Шевалье

– И тебя, – сказал Карелли.

Она взглянула на него своими яркими синими глазами.

– И со мной. Я все же принадлежу к его семье.

В ее взгляде читалось сообщение и предупреждение. Говорила ли она ему, что не надо бояться за ее сердце, что она знает, каково положение короля? Он не хотел, чтобы она вынуждена была терпеть и покориться. Кого бы она ни любила, он должен любить ее, кого бы она ни пожелала, он должен принадлежать ей. Он чувствовал себя переполненным негодованием и желанием защитить ее и даже сам удивлялся этому. Но ведь она была его сестрой. В этот момент он почти забыл о другой стороне медали.

* * *

Первые месяцы 1705 года принесли новости и развлечение для Аннунсиаты. Королева в признание великой победы Мальборо под Бленгеймом решила подарить ему королевское поместье в Вудстоке и оплатить строительство нового дома, проект которого был грандиозен. Выбор архитектора казался простым, ибо Рен возглавлял Департамент работ и уже занимался постройкой нового Собора Святого Павла и дворца в Гринвиче. Несомненно, он был одним из выдающихся современных архитекторов. Но Ванбро, посетивший графиню в доме Челмсфордов однажды утром, сказал, что выбор пал на него.

– Это чистая случайность, графиня, уверяю вас, – смеялся он. Я встретил Мальборо за игрой прошлой ночью, и мы немного поговорили. Я сказал совершенно без задней мысли: «Кстати, ваше сиятельство, я слышал, что вы собираетесь строить новый дом в Вудстоке», а он ответил, тоже неопределенно: «Да, сэр Джон. Не желали бы вы заняться им?»

– Вы авантюрист, – рассмеялась Аннунсиата. Ванбро пожал плечами.

– Я не мог отказать такому знаменитому герцогу и герою, мадам. Что мне оставалось сказать? Между прочим, Рен очень занят собором Святого Павла и Гринвичем, у него не хватило бы времени.

– А вы, Ван, заняты замком Говард и моим новым домом. Где вы найдете время? Рен по крайней мере в Лондоне, а не за двести миль в Йоркшире.

– А-а, но я не мог противостоять этому предложению, графиня! Он рассказал немного о проекте. Никаких расходов не жалеют. Он должен стать английским Версалем, достойным памятником величайшему генералу Англии и самой замечательной победе. О, вы знаете положение вещей.

– Я читаю об этом ежедневно в газетах, – отозвалась Аннунсиата сухо. – Но скажите, какие у вас замыслы? После проекта для Хендерскельфе как вы можете превзойти себя?

– Откровенно говоря, мадам, не знаю. Я думаю, что Хендерскельфе всегда будет моим любимым творением. Не любит ли мать больше всех своего первенца? В первый плод своего ума я вложил все, что хотел. Но я постараюсь как-нибудь.

– Вы обязательно должны держать меня в курсе дела. Я не хочу упустить момент начала истории этого Версаля. Но вам не следует пренебрегать моим собственным памятником, вы согласны?

Ванбро поцеловал ее руку.

– Когда я умру, на моем сердце увидят выгравированную надпись: «Шоуз», – пообещал он.

Ванбро сделал свой макет, и Кристофера Рена послали в Вудсток от имени королевы для оценки стоимости воплощения замысла в жизнь. Он вернулся и сообщил, что строительство обойдется в 100 000 фунтов стерлингов. Новость оказалась ошеломляющей. В самом деле, замок Говарда по самым последним оценкам должен был обойтись всего в 50 000 фунтов стерлингов. Герцогиня Сара заявила королеве, что это абсурд и что она ни при каких условиях не согласилась бы оплачивать такую скандальную причуду. Но Мальборо и Ванбро оба проявили такой энтузиазм, что королева согласилась выплатить требуемую сумму из своих собственных доходов. Поэтому первый камень был заложен в июне – восемь квадратных футов, со словами, выложенными мозаикой: «В память о битве при Бленгейме, 18 июня 1705 года, царствующая королева Анна».

Собственный скромный проект Аннунсиаты, оцениваемый всего в 18 000 фунтов стерлингов, продвигался успешно.

В один из приездов вместе с Аннунсиатой на место постройки Ванбро сказал:

– Как бы сильно я ни любил замок Говарда и грандиозный проект в Вудстоке, мне кажется, что ваш дом будет самым изысканным из всех, дворец в миниатюре. Теперь я понимаю, почему великие художники любили обращаться к миниатюре. Она предохраняет душу от огрубления.

