Операция «Английский бокс»

Маша прошла в соседнюю комнату и, уложив дочку на кровать, быстро сняла с неё комбинезон, а потом ползунки. Подгузник был тяжёлым, и нужно было сменить его. Катюша, проснувшись, захныкала. Но девушка быстро справилась с её утренним туалетом, уложила дочку под одеяло и, прихватив бутылочку и молочную смесь, вышла на кухню приготовить ей завтрак.

Бабушка как раз поставила чайник и теперь, достав со столика миску и муку, в самом деле собралась замесить тесто для блинчиков.

– Я скора, Машуня, – сказала старушка, устраиваясь у столика, напротив печи. – Там у меня сала з мясам ёсць, Манька давала, зараз шкварак нажарым, да яйцо туды уваб’ем… А к абеду тады барщу зварым у грубцы. У меня грыбы сушоные ёсць… У гэтым годзе шмат было грыбоў. Я сама разоў колькі выбіралась за агароды… Ды Манька прыносіла карзіну… Я ўсё пасушыла. І матка твая прыязжала колькі разоў… Улетку па ягады хадзілі, па восені ў грыбы. Былі тут з няделю. Прыбралі мне тут усё к зіме, вокны паставілі, грубы пабялілі, дровы парезалі, пакалолі і склалі… Я во нашу потрохі ў сенцы, баюсь, як бы зімой, калі задуе да замяце, не застацца без дроў. Матка ў Мінск меня на зіму звала… Кажа, Машуні няма, пакой свабодны, паехалі, баба, зімаваць ў цяпло. І Манька звала… Да толькі я нікуды не хачу. Хачу тут памерці, да каб яшчэ на сваіх нагах…

– Бабуль, а кто ещё приезжал этим летом? Девчонки тети Наташи были? – спросила Лигорская, засыпая в бутылочку сухую смесь и разбавляя её горячей водой.

– Да не, мая ўнучачка. Надзька прыязжала, дзеўкі яе былі. У ягады прыязжалі, а больш нікога. Манькіны ўнучкі ўлетку былі, да мяне прыходзілі, вады з калодзежа насілі, а так больш нікога. Андрэйка іх ў Маскву паехаў на зарабаткі, рэдка бывае. Я яго з таго года і не бачыла. Дома, у горадзе мо і бывае калі, а сюды не прыязжае. Неяк зусім ціха гэтым летам тут было… За год шмат памерла ў вёсцы… Сусед мой аўдавеў… Памерла баба Сцёпа. Па вясне яшчэ. А на пахараны толька дачка, што тут недалёка жыве, прязжала, да і з ёй, кажуць, ён паругаўся пасля памінак…

– И внуков не было? – спросила Маша, имея в виду, конечно, Сашку Хоменка.

– Куды там унукі, дзеці не прыехалі… І падруга мая, баба Таня памерла. Во, цераз няделю будзе сорак дзён. Пражыла пачці сто гадоў. Цяпер во ніхто і не заходзе і пагаварыць няма з кім. Адмірае дзярэўня… Во, яшчэ год назад і магазін быў і аўтобус тры разы ў няделю хадіў, а зараз магазін закрылі, аўталаўка ходзіць цераз день. Во, у гэтым годзе яшчэ ўвесь агарод сеялі, а ўвесну палавіну кінем… Хай трава расце, Манька будзе на сена касіць скаціне. Няма ўжо сіл, Машуня, даглядаць той агарод. І Вера кажа, кідай, баба, мы сабе ў горадзе купім, без бульбы не застаномся…

– Правильно она говорит, конечно… Бабуль, ну а Васька Кулик был на похоронах бабы Тани?

– Да не, Машуня, не было яго… А мо і быў, ды я не бачыла…

Маша больше ничего не сказала, прихватив детское питание, она прошла в другую комнату и стала кормить Катюшу. А когда дочка покушала, девушка удобно устроила её среди одеял и снова вышла на кухню.

Баба Антоля как раз уже жарила блинчики, а Маша стала выкладывать из рюкзака гостинцы, которые привезла бабушке. В основном это было фрукты, конфеты, колбаса и кусок солёной сёмги, которую бабуля очень любила.

