Князек

– Да, если ты хочешь. – Она улыбнулась, и лицо ее стало не таким сердитым – и не таким ребяческим.

– Напиши на листке мое имя! Напиши сверху «Сюзан» – ну, как положено...

– Хорошо. – Она обошла вокруг стола и стала внимательно глядеть, как он, обмакнув гусиное перо в чернильницу, медленно выводит: «Сюзан». Она была необразованной, но Вильям выучил жену читать и писать собственное имя.

– Дальше... – настаивала она. Он послушно приписал «Шоу» – и Сюзан счастливо рассмеялась.

– А теперь лучше тебе лечь в постельку. Я скоро приду. Иди, тебе надо больше отдыхать. Скоро рассветет.

С неохотой, но понимая, что задерживаться больше незачем, она тихо вышла, притворив за собой дверь, – он молча ждал, пока не скрипнула дверь, спальни и не щелкнула задвижка. Тогда он расслабился, глубоко вздохнув – так, что заколебалось пламя свечи. Он толкнул оконную раму – окно чуть приоткрылось. Было еще темно, но это была та особая тьма – предрассветная, и в воздухе витал запах утра. Он уже не мог сосредоточиться. Посмотрел на бумагу – и с презрительной гримасой дунул на свечу. И сразу же в темноте проступили очертания крыш – там, где чуть позже взойдет солнце. А где-то неподалеку зазвучал голос черного дрозда – первого певца утра, радостно выводившего свои рулады... Вильям вдруг ощутил острый приступ тоски: ему захотелось плакать неизвестно отчего... Он сжал руки и стал молча молиться.

«О Боже Праведный, Всемогущий и Вездесущий...» – мысленно произнес Вильям. ...Что он здесь делает? Для чего живет? Для чего создан человек? Ему казалось, будто он блуждает в лесной чаще, всего в полушаге от тропинки, которая могла бы вывести его к свету – но удаляется от нее с каждым шагом все дальше и дальше... Внизу во дворе послышалось лязганье собачьей цепи – проснувшийся пес вылез из конуры и гавкнул разок, пробуя голос. Вильям прислушался, ожидая услыхать плач ребенка, – но все было тихо. Тогда он стал думать о Сюзан. Он знал, что она несчастлива, – но не понимал отчего. Чего ждала она? Она вышла за него по воле отца – и еще потому, что он был хорош собой и затмевал всех знакомых ей юношей...

Их любовные отношения были странными. Вильям спал с ней – потому что так полагается. Он исправно исполнял свои супружеские обязанности, но не испытывал ни острого наслаждения, ни каких-либо потрясений. Сюзан почти сразу же понесла – и он оставил ее в покое. Так повторялось уже трижды: Амброз родился осенью семьдесят четвертого, малышка Сюзан – летом семьдесят пятого – и вот со дня на день должен был появиться третий малыш... Похоже было, что Сюзан так и будет все время беременна – но она на это вроде бы не жаловалась. К тому же он видел, что множество окрестных женщин живут именно такой жизнью – и не ропщут. Ее печалило что-то иное – но что, Вильям не знал...

А сам он чего хотел? Он работал в поте лица каждый день – помогая отцу Сюзан в таверне, пел свои песни... Вилл Шоу и вправду прославился – его песни переписывали, а коробейники вовсю торговали нотами с лотков. Вильяму нравился Джон Грин, приятна была Сюзан, он забавлялся с детишками, как с лукошком котят, не тяготился своей работой... Но только музыка изредка дарила ему пронзительное ощущение, что вот-вот ему откроется Истина... Он должен был что-то создать – и никак не мог. Он взглянул на листок – нет, это не песня в полном смысле слова, хотя он чувствовал, что этой мелодии необходимы слова. Когда у него в голове начинала звучать музыка, он сразу понимал, звучит лютня ли это, или же труба, гобой – или голос человека... Но то, что лежало перед ним на столе, пело на разные голоса – они должны были слиться воедино... Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух Святой... Троица... Триединый Бог... Нужные слова ускользали...

К действительности Вильяма вернул плач младенца. Он увидел, что уже рассвело. Вовсю чирикали пташки, перебивая друг друга – и лишь черный дрозд пел без всякого усилия, и чистые ноты словно возносились к самому Престолу Господню... Слезы покатились по щекам Вильяма, вначале обжигая кожу, но сразу же остывая.

– Господи, что мне делать? – громко вопросил он. И вдруг услышал крик Сюзан – вопль боли и страдания. Он вскочил на ноги и кинулся к дверям, поняв сразу, что означал этот крик. Сквозняк подхватил листок с нотами – он покружился по комнате и скользнул на пол, под стул, в грязь и пыль... Через два дня слуга, заприметив со двора неприкрытые ставни в мансарде, вошел, поднял бумагу с полу и отдал Вильяму – а вдруг это что-то важное?