Артур снова работал под началом Ванбро. С разрешения Аннунсиаты на него возложили руководство работами в Шоузе, где он воплотил одну или две своих идеи. Аннунсиата, считавшая своего внука никчемным и скучным, была удивлена его способностью схватывать основы архитектуры. Она выразила мнение, что Артур, очевидно, был прирожденным архитектором. Он счастливо обосновался, как представлялось, с Кловер, хотя до сих пор не наблюдалось признаков скорого рождения ребенка. Кловер не приехала с ним в Морлэнд. Артур сказал, что она стала совсем деловой женщиной и что годы, когда она помогала Кловису управлять имением, привили ей вкус к ведению своих дел. Аннунсиата подумала, что занять себя таким образом – наилучшая для нее возможность, особенно, если при этом исключается вмешательство Артура. Несмотря на то, что наблюдение за Артуром не дало ей свидетельств его распущенности, она не могла, не хотела верить ему.

В это лето состоялась свадьба Джона Раткила и Франчес Франкомб, и их отъезд в Европу совместил медовый месяц и завершение образования Джона. Произошли и другие изменения в семье. Кэти Морлэнд тихо умерла в своей постели в доме. Аберледи от старости. Новость сильно потрясла Аннунсиату, ибо Кэти была всего несколькими месяцами старше нее, и ей еще не исполнилось шестидесяти одного года. Но затем она утешила себя. Кэти никогда с детства не отличалась крепким здоровьем и страдала от многих болезней, так же, как от несчастливой жизни. К тому же она много лет прожила в Шотландии, на самом краю цивилизации.

– Палгрейвы живут долго, – сказала она Хлорис. – Посмотри на мою тетушку Софи.

Хлорис, все это слышавшая ни один раз, кивнула.

– Кроме того, мадам, ваши родители обладали крепким здоровьем, не таким, как у бедной миссис Кэти.

– Это правда, – успокоила себя Аннунсиата. – А я здорова, как всегда. Я все еще езжу верхом, гуляю и танцую с такой же энергией, как и раньше. В езде верхом я могу дать фору большинству молодых людей, если потребуется.

Для доказательства она послала за Фениксом. Верхом на нем она выехала к Марстон Муру и скакала, пока конь не устал, а Китра всю дорогу домой скулила и сердилась.

Кэти не успела дожить до первого внука всего несколько недель. Ее дочь Сабина все еще носила траур, когда подарила Аллану Макаллану сына, которого они назвали Хамиль. Согласно воле Кэти, все ее имущество завещалось ее внучке Мари, дочери Мавис, поскольку Аллан должен был наследовать имение своего отца, и его дети, таким образом, были обеспечены. Но к настоящему времени две семьи продолжали жить вместе, деля свое время между домом Аберледи зимой и замком Бирни летом. Так было удобно, потому что трое взрослых выросли вместе и чувствовали, что для их детей будет тоже приятно расти вместе.

Смерть госпожи Сабины осенью вызвала меньше удивлений. Она некоторое время уже явно жила в долг, так как разрасталась все больше и больше в ширину и становилась все краснее лицом. Ее смерть наступила, возможно, так как она желала бы. В тот день Сабина охотилась, поднятая общими усилиями на спину своего тяжеловоза, и издавала громогласные вопли вместе с лучшими охотниками, вслед за борзыми, остановившись только из-за недостатка дыхания с жалобой на боли в груди. Она оставила охоту, когда выследили вторую пару, поехала домой в сопровождении двух слуг. Но добраться до дома ей не довелось, она выронила поводья с хрипом удивления, прижала руки к груди и рухнула как камень из седла. Слуги подбежали к ней и пытались возвратить ее к жизни, но Сабина была уже мертва. Ей минуло сорок девять лет и, учитывая ее образ жизни, это был для нее хороший возраст.

Джейн Берч умерла на Новый год. Ей исполнилось семьдесят три, и она неуклонно угасала в этот год. Но Аннунсиата восприняла ее смерть значительно тяжелее, чем потерю родственников, потому что Берч служила ей со времен ее первой зимы в Лондоне, когда ей было пятнадцать. С тех пор прошла целая жизнь, и даже более, где Джейн являлась свидетельницей всех горестей и триумфов жизни Аннунсиаты, часто острая на язык, но всегда исключительно преданная. Аннунсиата не могла сделать большего для своей старой подруги, как привезти ее тело назад в Морлэнд, несмотря на зимнюю пору. Джейн Берч родилась в Лондоне, но последние годы она всегда относилась к Морлэнду как к своему дому, и он действительно был домом для нее и ее госпожи более чем любое другое место.

