Темная роза

Глава 25

Согласно этикету, Кэтрин и Нанетта должны были как можно скорее представиться королю, поэтому, как только настало время дневного приема, они покинули детскую. Леди Марию они оставили в ее покоях. На вопрос о том, пойдет ли она с ними, та ответила:

– Я прихожу к королю тогда, когда за мной посылают, что бывает не слишком часто. Он предпочитает знать, где я нахожусь, но не видеть меня. Где вы ужинаете сегодня?

– В Ричмонде, – ответила Кэтрин, – с принцессой Анной.

– Тогда я уже не встречусь с вами сегодня. Не хотите ли поужинать со мной завтра? Маргарет Дуглас и Мэри Ричмонд придут поиграть в карты.

– Охотно, ваша светлость, – сказала Кэтрин. Мэри доброжелательно кивнула Нанетте:

– Надеюсь, вы тоже придете, миссис Морлэнд.

– Это было очень мило с ее стороны, – заметила Нанетта, когда они вышли из комнаты.

Кэтрин улыбнулась.

– Ты увидишь, что она еще милее, когда проиграет тебе свою нижнюю юбку. Мария – завзятый игрок, да еще и не слишком удачливый. Прошлым летом она проиграла в шары Маргарет Дуглас три завтрака подряд. Но поспешим – мы опаздываем.

Прием проходил с гораздо большей помпой, чем во времена Нанетты. Тогда король разработал целую систему вольностей, от которой ничего не осталось – монарх, заставивший именовать себя «величеством», не терпел уже никаких вольностей. От мрачных предчувствий ладони Нанетты вспотели, когда она, опустив глаза, приближалась к королю, делая один за другим три книксена. У ног короля она остановилась, наклонившись и не отрывая глаз от больших бархатных туфель. Так она простояла достаточно долго, во всяком случае, чтобы ощутить неприятный запах, исходящий из-под толстой повязки, выступающей из-под желтого королевского чулка, все ее чувства были в таком смятении, что Кэтрин пришлось тайком толкнуть ее, чтобы она выпрямилась.

– Ваше величество, могу ли я представить... – начала Кэтрин, но король прервал ее хорошо знакомым Нанетте, но погрубевшим и потерявшим юношескую зычность голосом:

– Да, да, я знаю, кто это. Ну же, миссис Нан Морлэнд, неужели вы думаете, что я могу забыть вас?

Это был коварный вопрос, и Нанетте пришлось тщательно продумать свой ответ.

– Я вовсе не стремилась быть удостоенной чести остаться в памяти вашей... вашего величества, – выдавила она наконец, только в последний момент припомнив новый титул.

Такой ответ вроде бы пришелся по вкусу. Король, довольный, хмыкнул:

– Верно, верно, миссис, но король никогда не забывает ни лиц, ни имен. Особенно скромных и добродетельных дам. Вы, оказывается, дружите с леди Лэтимер?

– Мы выросли вместе, ваше величество, – уточнила Нанетта.

– Неужели? Да, я помню, у Мод Парр было три девочки в классе, кроме стоящей здесь Кэт. Так вы были одной из них?

– Да, ваше величество, – произнесла Нанетта, удивляясь памяти короля. Он и в самом деле, как говорили, никого не забывал.

Генрих услышал восхищение, сквозящее в ее голосе, и снова хмыкнул:

– Да, да, миссис Нан, мы помним. Мне кажется, вы выходили замуж и уже успели овдоветь со времени нашей последней встречи?

– Да, ваше величество, я вышла замуж за своего дядю, Пола Морлэнда, – ответила Нанетта и только теперь осмелилась поднять глаза и взглянуть на короля.

Это было ужасное зрелище: старик, с седой бородой и короткими седыми волосами, с искаженным болью лицом, он совершенно не походил на того короля, которого она знала. Он был огромен, больше, чем, возможно, позволено быть смертному, больше, чем Пол. Однако его мощные мышцы заплыли жиром, так как поврежденная при падении с лошади на том турнире нога уже не позволяла ему упражняться. Ему так и не удалось вылечиться, и теперь вся она сверху донизу покрылась язвами. Он мог ходить только с палкой или опираясь на чье либо плечо, или же его везли в кресле-каталке.

