кадровая перестановка. Смена товарища министра, как правило, была следствием замены его непосредственного шефа – самого министра. После убийства П. А. Столыпина в Министерстве внутренних дел началась череда перестановок, связанная с уходом части ответственных за его гибель лиц, в первую очередь – товарища министра П. Г. Курлова, а также с попытками «столыпинской» команды сохранить власть. Следующим министром внутренних дел стал бывший прокурор Саратовской судебной палаты, бывший товарищ министра (в 1906–1908 гг.) А. А. Макаров. Это был опытный в вопросах права и юстиции, работоспособный, ответственный, но совершенно незнакомый с организацией полиции человек. Так его характеризует Курлов: «Всю жизнь провел он на службе по судебному ведомству, что развило в нем склонность к строгому формализму, который, по свойству его личного характера, осложнялся любовью к канцеляризму. Бумага отнимала у него массу времени: он зачастую работал до раннего утра, и это не могло не отражаться на творчестве, столь необходимом на посту министра внутренних дел. Несмотря на то, что большая часть его службы прошла в провинции, он жизни не знал и смотрел на нее под углом прокурорско-бумажного зрения»[156]. Наиболее известным успехом Макарова на его посту была деятельность созванной при нем Комиссии по реформе полиции в империи. Макаров довел до ума законопроект реформы полиции, утвердил его положения в Совете министров[157] и передал на рассмотрение в Думу.
В области кадровых перестановок Макаров сделал ряд важных назначений. 21 февраля 1912 г. директором департамента полиции был назначен С. П. Белецкий, в прошлом самарский вице-губернатор. Как писал в своих воспоминаниях полковник Мартынов: «А. А. Макаров, еще в бытность прокурором Саратовской судебной палаты, знал Белецкого и при назначении своем на должность министра внутренних дел остановил выбор на нем при очередном замещении должности директора департамента полиции. Правой рукой по политическому розыску у Белецкого стал Виссарионов… До своего назначения на должность директора департамента полиции Белецкий некоторое время служил вице-директором этого департамента (в 1909–1912 гг. – В. Х.-Г.) и, обладая способностями быстро разбираться в делах, скоро освоился со своим положением. Такой помощник, как Виссарионов, с головой зарывшийся во все извилины политического розыска, чувствовавший в себе талант розыскного специалиста, был совершенно необходим Белецкому, и при его директорстве ясно чувствовалась во всех наших делах режиссерская рука С. Е. Виссарионова»[158]. Положительную характеристику Белецкому дает генерал-майор К. И. Глобачев: «Степан Петрович Белецкий был человек весьма умный, работоспособный и прекрасно понимал политическое состояние тогдашней России… По политическим убеждениям это был человек ярко правой окраски, беззаветно преданный своему государю»[159].