– Машуня, а ўнучачка мая, а ні трэба было нічого везці, – увидев продукты на столе, запротестовала бабушка. – У цябе ж вон малая, самой трэба.

– Да ты не переживай, бабуль, у меня есть деньги. Я работаю. В кино снимаюсь! – ответила Лигорская.

– Вера штось казала пра гэта… И называла всё это глупствам.

– Ну это в мамином стиле. Только это всё серьёзно! Я всегда хотела стать актрисой. В сентябре я снималась в Пскове, в сериале. И мне платили за это деньги. И дальше у меня уже есть предложения, так что без работы я не сижу. У меня всё хорошо, бабуль, правда! Теперь уж точно, что бы там ни говорила мама…

– Машуня, ну а малую ты куды дзяеш, калі на работу едзеш?

– Беру с собой, а потом мы по очереди всей съёмочной группой за ней присматриваем. Пока у меня нет других вариантов… Мне её оставить не с кем. А няню я себе позволить не могу…

– Ты б маткі пазваніла, мая ўнучачка. Яна резкая, я знаю, але ж як гэта ж з родным дзіцём не гаваріць год… Да і ўнучачка нарадзілась, гэта ж такое шчасця…

– Бабуль, а давай я тебе чего-нибудь помогу? Может, дров принести или за водой сходить? – сменила тему разговора девушка, не желая и дальше обсуждать свои отношения с родителями, которым она, естественно, не собиралась звонить. Она справится сама, как справлялась до этого, и никого и ни о чём просить не станет. Но даже если бы ей не на что было купить молочную смесь дочке, она всё равно не обратилась бы к родителям за помощью. Да она бы лучше лестницы в общежитии пошла мыть или, как и раньше, подрабатывала бы рекламой на улице, но не унизилась бы перед ними. Не доставила бы она матери такого удовольствия.

– Машуня, ні треба. Усё ёсць. І дровы, і вада. Атдыхай, ты ж ноч у поездзе траслась… Во зараз поснедаем с табой, а потым грубу затопім у той хате, каб малая не змерзла… Ты ж пабудзеш трохі?

– Побуду. Я приехала на несколько дней… – ответила девушка.

Маша в обед прилегла с Катюшей вздремнуть, а потом до самого вечера помогала бабушке с делами по дому: вымыла полы во всех комнатах, почистила посуду, принесла дров и воды, начистила картошки на ужин и, разостлав на полу комнаты одеяло, опустила на него поползать Катюшу. А сама зашнуровала кроссовки, набросила куртку и вышла из дома, пообещав бабушке зайти к бабе Мане и взять у неё молока и творога. Весь день, оживлённо болтая, убираясь и занимаясь дочкой, она чувствовала, как тоска, поднявшись из глубины души, подступает к горлу… От неё слёзы наворачивались на глаза и было трудно дышать. И хотелось выйти из дома и пойти туда, где ещё жили воспоминания. Маша не очень-то хотела идти к бабе Мане, она предпочла бы ни с кем из родственников не встречаться, но другого повода уйти из дома не было. Баба Антоля её просто не поняла бы, а объяснить она не смогла бы…

Маша вышла из дома, закрыла за собой дверь, преодолела ступени крыльца и почувствовала, как её лица коснулись холодные кристаллики… Снег ложился на жёлтую листву берёз, которая ещё мужественно держалась за веточки, и засыпал всё вокруг… Снег в октябре – это ведь почти то же самое, что снег в мае. Он, конечно же, растает, и через день от него не останется и следа, но сейчас это было невероятное зрелище… Снежный вихрь ажурными хлопьями кружился в тусклом свете уходящего дня, и на фоне девственной белизны ещё ярче казались опавшие листья, гроздья калины, хризантемы, прислонившиеся к забору, и тёмные стволы деревьев… Кругом царила звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием. И этот звук казался девушке погребальным звоном над всем, что продолжало жить в её воспоминаниях… Такой притихшей, опустевшей и безлюдной Машка никогда не видела деревню, и застывшая картинка немного пугала её…