Вильям, сидя у камина, поглядел на листок – он совсем позабыл о нем – перечел, удивился и, безжалостно скомкав его, швырнул в огонь. Он даже не заметил имени Сюзан, написанного сверху. На его рукаве была повязана черная атласная лента, блеснувшая в свете пламени – Сюзан умерла. Она скончалась, дав жизнь дочке, Мэри – крошечное создание мяукало в люльке, поджидая, пока отыщут кормилицу...

Осенью 1576 года Нанетта прознала, что Артур обрюхатил одну деревенскую девицу – и поспешила к Полу в крайнем раздражении.

– И когда это он умудрился – я-то полагала, что мы не спускаем с него глаз! – сказала она. Но Пола это известие не слишком взволновало.

– Свинья грязи найдет, – небрежно обронил Пол, не отрываясь от дел. Нанетта решительно отняла у него перо.

– Пол, этого нельзя так оставлять! Последствия этого греха неминуемо отразятся на нас! Девушку надо отослать прочь и хорошо обеспечить – очень хорошо. Но услать как можно дальше! Ты же не хочешь, чтобы Артур справлялся о ней и о младенце?

– Разумеется, нет. Я прослежу за этим. Не беспокойся.

– Тщательно проследи. – Нанетта не удовлетворилась его ответом. – И нынче же! Теперь ты сам видишь, Пол, что мальчика самое время женить. Ему восемнадцать – неудивительно, что он зачал дитя. Хорошо еще, что не дюжину! Он должен жениться – и заиметь законного наследника. Удивляюсь, как это ты до сих пор не подготовил почвы!

– Почему же... – Пол встал и принялся прохаживаться взад-вперед по комнате. – Но подобные переговоры съедают уйму времени – а его у меня так мало!

Нанетта раздраженно прищелкнула пальцами:

– Да ты не видишь, что происходит у тебя под самым носом! Разве под крышей твоего собственного дома не подрастает богатая наследница? Разве ты не опекун? Что, с самим собой так трудно договориться? Послушай, Пол, если Маргарет не выйдет за Артура, до за кого же бедняжке идти? Неужели ты упустишь наследство Баттсов?

– Артур и Маргарет? – удивился Пол.

– Ей почти семнадцать! – угрюмо сказала Нанетта. – И если она принесет тебе в подоле свое отродье, с этим справиться будет куда труднее. Пожени их – и не медли! Тогда уже следующим летом у поместья Морлэнд появится законный наследник.

Так и поступили: Артура и Маргарет обвенчали поначалу в часовне усадьбы Морлэнд, а затем состоялось второе, официальное венчание в церкви Святой Троицы. Жених был угрюм, а невеста явно в глубине души сопротивлялась творимому...

...В тот же самый день в церковке Святой Марии в Фулхэме Вилл Шоу обвенчался с Марджери Чидл – кормилицей, нанятой для Мэри. Он остался вдовцом с тремя детьми на руках – а она была вдовой, чей ребенок, родившийся после смерти отца, тотчас же умер. Всем казалось, что сей союз – редкая удача и совершен по воле Господа. И лишь Джон Грин в глубине души печалился, что его младшую и самую любимую дочь так скоро позабыли – но не в его обычаях было плохо думать о людях, к тому же о Вилле Шоу, к которому он всегда прекрасно относился. Вот Джон Грин и решил, что Вилл из тех, кто почему-то скрывает свои чувства, и что он женился вторично лишь для того, чтобы у сироток появилась хорошая мать…

Брак Артура с Маргарет Баттс оказался весьма удачен – по крайней мере с одной стороны: Маргарет тотчас же понесла и вынуждена была остепениться, хотя бы в какой-то степени... А Артур стал выглядеть настоящим мужчиной, надел новый кафтан и даже стал проявлять некоторый интерес к торговле шерстью и делам в поместье. Младенец мужского пола появился на свет в августе 1577 года – Пол окрестил его династическим именем Эдуард. Но воображением Артура к тому времени всецело завладела идея кругосветного плавания, предложенная одним из друзей Иезекии, Фрэнсисом Дрейком. Предполагалось, что путешественники проплывут Магеллановым проливом, затем попадут в Тихий океан, где Англия впервые станет соперницей Испании в Новом Свете. Немаловажным обстоятельством было и то, что в случае успеха это обещало всем участником кампании золотые горы.