Матт дал разрешение на то, чтобы гроб с телом Берч поместили в склеп, пока не закончат строительство в Шоузе, так как Аннунсиата хотела похоронить свою подругу недалеко от себя и намеревалась перевезти гроб, когда новый дом будет готов. Отец Сен-Мор также приехал. Именно он служил заупокойную службу. Новый священник, отец Коул, помогал ему. Когда отец Сен-Мор произносил речь, голос его дрожал, ведь он и Берч как гувернер и гувернантка детей графини были близкими друзьями, поэтому один раз он всецело доверил службу отцу Коулу, и тот спокойно и тактично произнес свои слова, пока отец Сен-Мор не овладел собой. Церемония получилась трогательной. Даже Индия, заметно беременная, всплакнула по-настоящему, хотя она едва ли знала Берч. Матт, с озабоченностью наблюдавший за ней, удивился слезам. Клемент, больше знавший правду, негодовал.

После службы устроили поминки. Аннунсиата вступила в разговор с преемником отца Сен-Мора и нашла его интересным собеседником с живым умом и более сведущим о внешнем мире за пределами прихода, чем это часто бывает. Матт сказал ей, что священник основательно обосновался в доме за короткое время, и что все слуги очень его любят. Он оказался полезен во многих домашних мелочах и в работах на земле, помогал в расчетах, знал, как ухаживать за садом и лошадьми, учил младших слуг читать и писать, руководил хором мальчиков из деревни, прилежно посещал больных жителей и давал первые уроки Джемми и Робу.

– Образец совершенства, – сухо заметила Аннунсиата.

Матт с гордостью посмотрел на свою жену, широкую в черном платье с огромным количеством оборок, наблюдающую за жженым элем.

– Это Индия выбрала его. Она замечательно разбирается в людях. Я совершил ошибку в предыдущем случае, но она исправила ее на этот раз.

Аннунсиата отнеслась к замечанию Матта как к бессмысленной чепухе, но сказала:

– Он в самом деле кажется приятным молодым человеком и красивым для священника.

На следующий день после похорон у Индии начались роды, без сомнения ускоренные нервным напряжением предыдущего дня. Однако она без особых трудов произвела четвертого ребенка, мальчика, длинного, с большим количеством темных волос и неожиданно большим для малыша носом. Индия заявила Матту, что его надо назвать Георгом, что было очень неприятно Аннунсиате, ибо имя Георг для нее являлось проклятием, вызывая в памяти Георга-Луиса, который претендует на трон короля Джеймса.

Матт, разрывавшийся между желанием ублажить свою жену, которую любил, и желанием не огорчить графиню, которую уважал, дипломатично обратился к Аннунсиате:

– Это хорошее имя, бабушка, и комплимент королеве Анне. Вы же всегда любили ее мужа, принца Георга, не так ли?

– Я не против принца. Он совершенно безобидный человек, – ответила Аннунсиата, – но дело в том, что это немецкое имя и принадлежит тупому немцу. Оно не годится для Морлэндов или Стюартов.

Но Матт, хотя и очень извинялся, вовсе не собирался перечить Индии, особенно, когда еще продолжались роды, так что дитя было окрещено Георгом отцом Коулом, после чего Аннунсиата уехала в Лондон, несмотря на весьма сердечные просьбы остаться, пока не наступит хорошая погода и не начнется сезон строительства. Правда, попрощалась она вежливо.

В Лондоне ее ждали более серьезные заботы. Вот когда Аннунсиате не хватало Кловиса, чтобы получить от него немедленные и детальные сведения о том, что происходит в Вестминстере и в Сент-Джеймсе. Правда, Ванбро как почетный член привилегированного Виг-клуба «Кит-Кэт»[31] делал все возможное, чтобы держать ее в курсе событий, когда приехал в Лондон. Сейчас вновь поднялся уже давно обсуждаемый вопрос объединения Англии и Шотландии. Эта идея впервые возникла, когда король Англии Джеймс I объединил оба трона. Объединение являлось заветным желанием Узурпатора Вильяма, и будь он жив, он вполне мог бы осуществить его сам. Со временем объединение становилось все более необходимым, так как от этого, похоже, во многом зависела возможность наследования трона преемником из Ганновера.