Заросли акации, трансформатор, огромная верба и оборванные верёвки вместо качелей, которые когда-то смастерили для неё ребята, столб дыма над крышей дома старого Хоменка, припорошенные снегом просторы и старая груша посреди полей, пустой школьный двор, заколоченный магазин и груда битого кирпича, вместо развалин торфозавода – вот и всё, что осталось от картинок, которые продолжали жить в её сердце и снились по ночам…

А может, и в самом деле, всё это просто приснилось ей? Лицо Лигорской были мокрым от снега и слёз, которые катились по щекам, а она их не замечала. Всё исчезло. Места, люди, ориентиры. Назад не повернуть. И ничего уже не вернуть. Никогда. Так, может, хватит оглядываться? Это больно и мешает жить… А она хотела жить полной жизнью ради Кати и себя самой, потому что, как и год назад, положиться могла только на себя…

Маша пробыла в Василькове около недели. И пусть воспоминание, продолжавшее преследовать её на каждом шагу, всё так же причиняло боль, как и неоспоримый факт того, что деревня вымирает, всё равно эти дни были наполнены тёплой атмосферой беззаботности, которую девушка ощущала в последний раз в детстве. Так приятно было хоть на время почувствовать себя снова ребёнком, которого любят и о котором заботятся. И хотелось бы забыть обо всём и остаться здесь навсегда… Но это желание было непозволительной слабостью, а о ней следовало забыть. Впереди её ждала работа, съёмки, участие в программах и ток-шоу, интервью для телеканала и фотоссесия для журнала. Ей следовало бы подумать об агенте, который был у многих её коллег, и ещё о многих проблемах, которые нужно было решить по приезде домой. Здесь, в старой бабушкиной хатке, Маша Лигорская позволила себе стать слабой. На протяжении последующих нескольких лет, когда она возвращалась в Васильково, это состояние накрывало её снова, пусть и было не так остро, но всё же… И каждый раз всё труднее давались расставания с бабой Антолей, которая уже следующей зимой отправилась жить к бабе Мане, слишком слабая, чтобы самостоятельно топить грубки и таскать воду.

Но каждый раз Маша неизменно возвращалась в Минск и опять с головой окуналась в работу. Она знала наверняка: чтобы подняться выше, достичь настоящего успеха и финансового достатка, ей ещё работать и работать. А поэтому Лигорская не отказывалась от любых ролей, даже если это было не то, о чём мечталось. Она верила: её настоящий звёздный час впереди. Но и за то, что было, платили хорошие деньги. По крайней мере, их было достаточно для того, чтобы сделать новый ремонт в комнатке, которую она продолжала снимать. Ни в чём не отказывать ребёнку, заботиться о собственном внешнем виде и даже свозить Катюшу на недельку к морю. За эти годы её актёрский рейтинг несколько вырос не только в Беларуси, но и в других соседних странах, куда её с завидным постоянством приглашали сниматься. И как-то постепенно роли второго плана сменились главными, а фильмы из второсортных мелодрам превратились в достойные работы. Бывало, Лигорская месяцами не бывала в Минске и радовалась только тому, что Катюша была рядом с ней. Малышке, конечно, следовало бы ходить уже в детский сад или посещать какие-то развивающие центры, но так надолго Маша не могла оставить дочь, которая давно стала, как шутили у них на площадке, дочерью всей съёмочной группы. Подрастая, Катюша не раз мелькала вместе с Лигорской в кадре, исполняя роль дочери того или иного героя. И пусть малышка совсем не походила на неё, в свои три годика она была совершенно очаровательным, милым и смышлёным ребёнком. Кокетливые кудряшки светло-русых волос, огромные серые глаза, щёчки с ямочками, упрямый подбородок и пухлые губки, которые девочка то сосредоточенно сжимала, складывая в «уточку», если вдруг её спрашивали о чём-то требуемом умственного напряжения, или же, наоборот, расплывалась в улыбке, когда ей делали комплимент или смешили.