Дрейк с братом приезжали этим летом в гости к Иезекии в Шоуз – там собралась почти вся семья: все с величайшим вниманием выслушали детальный план предприятия. Внешне Дрейк был типичным моряком – невысокий и почти квадратный, с бычьей шеей и огромными лапищами, но с тем спокойным достоинством и гордой осанкой, которые помогали ему не выглядеть смешным. Его круглое лицо с широким лбом украшала густая борода и усы. Глаза его были серыми и очень ясными, а изогнутые дугами брови придавали взгляду какое-то полудетское, но вместе с тем проницательное выражение. Нос его был коротким и прямым, линия губ твердая – ни одна из его черт не свидетельствовала о слабости характера: он был рожден командовать.

С ним приехали его брат Джон, и еще капитан Уинтер, общий друг – он должен был плыть на одном из кораблей. Истинной же целью визита было вытянуть из Морлэндов деньги.

– Но идея эта пока не получила официального одобрения, – сказал Дрейк после обеда. За едой говорили мало. Дрейк любил поесть – впрочем, как и Иезекия, и покуда рты у них были заняты, остальные считали неприличным начинать разговор.

– Но думаю, королеве понравился план, – заметила Нанетта, – я слыхала это от одного моего придворного знакомца, но, как понимаете, это лишь слухи...

– Разумеется, – Дрейк отвесил ей поклон, – это ведь тайна, известная всем. И вы правы, королеве эта идея по нраву – но в Государственном совете весьма сильны происпанские настроения, и было бы неполитично открыто высказывать противоположную точку зрения.

– Происпанские? – переспросил Иезекия.

– Ну, я имею в виду тех, кто хочет мира с Испанией, – объяснил ему Дрейк. – Так что мне обеспечена лишь неофициальная поддержка, а это означает, что мне ссудят скромную сумму. В случае успеха наверху будут пожинать лавры, а если затея провалится, то на мою бедную голову обрушатся громы небесные...

Он говорил смеясь, дабы сколько можно смягчить ужасающий смысл своих слов. Он был человеком практичным и не видел причин мучиться и переживать из-за того, что изменить было не в его власти.

– Основную сумму вкладываем мы с Фрэнком, – заговорил Джон Дрейк. – Наш собственный корабль, «Пеликан», поплывет впереди, строительство другого, по имени «Елизавета Лондонская» финансирует Государственный совет – его поведет капитан Уинтер, прошу любить и жаловать. Но для такой экспедиции двух кораблей явно недостаточно. Нужна флотилия не менее чем из полдюжины судов!

– Ну тогда, – засмеялся Иезекия, – я вхожу в долю!

– От души на это надеюсь, – Дрейк дружески, но сильно толкнул друга в грудь. – Я хочу выманить золотишко из твоего кошелька. Ведь это же не что иное, как кошелек, а? Под камзолом что-то есть, а никаких накладок ты не носишь...

Иезекия воздел руки к небу, смеясь:

– Только моряк всегда знает, где кошелек у другого моряка! Ты получишь деньги – я дам, сколько смогу, – но сперва расскажи поподробнее о своих планах.

– И в частности о том, сколько ты с этого будешь иметь?

– Сколько я буду иметь?! Да разрази меня гром, Фрэнк, – не видать мне больше этих денег как своих ушей! Но если дело и впрямь доходное, попытайся убедить кузена Пола ссудить тебя денежками...

Через два дня оба Дрейка и капитан Уинтер покинули Шоуз, заручившись обещаниями финансовой поддержки от представителей обеих ветвей фамилии Морлэндов. А по осени стало ясно, что план активно претворяется в жизнь. В последних числах сентября было объявлено, что «Пеликан» и «Елизавета» в сопровождении двух шлюпов и полубаркаса и с командой в полтораста матросов отплывет из Плимута, родных мест самого Дрейка, в ноябре – и Иезекии прибыло официальное приглашение принять участие в экспедиции.

– Признаться, искушение велико, – вздыхал Иезекия, рассказывая новости в усадьбе Морлэнд. – Но моя женушка считает, что я стар уже для таких переделок, и, честно говоря, совсем не хочу покидать ее на целый год – ведь Фрэнк сам не знает, сколько продлится плавание.

– Тогда... умоляю, кузен, позволь мне плыть вместо тебя! – отчаянно выкрикнул Артур и, не дав никому и слова вымолвить, обратил к отцу сияющее и взволнованное лицо. – Отец, отпусти меня с ними! Ведь кто-то из семьи должен быть там, чтобы проследить, как распорядятся вложенными средствами... Ну представь, что там поистине золотое дно – а никто нам об этом и полслова не скажет!