Шотландский Парламент обладал правом предложить корону Шотландии любому по своему выбору после смерти королевы Анны и в 1703 году принял акт, полностью подтверждающий эти права и не гарантирующий, что корона Шотландии будет передана Георгу-Луису. Если после смерти Анны трон Шотландии отдадут королю Джеймсу, это позволит Франции проникнуть в Англию с черного хода и облегчит королю Джеймсу завоевание Англии. Вигов тревожила такая перспектива, и в декабре 1705 года они провели через Парламент закон, в котором говорилось, что шотландцы должны рассматриваться как чужеземцы, и торговля с Шотландией ограничивалась до тех пор, пока ее Парламент не передаст корону Шотландии английскому престолонаследнику.

Приграничная торговля была важной для Шотландии, и одного этого оказалось достаточно, чтобы склонить шотландский Парламент к переговорам. Когда Аннунсиата вернулась в Лондон, уже удалось достичь договоренности о встрече уполномоченных от обеих стран в апреле в Уайтхолле для проведения предварительного обсуждения вопроса. Союз между странами стал бы успехом вигов и сделал бы возможность передачи трона преемнику из Ганновера более вероятным. Но Аннунсиата не верила, что шотландцы когда-либо согласятся на союз. Она также сомневалась в том, что возможный выбор Анны падет на Георга-Луиса. Королева никогда не забывала его пренебрежительного отношения, когда была еще девочкой. Она всегда ненавидела даже звук его имени, и все знали о ее серьезном чувстве вины за свое поведение по отношению к своему отцу.

С двором Ганновера у Аннунсиаты существовали крепкие связи. Мужа единокровной сестры Аннунсиаты Руперта недавно послали в Херренгаузен специальным эмиссаром королевы: обсуждалась возможность прибытия супруги курфюрста Софии и ее сына в Англию, чтобы они были под рукой на случай смерти Анны, Такие же крепкие, но тайные связи поддерживались с Сен-Жермен. Из сплетен Ванбро Аннунсиата знала, что некоторые из лордов в партии вигов, даже сам великий Мальборо, не засвидетельствовали свое почтение королю Джеймсу из соображений личной безопасности. Этим летом, в июне 1706 года, Джеймсу исполнилось восемнадцать лет, что означало конец его несовершеннолетию. Совет регентства упразднили. Этот факт вкупе с туманной возможностью объединения Англии и Шотландии делал все более и более вероятным скорое вторжение от имени молодого короля. Аннунсиата понимала, что при таком повороте событий ее положение станет опасным, и начала очень осторожно продумывать планы отъезда, если возникнет необходимость.

* * *

Договор о союзе был принят шотландским Парламентом с январе 1707 года. В Глазго и Эдинбурге прошли мятежи. Листовки говорили о возможности кровопролития, гражданской войны и вторжения. В Лондоне в соборе Святого Павла состоялась благодарственная служба с пышной процессией и речами, посвященная самому славному дню правления королевы Анны. Предполагалось, что договор вступит в силу с первого мая, и пресвитеры шотландской пресвитерианской церкви объявили 1 мая днем поста и траура из-за унижения страны. Аннунсиата получила сообщение от Эдмунда из Сент-Омера, что полковник Натаниель Хук послан в Шотландию в качестве специального эмиссара, чтобы выведать, могут ли восстать великие лорды. Она знала Хука с тех пор, как встретила его в Сен-Жермен, когда он присоединился к Ирландской гвардии: он был одним из ее гостей в ту первую длинную зиму. Она слышала о нем раньше, что на самом деле он служил капелланом у герцога Монмауса, находился при нем во время восстания и скрылся после Седжемура. Через два года он сдался на милость короля Джеймса И, и когда тот простил его, он проявил свою верность тем, что перешел в католицизм, а позже отправился с ним в ссылку. Хук сражался при Войн рядом с Карелли и был пятью или шестью годами старше ее сына.