Научившись говорить, Катюша не коверкала слова, как обычно это делали маленькие дети. Она говорила совершенно чётко и внятно, обожала сказки, которые ей читала Маша, при этом без труда запоминала целые абзацы и в разговоре со взрослыми могла с лёгкостью что-то цитировать. Лигорская обожала свою маленькую дочь, восхищалась ей, гордилась, любовалась, засыпая подарками и игрушками, наряжала, как маленькую принцессу, и считала лучшим ребёнком в мире. Иногда, укладывая малышку спать, девушка с содроганием думала о том, что Кати могло бы и не быть, если бы она послушалась Сафронова, струсила и сделала аборт. Каждую свободную минуту между съёмками в Минске или в любом другом городе, где ей приходилось бывать по работе, Маша проводила с дочкой. Водила её гулять в парки или детские комнаты торговых центров, в кукольные театры или на аттракционы, в кафе покушать мороженого или к пруду покормить уток. Они смотрели мультфильмы и ели попкорн, дурачились, играли в прятки, разговаривали… И это было так здорово. Ничего другого Машке Лигорской как будто и не нужно было. А ведь если б ей сказали четыре года назад, что она может быть такой хорошей мамой и получать от общения со своей малышкой такое удовольствие, она бы в жизни не поверила. Катюша действительно стала для неё центром всего мира, и впускать в него кого-то третьего девушка не планировала. Хотя, безусловно, за эти годы желающих хватало. Не раз и не два ей в трейлер на съёмочной площадке, присылали подарки, цветы и приглашения на свидания. И среди всего этого разнообразия были достойные кандидаты, такие, о которых Маша когда-то рассказывала Сашке Хоменку. Но и им Лигорская отказывала. Почему? Потому что больше не хотела ощущать ту боль, которую однажды причинил ей Сафронов. Потому что больше не хотела испытывать чувства, которые вызывали зависимость… Потому что теперь точно знала: любовь – это яд. А ещё в принципе не испытывала желания выйти замуж, обрести вторую половинку и кому-то принадлежать. Она была не одна в этом мире. У неё была Катюша, бабушка и друзья, с которыми сейчас она редко виделась, конечно, но всё же… И вообще, вопрос одиночества не стоял для неё, потому что, большую часть времени Маша Лигорская была окружена людьми. На съёмочной площадке их было в избытке. Да и влившись в актёрскую среду, она со многими приятельствовала и была в прекрасных отношениях. И не страдала от ощущения того, что с кем-то, возможно, не сблизилась. А деньги она умела зарабатывать сама.

Известность и популярность Маши росла, а вместе с этим и некоторые обязательства, игнорировать которые она уже так просто не могла. Продюсеры проектов, в которых она принимала участие, часто организовывали пресс-конференции в поддержку фильма, устраивали рекламную кампанию, закрытые показы, а премьеры отмечали большой вечеринкой в ресторане или ночном клубе, которые специально для этого арендовали. А к этому ещё прибавлялись интервью для журналов и газет, различных форумов, участие в светской жизни столицы. Она становилась публичным человеком, и следовало думать о репутации, которую сейчас не хотелось бы портить необдуманными поступками, скандалами или знакомствами не с теми людьми. Эпатировать публику Маша Лигорская не собиралась, поддерживая несколько иное амплуа.

Маша принимала приглашения, приезжала на закрытые показы, давала интервью и участвовала во всём, куда звали, но не очень всё это любила. Конечно, будучи талантливой актрисой, она с лёгкостью вживалась в любую роль на вечеринке или на интервью, рассказывая о многом, но не касаясь главного. Но если ей удавалось отвертеться от праздного времяпровождения среди чужих людей, делала это с удовольствием, предпочитая потратить это время на дочку.

Когда её пригласили на большое закрытое мероприятие, организованное строительным концерном, являющимся спонсором нового сериала, где Маша была утверждена на главную роль, отвертеться не получилось. Это было как раз то мероприятие, на котором она обязательно должна была присутствовать. А это значит, следовало подумать о новом платье, туфлях, причёске и макияже. Наряды были скорее исключением в её гардеробе, поэтому пришлось звонить знакомому дизайнеру и ехать на другой конец города, чтобы забрать вечерний туалет и обувь. Благо, девушка была в прекрасной физической форме и могла позволить себе любой фасон.