– Ты что, намекаешь на то, что Фрэнк может нас обдурить? – зарычал Иезекия. Нанетта жестом успокоила его.

– Это лишь повод, – сказала она. – Ты же по лицу его видишь, что как только твои друзья все выложили, он ни о чем другом и думать не может!

– Это правда – мне все это даже снится... – Артур мгновенно стал откровенным, подбодренный ее пониманием. Пол зло глянул на сына.

– Неудивительно тогда, что тебе совершенно наплевать на дела в поместье! Но могу тебя успокоить – тебе ничего не остается, кроме как выбросить это все из головы! Конечно же, ты никуда не поедешь! Это абсурд!

– Но почему? – страстно возразил Артур. – Отец, ведь это редчайший шанс, такого больше не будет! Кузен Иезекия, ведь ты непременно бы отправился в плавание, будь ты моложе! Скажи!

– Ну... да... разумеется, но…

– Вот видишь! – Артур повернулся к Полу. – Он понимает. Ты должен отпустить меня, отец.

– Господь с тобой, дитя, ведь у меня кроме тебя никого не осталось – ты наследник всего моего состояния. Как я могу...

– Но я исполнил свой долг, – не без горечи воскликнул Артур. – Я женился, у меня есть наследник. А в поместье я тебе, в сущности, и не нужен. Не наказывай меня так жестоко за провинности и ошибки моих сестер и братьев!

Наступила тишина. Нанетта понимала, как следует поступить – но ни за что на свете не раскрыла бы рта. Пол устремил глаза на сына.

– Ты говоришь о наказании? Разве быть наследником земель и усадьбы Морлэнд со всеми вытекающими отсюда последствиями – это наказание? Да ты гордиться должен!

– Я и горжусь, отец, – в отчаянии произнес Артур. – И в тот самый день, когда все это перейдет ко мне, я с радостью возьму бразды правления в свои руки. Но сейчас я молод – и хочу увидеть мир, пока я полон сил... Наступает новая эра – эра великих открытий, захватывающих приключений – и я хочу этого вкусить! Ты всегда держал меня дома, запирал меня – и только потому, что возлагал на меня надежды. Что ж, я сделал все, чего ты хотел, подарил тебе маленького Эдуарда... И теперь ты должен отпустить меня, чтобы я, наконец, начал жить собственной жизнью... Я хочу жить в своем мире, а не сидеть взаперти в твоем, в мире прошлого и призраков...

Он умолк, задохнувшись – старшие переглядывались безмолвно: высказанное молодым человеком в запале больно задело всех. И – увы – было хоть и горькой, но правдой. Пол был оглушен, Иезекия – задумчив, Нанетта – взволнована. И лишь Джейн глядела на Артура так же кротко, как всегда, но глаза ее переполняли грусть и искреннее сочувствие. Как тяжело и больно восставать против отца... Сама она добровольно заключила себя в тесные рамки – ее вера, ее судьба, ее женская сущность диктовали правила поведения... Но жажду Артура вырваться из-под ига, чтобы вдохнуть полной грудью воздух свободы, она понимала всем сердцем. И – кто знает, если бы ее темница не была изнутри куда просторнее, чем казалась снаружи – она бы тоже страдала...

– Так это путешествие для тебя и впрямь так много значит? – наконец с трудом выговорил Пол. В глазах Артура, устремленных на него, перемешались страдание и злость, любовь и отчаяние...

– Отец, если ты мне в этом откажешь, – очень тихо и отчетливо произнес он, – я на всю жизнь возненавижу тебя!

Много позже Нанетта обнаружила Пола в часовне – он не молился, а молча сидел там... Он даже не взглянул на нее. Она вошла и молча опустилась рядом с ним. Потом, спустя некоторое время, произнесла:

– Он, конечно, прав... Как, впрочем, и ты. Вы правы оба – но по-разному. Тебе придется отпустить его.

Пол не отвечал. Она вспомнила о Джэне, об Александре...

– Дети – наше счастье и горе. Вместе с ними мы живем – и вместе с ними умираем. И всякий раз, когда мы видим, что они не такие, как мы, что они иные – умирает частичка нашей души. Нам не дано вечной жизни – и все же мы надеемся на бессмертие... – она умолкла, опустив глаза. Потом взглянула на Пола – и в свете алтарных свечей увидала слезы, бегущие по морщинистым щекам и исчезающие в бороде... Как скорбно и безутешно плачет этот старик, подумала она – словно Приам о Гекторе... Она не могла облегчить ничем эту боль, лишь сказала: – Тебе придется отпустить его. Душой он уже далеко...

– Я знаю, – глухо отозвался Пол. И продолжал молча рыдать, оплакивая сына…