Но он оставался королем – не только благодаря своему великолепному костюму, расшитому золотом и разукрашенному драгоценными камнями, изумительно играющими на бархате и атласе, в нем самом чувствовалось какое-то величие, пусть и оказавшееся в ловушке больного тела. Нанетта увидела, как напряглись его руки, вцепляясь под очередным приступом боли в ручки кресла. Страшнее всего была его беспомощность – его, лучшего бойца в христианском мире, неутомимого всадника и танцора. Там, внутри этого внушительного тела, скрывался прежний король, переживавший эти страшные перемены, сохраняя суровое и монументальное спокойствие. Да, невозможно жалеть короля – иначе Нанетта могла бы пожалеть Генриха Тюдора.

– Добро пожаловать ко двору. Мы ценим, когда нашей молодежи преподается пример добродетельной матроной, и ради нашего друга, леди Лэтимер, и ради вас самой мы будем рады видеть вас чаще.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответила Нанетта и, снова присев в книксене, отошла – ведь внимания короля ожидало множество других людей, и она не хотела затягивать и без того длинную муку.

Нанетта и Кэтрин удалились в уголок зала, где могли поговорить, но их уединение нарушил высокий, плотный мужчина с зычным голосом:

– А, леди Лэтимер, вот вы где! Полагаю, вы навещали сегодня моего племянника? Если бы я знал, я тоже нанес бы ему визит в это время, а теперь вот собираюсь сделать это сейчас.

По этим словам Нанетта поняла, кто перед ней: это один из младших братьев покойной Джейн Сеймур – Томас, кажется. Да, это, конечно, Томас – вместе с братом Эдуардом они были при дворе на Рождество 1535 года. Но Эдуард был худым, смуглым и маленьким, но при этом умным и хорошо воспитанным, а Томас, младший, более груб, флиртовал со служанками и неумеренно пил.

Впрочем, он был довольно привлекателен, немного располнел за последние годы, отрастил большую густую бороду, несколько более темного оттенка, чем его длинные каштановые волосы. У него была загорелая кожа – очевидно, он много времени проводил на воздухе, и на нем был черный бархатный костюм, отделанный сапфирами, под цвет его ярко-синих глаз. Однако Нанетте он показался слишком грубым, особенно его голос, громкий и хриплый. Она не сомневалась, что он постоянно бранится и, попадись она ему наедине, непременно ущипнул бы ее за зад.

Однако Кэтрин вежливо поздоровалась с ним и познакомила его с Нанеттой:

– Мастер Сеймур, могу ли я представить вас миссис Анне Морлэнд, моей ближайшей подруге?

– Добрый день, миссис, – низко поклонился Сеймур.

Нанетта поняла, что он не узнал ее, и она не стала напоминать ему. Пока опустилась в реверансе, его глаза бесцеремонно обшарили ее грудь, а когда она выпрямилась, произвели досмотр остальных достоинств. Впрочем, он тут же перевел все внимание на Кэтрин, и Нанетта поняла почему и подумала только: как Кэтрин может переносить его грубости по отношению к ней?

Однако, он часто улыбался, обнажая большие белые зубы и поглаживая свою длинную шелковистую бороду, и громко смеялся, как человек, привыкший проводить большую часть времени в седле, и Нанетта подумала, что, наверно, Кэтрин он может нравиться. В любом случае, в этом отношении он представлял собой яркий контраст с лордом Лэтимером, или лордом Боро.

Когда он, наконец, покинул их, и женщины отправились в свои покои, Кэтрин спросила Нанетту, понравился ли ей Томас Сеймур.

– У него слишком сильный голос для замкнутых пространств, – осторожно ответила та.

– Да, он, конечно, не создан для дома, – согласилась Кэтрин. – Он великолепный наездник и лучший теннисист. Наверно, за это его и любит король – он напоминает ему его самого в молодости. И, конечно, его обожает принц. Он всегда говорит о дяде Томасе и, разумеется, именно в его кошелек он залезает, если ему не хватает денег на игрушки.

– Принцу повезло, что у него такой щедрый дядя, – сыронизировала Нанетта, но, взглянув на Кэтрин, поняла, что та восприняла этот комплимент буквально. Нанетта посмотрела на раскрасневшиеся щеки леди Лэтимер и промолчала. Однако она надеялась, что им не придется часто встречаться с Томасом Сеймуром, иначе, она опасалась, как бы ее подруга не совершила какой-нибудь ошибки.