Весна правила городом, царила в сердцах и умах людей, обостряя чувства и будоража воображение. Наверное, поэтому Маша выбрала красный наряд из атласа с небольшим шлейфом, расшитым стеклярусом и жемчужинами. Платье облегало бедра, и струилось до самого пола. У него было глубокое декольте, открытая спина и руки. Наряд был очень смелым и притягательным. К нему прилагались серебристые босоножки на высокой шпильке и сумочка в тон. Из драгоценностей, которые Лигорская вообще не любила брать напрокат, на ней был только серебряный крестик и серёжки с жемчугом. Две рыжие пряди волос обрамляли широкоскулое лицо с безупречным макияжем. Волосы были заплетены во французскую косу. Маша позвонила няне, которая выручала её с Катюшей, если девушке нужно было куда-то отлучиться. К определённому времени за ней прислали машину представительского класса и отвезли по заранее известному адресу. Вечер был тёплым и душистым, она не стала ничего набрасывать поверх платья, уверенная, что надолго не задержится и под первым же предлогом потихоньку ускользнёт.

Компания, которая устраивала это мероприятие, арендовала на вечер один из лучших ресторанов столицы. Вход был исключительно по пригласительным, а у дверей встречал швейцар. На вечеринку кроме неё были приглашены исполнительный продюсер, главный режиссёр и сценарист. В остальном же, гостями были бизнесмены из двух стран, их жёны или любовницы, которые, сверкая драгоценностями и фальшивыми улыбками, попивали дорогое шампанское и осматривались вокруг из-под опущенных ресниц, оценивая, подмечая и сравнивая. Красная дорожка вела от входных дверей. Здесь её уже ждали, чтобы, вежливо улыбнувшись, проверить фамилию в пригласительном и сопроводить в зал, к столику в центре, который был за ними закреплён. Маша понимала, что пригласили её сюда как украшение этого вечера. И всё, что от неё требовалось, просто улыбаться, хлопать ресницами, принимая комплименты, смеяться над шутками с намёками, вежливо отказываться от недвусмысленных предложений и вовремя уйти домой. Никаких серьёзных разговоров с ней о предстоящей роли и вообще о кино вести не будут, она это прекрасно знала. Как знала и то, что на такие закрытые мероприятия, где гуляют богатые и могущественные мира сего, приглашают не только актрис, но и певиц – как наших, так и российских. На таких вечеринках запросто можно найти себе богатого покровителя или же за одну ночь получить в подарок дорогой автомобиль или драгоценное украшение в несколько десятков тысяч долларов. Изнанка шоу-бизнеса ей была известна. Возможно, если бы у Машки не было Катюши, она бы не погнушалась воспользоваться подобной возможностью, с её-то гибкими моральными принципами. Но как потом целовать дочку и смотреть ей в глаза?

От света ламп, прожекторов, светомузыки, зеркал, блеска драгоценностей и множества незнакомых лиц рябило в глазах. Звучал джаз. На сцене играли музыканты. Пахло изысканными духами, сигаретами и цветами, которые стояли в вазах на каждом столе. Интерьер заведения поражал роскошной мебелью, а блюда, которые подавались к столу, были настоящим произведением искусств. От всего происходящего вокруг слегка кружилась голова. Возможно поэтому девушка не сразу обратила внимания на женщину-администратора, которая занималась размещением гостей и руководила официантами, которые разносили спиртное и закуски.

Взгляд задержался на этой особе всего на несколько секунд, и её как будто что-то толкнуло внутри. Девушка не сразу поняла, в чём дело, а когда присмотрелась повнимательнее, от неожиданности приоткрыла рот.

Администратором была её старшая сестрица. Это не просто удивило Машу. Она помнила, какой Оля была после её возвращения из Василькова после выкидыша и ухода Олега. А тут…

Правда, они не виделись почти четыре года, но Машка сомневалась, что за это время у её родственницы изменился характер.