Даже до того, как Хук послал сообщение королю в Сен-Жермен, восемь шотландских лордов тайно прибыли в Сен-Жермен просить короля Джеймса и короля Людовика отправиться в Шотландию и возглавить шотландцев в борьбе против англичан, которые лишили их независимости. От Эдмунда Аннунсиата узнала, что красноречие лордов оказало свое действие на обоих королей и позже, когда Хук сообщил, что вся нация готова восстать и, возможно, собрать войско количеством около тридцати тысяч человек, ясный план вторжения в январе был готов. Аннунсиата сожгла письмо и долго сидела в глубокой задумчивости.

Ее собственное положение было затруднительным. Она находилась в Англии неофициально, благодаря благосклонности королевы Анны. Однако если произойдет вторжение, ее почти наверняка арестуют или вышлют как опасную личность. В то же время, если она отправится сейчас в Шотландию или за границу, она возбудит подозрения агентов королевы. Она должна, исходя из ее долга перед королем, делать все возможное, чтобы помочь ему, но мысль о Морлэнде не сулила надежд. Маленького Матта полностью поглотили заботы об имении и жене – пустая Индия недавно принесла пятого сына Томаса и полная детская требовала ее хлопот. Будет ли у них время или желание тратить силы на короля, находящегося по ту сторону Канала? Она не думала, что кого-либо из них хоть на йоту волнует вопрос, кто сидит на троне Англии, лишь бы их оставили в покое.

А дальше на север, что даст другой дом Морлэндов? Франчес и Джон в Нортумберленде – молодые люди, у которых нет особой причины любить короля Джеймса, – разве они восстанут? В Шотландии, без твердой правящей руки Кэти, разве они восстанут? И должна ли она предупредить их о планах, чтобы они могли быть готовы, когда это может дать им возможность предать восстание преднамеренно или случайно?

В конце концов Аннунсиата решила, что самое лучшее и безопасное – ничего не делать. Она только написала королю в Сен-Жермен и обещала ему деньги в пределах стоимости своего имения, если они ему понадобятся. Она приготовила небольшой сундук с необходимыми вещами и драгоценностями, готовая не мешкая сняться с места, как только начнется восстание.

* * *

Однажды в начале зимы Матт возвращался домой верхом. Он укутался плащом по самые уши, а шляпу натянул вниз, чтобы защититься от колючего, ледяного ветра, – «ленивого ветра», как называют его люди, потому что ему очень лень обдувать людей и он проходит прямо через них. Звезда, почуявший конюшню, шел резво, слегка подергивая удилами, когда он изящно трусил рысью по замерзшей дороге от Шиптон Мура в деревню. Матт наслаждался чувством приятного довольства своим жребием. Он только что заключил удачную сделку о продаже одной из своих лошадей и спешил домой к ужину богатым человеком, обладателем пяти сотен гиней. Дома его ждет Индия с сияющим видом, как она обычно выглядела на такой стадии беременности. Все его пятеро мальчиков были здоровыми и быстро росли. Джемми, вверенный заботам наставника, проявлял признаки учености, как и его отец. Назавтра Матт обещал торжественно «надеть штаны»[32] Роберту, которому было ровно пять лет. Поскольку он добирался до дома до темноты и до наступления холода, ему не на что было жаловаться. Оставалось проехать миль пять, и он пустил Звезду легким галопом, позволив коню самому выбирать путь по жесткой земле.

В деревне он был вынужден перейти на шаг, а затем и совсем встать, так как его путь пересекала похоронная процессия. Похороны являлись обычным делом, особенно в это время года, и Матт машинально снял шляпу, заметив, что хотя хоронили бедного человека, проводы в последний путь были достойными. Жалость Матта возросла, когда похоронные дроги проезжали мимо. На них лежал гроб взрослого человека и два детских гробика. Сзади сразу за дрогами шел мужчина с выражением сильного горя, из чего Матт с печалью заключил, что умерла мать и двое детей.

Проходя мимо, мужчина быстро взглянул на Матта. Матт увидел опустошенное горем лицо, смутно показавшееся ему знакомым. Мужчина остановился, и Матт воскликнул:

– Дейви, это ты?

Процессия встала в беспорядке, и Матт соскочил с лошади и стремительно бросился к Дейви, забыв в своей радости о том, как они расстались много лет назад, забыв на мгновение, что Дейви шел в похоронной процессии. Каменная неподвижность Дейви вернула его к реальности. Он опустил руки, но не мог удержаться, чтобы снова и снова не улыбаться в восторге, но тут же погасил улыбку ввиду горького события. Дейви смотрел на него со смешанным выражением усталости и жалости, за которым, если и возникла какая-то радость, то она была надежно скрыта.