Старый боевой конь, герцог Норфолк, повел армию на Шотландию в начале октября, а уже двадцать третьего октября нанес шотландцам сокрушительное поражение под Карлайлом. Через три недели шотландский король умер в собственной постели, как говорили, от отчаяния, оставив в качестве единственной наследницы девочку, которой исполнилась всего неделя от роду, названную Марией. Похоже, длительной борьбе англичан и шотландцев наступил конец, а также исчезла угроза франко-шотландского союза. Шотландскую инфанту должны были помолвить с принцем Эдуардом, и после смерти короля Генриха они должны были совместно управлять обеими странами. Пока же маленькую инфанту должны были привезти в Англию, чтобы воспитывать вместе с принцем, в королевской детской, а Генрих становился пожизненным шотландским регентом.

Это был превосходный план, полное решение шотландской проблемы, и англичане, особенно на севере, ликовали. Внуки Генриха станут королями Англии, Шотландии и Ирландии, граница перестанет быть местом кровавых стычек и пожаров, французы перестанут рыскать, как голодные волки, у заднего двора англичан. Эту новость Пол привез в Морлэнд Елизавете вместе с другими маленькими подарками, которыми стремился развлечь ее. В доме ее не оказалось, но он сразу догадался, где она, так как хорошо изучил все ее излюбленные места уединения.

Она сидела с отсутствующим видом и сложенными на коленях руками на полуразрушенной стене часовни. Пол понимал, что девушка оказалась в незавидном положении: она была помолвлена, но ее жених погиб, оставив ее не женой и не вдовой; она родила ребенка, но не могла считаться матерью. Ее сестра Рут вернулась в Дорсет, и Пол счел долгом чести предоставить ей вполне приличную вдовью долю, как если бы она все-таки была женой его брата, а теперь она вышла замуж за юношу из своего круга. Пол предложил то же самое Елизавете, в душе моля ее не делать этого. Она отказалась, ее даже нисколько не взволновал отъезд сестры и то, что она осталась в Морлэнде одна.

После выплаты штрафов и доли Рут у Пола осталось слишком мало денег, чтобы отремонтировать часовню. Крышу и интерьер уничтожил огонь, окна выбиты, ценности расхищены, а часть наружной стены рухнула, погребя под собой все мемориальные доски, в том числе и доски Роберта и Элеоноры, предков Пола и Елизаветы. Пол дал обет восстановить эти доски сразу же, как только у него окажется хоть небольшая сумма для реставрации часовни. К счастью, старая деревянная статуя Св. Девы уцелела, хотя у нее было повреждено основание и обгорела вся краска, и он поклялся также, что первым делом покроет ее позолотой. У Пола были особые причины ожидать милости Царицы Небесной, которая тоже была матерью. Пол просил Ее помочь ему завоевать сердце Елизаветы.

Елизавета часто приходила на развалины часовни, ее притягивали сюда ощущения пережитого ужаса и спокойствия. Тут и там сквозь трещины в камнях пробивались уже зеленые побеги, мох и лишайник смягчали острые края выгоревших стропил и разбитых черепиц. Ее успокаивало зрелище того, как быстро жизнь преодолевает бесплодие смерти. Часовня нравилась ей и прежде, но теперь она стала для нее еще ближе внутренне.

При виде Пола Елизавета не обронила ни слова, столь же равнодушно выслушав принесенные им новости, как принимала его подарки: она едва замечала его. Она жила в мире собственных мыслей, куда он едва ли мог проникнуть, в сне о Мужчине, вес и величина которого заслонили свет. Это была ужасная и вместе с тем странно притягивающая и очаровывающая фигура. Она не помнила, конечно, реального человека – шок изгладил из ее памяти все воспоминания, – но она создала себе фантазию, с которой ей было легче жить, несмотря на источаемый ею ужас, чем с реальными мужчинами.

О ребенке она и вовсе не вспоминала – это была какая-то странная болезнь, которая кончилась, лихорадка, от которой она оправилась. Она никогда не видела ребенка, и он ничего не значил для нее. Во время беременности ее опорой и поддержкой была Нанетта, однако она не сожалела, когда та уехала – в Нанетте было что-то пугающее, какая-то жестокость и целеустремленность. Она любила Нанетту, но не стремилась вновь увидеть ее.