Конечно, Олька окончила экономический университет и получила специальность. Но сразу после получения диплома она выскочила замуж за Олега и, отработав кое-как положенные два года, практически сидела у мужа на шее, перебиваясь случайными подработками для приличия. А когда Олег ушёл, осталась на содержании у родителей. Как ни странно, маму это нисколько не расстраивало. А Машка, даже зарабатывая свои собственные деньги, всегда была в немилости. Интересно, сестра узнала её? Девушка почему-то не сомневалась в этом. Но Олька и виду не подала, предпочла сделать вид, что они не знакомы.

Маша наблюдала за сестрицей, видела, как она улыбается, пытаясь угодить гостям, разговаривает с ними, соглашаясь с их требованиями. И в груди росло чувство превосходства и торжества. Вот она, Ольга Лигорская, обожаемая старшая дочь Веры Михайловны, её гордость, её умница. Девушка с высшим образованием работает ресторанным администратором, хотя давно могла бы сделать карьеру банковского работника. Она всю жизнь прожила за маминой спиной и вот чего добилась. Машка была уверена: Олина работа – заслуга отца. Папе надоело терпеть в доме вечное нытьё и жалобы, и он заставил её отправиться искать работу.

А Маша Лигорская не заканчивала университетов и не рассчитывала на поддержку родителей. Но благодаря собственным силам и таланту, она добилась того, чего им и не снилось. И это только начало. Скоро сериал, в котором она сыграет главную роль, станут транслировать по телевизору. И все соседи в их доме, в Серебрянке, конечно, узнают Машу. И будут хвалить и восхищаться ею. Ведь подобные истории всегда умиляли людей. Жила-была обыкновенная девочка Машка Лигорская, которая в один прекрасный день превратилась в звезду телеэкрана! Пусть и жила она всего лишь в маленькой комнатке общежития, но принадлежала теперь к другому миру. Яркому, блестящему, дорогому. Маша всё бы отдала, чтобы видеть лицо мамы в тот момент…

Посидев немного за столиком с главным и попробовав понемногу все подаваемые блюда, девушка вынуждена была покинуть его, подбадриваемая продюсером. Он хотел представить её руководству концерна, уверяя, что они его об этом очень просили. Лигорская особо в это не верила, но отказываться не стала.

Здесь, в ресторане, были предусмотрены не только столики для гостей, но и зона для фуршета, и танцевальная площадка. Вот туда они и направились. По дороге продюсер прихватил два бокала шампанского. И вот они уже стояли в окружении серьёзных, представительных мужчин, которые, поочерёдно целуя её руку, восхищались её ямочками на щеках и беспокойными зелёными глазами. У Маши возникло неприятное ощущение, что её подсовывают кому-то из них, и она с беспокойством обернулась, не зная, как поделикатней выбраться из этой ситуации, про себя понося на чем свет стоит и продюсера, и всех этих людей.

Лишь на мгновение глаза её встретились с внимательным взглядом мужчины, который стоял чуть поодаль, вертя в руках бокал с вином. Он смотрел на неё не мигая, чуть из-подо лба. Она не знала, кто он. Да и рассмотреть в этом приглушённом свете что-либо было сложно. Но что-то в его высокой широкоплечей фигуре показалось ей знакомым… Лигорская обернулась ещё раз, но его уже не было.

– Извините, что прерываю столь милую беседу, но мне хотелось бы обсудить некоторые моменты… – вдруг услышала она за своей спиной чей-то негромкий, вкрадчивый, бархатный голос. Ей показалось, что её затылка коснулось тёплое дыхание… – Прошу прощения, что отрываю вас от столь прелестной девушки, но дела не ждут!

– Антон Андреевич, добрый вечер! Заждались. Признаться, уже стали беспокоиться! Давайте отойдём! Вы посмотрели контракт? Как вам наше предложение? – тут же посыпалось со всех сторон.

И Маша поняла: человек, который стоял за её спиной, важная шишка, раз уж даже главные концерна так пресмыкаются, но обернуться не посмела. Просто улыбнулась, извинилась и смешалась с толпой.