– Хозяин Матт, – проговорил он. – Да, это я. Вы встретили меня в плохое время.

– Дейви... О, Дейви! Это... Это ты?..

– Моя жена, сэр, и два моих мальчика. Оспа, сэр, – сообщил Дейви бесстрастно.

На лице Матта, наоборот, отражалась вся борьба его чувств, и Дейви наблюдал за ним с печалью.

– О, Дейви, я очень сожалею. Бог дал им покой и наделил тебя смирением. Бедный Дейви! Я так рад тебя видеть, мне очень жаль, что мы встретились в такое печальное время. Но что ты делал все это время? Я часто думал о тебе, очень часто.

– Правда, хозяин? – спросил Дейви, странно посмотрев на него. – Я тоже думал о тебе.

– Мы были друзьями, это естественно. Но, послушай, я задерживаю твою процессию. Можно я пойду с тобой? Ты разрешишь?

– Ты, хозяин? Будешь присутствовать на нищенских похоронах? – резко спросил Дейви.

Матту стало не по себе.

– Нет, Дейви, похороны не нищенские.

– После них я стану нищим. Я потерял все, и я все продал, чтобы похоронить их достойно. Я не хочу бросить их, словно ненужное тряпье. Но когда они будут преданы земле, у меня ничего не останется, кроме того, что на мне. Так что теперь ты знаешь. Я нищий, как ни крути.

– Ты по-прежнему мой друг, Дейви. Позволь мне идти с тобой.

Дейви с усилием распрямился и неуверенно чуть кивнул головой.

– Если хочешь.

Больше ничего не было сказано. Матт отослал слугу с сообщением в Морлэнд и занял место рядом с Дейви, ведя недовольного коня. Факелы, казалось, разгорались ярче, по мере того как сгущались сумерки.

После похорон Матт взял Дейви с собой в местную гостиницу и снял для них обоих комнату на ночь, поскольку было слишком темно для поездки.

– Где бы ты хотел спать? – спросил Матт. Дейви пожал плечами.

– Под кустом, если я найду достаточно безопасный от констебля. Если же констебль найдет меня, то меня изгонят из прихода как нищего. Ты завел плохую компанию, хозяин Матт. Что скажет отец Сен-Мор?

Но Матт чувствовал за колкостями Дейви, что тот рад его видеть и не обвиняет его. Он не отвечал на язвительные слова и приказал подать им обоим обед, своим молчанием давая возможность Дейви разговориться. К тому времени, как они закончили ужин, Матт услышал всю печальную историю. Дейви ушел на заработки на ферму. Работая каждый час, посланный Богом, и откладывая сбережения, он заработал достаточно, чтобы жениться на служанке, тоже скопившей немного денег.

– Хорошая девушка, хозяин, хотя и некрасивая. Очень работящая. Старше меня, конечно. Но хорошая девушка. Я думаю, тебе бы она понравилась.

Их совместных накоплений как раз хватило, чтобы арендовать маленький домик на краю торфяника. Они устроились так, как задолго до этого устроилась его сестра Бетти, но с меньшим количеством денег и в более тяжелом месте. Поначалу дела шли довольно неплохо. Дейви каждый день работал, как и его жена. Они держали несколько свиней, кур и козу, выращивали бобы на своем клочке земли и добывали торф из торфяника. Но затем Лиса забеременела и через некоторое время уже не смогла работать. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, но им удалось выжить. Потом свиньи заболели, что нанесло смертельный удар их надеждам.

Родилась двойня, два мальчика. Алиса, не имевшая возможности хорошо питаться, потеряла молоко. Козье молоко малюткам не подошло, и они вынуждены были покупать коровье молоко, чтобы кормить сыновей. Новых свиней они не могли купить. Они жили на бобах, яйцах и капусте, но Алиса начала слабеть и нуждалась в лучшей пище. Они зарезали одну курицу, так что у них стало меньше яиц, затем другую. Потом хозяин их домика и земли вокруг заявил им, что в конце года он отказывает им в аренде, так как он хотел улучшить землю. Дейви стал поспешно искать место, но человек с женой и двумя малышами нигде не требовался, ибо всегда можно было нанять одинокого.

– Оспа пришла почти как освобождение, – признался Дейви.

Он отвернулся от свечи, и лицо его нельзя было различить в темноте.