Елизавета не знала, что с ней станет – это и была главная причина ее апатии. Она боялась будущего, боялась того, что с ней может произойти, боялась того, что ее выдадут замуж, и боялась того, что никогда уже не выйдет замуж. Она нашла прибежище в равнодушии, в уходе в болезнь, которая защищала ее от требований реальности и будущего.

А больше всего Елизавета опасалась Пола – ведь от него исходила главная опасность, он был господином Морлэнда и мог отправить ее домой, когда ему заблагорассудится, или вообще выставить из дома, как нежеланного котенка. Она старалась избегать встреч с ним, но Пол никак не хотел понять этого, так что ей приходилось быть с ним равнодушной, принимать его подарки и отставлять их в сторону, не глядя. Если бы она посмотрела на них, если бы признала их за подарки, то пропала бы. Но ей все труднее удавалось оставаться в плену своего сна – жизнь, та самая сила жизни, которая так быстро затягивала старые шрамы от пожара в часовне, исцеляла и ее существо, наполняла ее стремлением жить, действовать, ощущать. Она в отчаянии отвернулась от Пола и устремила взор в блеклое ноябрьское небо.

Пол некоторое время молча стоял рядом, уважая ее стремление к уединению и вместе с тем еще сильнее желая привлечь ее внимание. Елизавета была так прекрасна: бледную кожу оттеняли черные волосы, а глаза – голубее неба, такие голубые, как цветок горечавки. Пол с тоской вспоминал время ее первого приезда в Морлэнд, когда он развлекал ее и ее сестру и когда она так нуждалась в его обществе. Ему хотелось обрадовать ее, заставить ее улыбнуться ему, чтобы она ждала его приезда и скучала без него.

Пол был воспитан в строгих правилах, он научился прилагать большие усилия для достижения цели и терпеть выходки и причуды старших и высших. И он, в свою очередь, укротил своего жеребенка, как только получил его. Это было дикое, необузданное животное, и Полу пришлось приложить немало усилий, терпеть его припадки бешенства и постепенно, лаской приучить его, есть из рук и сделать совсем ручным. Он отчетливо помнил все стадии укрощения, с того самого момента, когда увидел, как негодующе отпрянуло непокорное животное от его руки. Теперь, когда он стоял рядом с Елизаветой, недовольно отвернувшейся от него, он заметил, как она искоса бросила на него взгляд.

– Мне нужно поехать по делу в Твелвтриз, – произнес Пол, немного помолчав, – не хочешь ли проехаться со мной?

Елизавета ничего не ответила, хотя, очевидно, слышала его:

– Там у меня есть большие гончие, – продолжал он осторожно, – одна из сук вчера ощенилась, это пестрый волкодав, но отцом был самый крупный мастиф, по имени Геракл. Мне кажется, щенки должны быть очень удачные. Довольно интересная помесь, как ты думаешь?

К собакам Елизавета всегда была неравнодушна и чуть было не раскрыла рот. Пол продолжал, словно не замечая ее молчания:

– Они должны вырасти большими, это наверняка. Может быть, самыми большими собаками в Йоркшире, так что будет на что посмотреть. Я их продам, но лучшего щенка из помета хочу оставить себе. Конечно, нужно, чтобы его выбрал знаток.

Елизавета повернула голову к нему. Пол вкрадчиво, как бы невзначай, продолжил:

– Так что если хочешь, поедем, и ты поможешь мне выбрать. Погода хорошая, это будет неплохая поездка. Идем, идем же.

Он осторожно помог ей встать на ноги и отвел через часовню домой. Пол всю дорогу боялся, что Елизавета убежит, как дикое животное, подведенное слишком близко к человеческому жилью, но она послушно и безвольно шла за ним. Ей было шестнадцать, а в шестнадцать лет не так-то просто отгородиться от жизни.

Наступление зимы положило конец шотландской кампании, и в конце ноября Джон Невилл вернулся в Лондон, чтобы провести Рождество со своей женой в доме в Чартерхауз. Кэтрин, как всегда, встретила его приветливо, а Нанетта особенно была рада видеть его, чувствуя, что подруга находится в опасности из-за притязаний Томаса Сеймура, которого они каждый день встречали либо в королевской детской, либо чисто «случайно» где-нибудь при дворе. Однако ее радость оказалась недолгой – вечером лорд Лэтимер лег спать рано, жалуясь на усталость от путешествия, а утром не проснулся – он тихо умер во сне.

Кэтрин искренне горевала, хотя скорее как по отцу, а не как по мужу. Он был ее кузеном, знал ее с детства, и она любила его как доброго друга и благожелательного родственника. Ее поведение было возвышенным и сдержанным, как и полагалось приличиями, и она заказала траурное платье. Однако никто не мог требовать от нее того, чтобы она выглядела убитой горем, выла или рвала на себе волосы, уделяя меньше внимания своему туалету и прическе – хотя теперь Кэтрин носила черные платья.

Ей было всего тридцать лет, и она дважды оставалась вдовой, но выглядела значительно моложе своего возраста, так как выходила замуж за мужчин старше себя и никогда не рожала, в ней чувствовалась какая-то девическая невинность. И она была очень, очень богата – она получила не только наследство от отца, но и огромные имения своего первого мужа и еще большее состояние Джона Невилла. Лорда Лэтимера похоронили в церкви Св. Павла, и Рождество Нанетта и Кэтрин провели уединенно, никого не принимая. Но сразу же после наступления нового, 1543 года. Томас Сеймур не замедлил нанести ей визит.

И туг уже Нанетта не смогла скрыть своего неодобрения.

– Это неприлично, Кэт, – сурово сказала она, – твой муж только-только похоронен, его завещание еще даже не утверждено, а ты принимаешь этого мужчину.

Кэтрин рассмеялась:

– Ну, Нан, слова «этого мужчину» звучат у тебя так неодобрительно, и ты так сурово поджимаешь губы!

– Я и в самом деле не одобряю этого. У него плохая репутация.

– Репутация кого?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Да, и я удивлена, что ты прислушиваешься к разным сплетням. Мужчины просто ревнуют его, вот и говорят о нем всякие гадости, потому что он красивей их и храбрее и более обаятелен, чем большинство из них, а кроме того, обыгрывает всех в теннис.

– Моя дорогая Кэт, я беспокоюсь только о тебе. Я опасаюсь, что ты влюблена в него.

– Да, и тут нечего опасаться, – ответила счастливая Кэт. – Я поняла это сразу после смерти Джона и ничего не могу поделать. Нан, ведь ты сама была влюблена, ты знаешь, что невозможно справиться с собственными чувствами. Конечно, на людях я принимаю скорбный вид, но ведь с тобой мне не нужно притворяться? Я люблю его, Нан, я впервые в жизни влюблена, и это прекрасно.

Нанетта в ужасе смотрела на нее:

– Кэт, прошу тебя, будь осторожнее! Берегись его!

– Нан, но он нисколько не опасен, поверь мне! – Кэт взяла подругу за руки и пристально посмотрела на нее. – Он обращается со мной вполне пристойно, он хочет жениться на мне, как только кончится период траура. Ты увидишь, тут нечего бояться.

Нанетта пожала плечами и, не желая оскорблять чувства подруги, улыбнулась и поцеловала ее:

– Ну что же, я желаю тебе счастья, Кэт. Если он в самом деле любит тебя, как ты этого заслуживаешь, то ты, конечно, будешь счастлива.

Теперь она ни за что не стала бы говорить о грязных слухах о Сеймуре, который якобы ухаживал за леди Елизаветой, чтобы жениться на ней, когда умрет король, и что самому королю пришлось поставить его на место. Если эти слухи правильны, то он всего лишь охотится за деньгами и положением Кэтрин, а вовсе не за ее любовью. Но Кэтрин была слепа во всем, что касалось Сеймура, и Нанетте оставалось только надеяться на лучший исход. Несомненно, он был очень нежен с Кэтрин, но от Нанетты не укрылись жадные взгляды, которые он бросал на других женщин. Ей казалось, что флиртовать для Томаса Сеймура столь же естественно, как дышать.

Глава 26

Весной завещание лорда Лэтимера было утверждено, и трехмесячный траур Кэтрин окончился. Двор опять был в Хэмптоне, и, когда они впервые посетили детскую, им принесли распоряжение, в котором говорилось о том, что леди Лэтимер и ее подруге миссис Морлэнд выделяются покои при дворе и соответствующее количество слуг.