Девочка с самокатом
- -
- 100%
- +
«Вовсе нет», – думает Эмбер.
Вообще не чудесно. Совсем.
Чтобы не думать об этом, Эмбер закрывает глаза. Казалось бы, оставшись наедине с собой, не думать ни о чём невозможно, но у неё получается: Эмбер может уснуть в любом месте и в любое время, будь то ночная смена в магазине Хавьера и собственная рука вместо подушки, или собственная постель, или жёсткое кресло в гостиной, или пассажирское место пикапа. Эмбер может уснуть в любом месте и в любое время.
Она засыпает здесь и сейчас – и просыпается только тогда, когда Лилит тормозит перед огромным крыльцом, перила с одного края которого основательно покосились.
– Бывшая гостиница, – говорит она, хотя Эмбер вроде не спрашивает. – А на ближайшее время – твой дом.
Эмбер трёт глаза, чтобы лучше разглядеть тёмное здание.
Одних слов мало, и в широкой, приземистой трёхэтажке сложно почувствовать что-то большее, чем видится с первого взгляда. Покосившиеся перила, крыльцо, на котором Лилит смогла бы дважды припарковаться, потемневшая обивка на стенах. Окна – большие, но мрачные, закованные в пожелтевшие от времени рамы, трещины на некоторых блестят, видимо, заклеены скотчем. Из-под крыши слышится громкое чириканье птиц – похоже, кто-то свил здесь гнездо.
«Ну что ж, – думает Эмбер, – по крайней мере, хоть для кого-то это место – действительно дом».
Её собственный дом остался далеко позади, и, по всем правилам, она должна сейчас ощущать что-то вроде утраты, но ничего подобного нет. Больше того, она могла бы чувствовать нечто наподобие «уехала за лекарствами, совсем скоро вернусь» – и бесконечно грустить из-за того, что «совсем скоро» не наступает, но нет. Она скорее грустила бы, если бы оно наступило.
Собственно, она и так каждый раз об этом грустила, безо всяких там «если бы».
Мало что может угнетать настолько же, насколько угнетает возвращение в четыре стены, в которых тебе одиноко и пусто, в которых тебя не ценят и не уважают – в лучшем случае, не замечают вообще. Мало что может угнетать настолько же, насколько угнетает возвращение в тёмную замусоренную квартиру с рассохшимися полами, где скрип половиц, пустые бутылки под ногами и забитые досками окна – меньшее из несчастий и зол. Мало что может угнетать настолько же, насколько угнетают одни воспоминания об этом, поэтому Эмбер не собирается вспоминать.
Выскользнув из машины, она вытаскивает самокат и сумку с вещами.
Лилит кивает на самокат:
– Этого парня – в гараж, ко всем остальным средствам передвижения. – Но, увидев лицо Эмбер, тут же смягчается: – Ладно, можешь забрать его с собой, если хочешь.
Эмбер хочет.
– Спасибо.
Плечи в белой рубашке чуть взлетают и тут же опускаются. Благодарность принята, но заострять на этом внимание Лилит не собирается.
– Только в постель его с собой не клади, – улыбается она, и из раскрытого окна раздаётся смешок.
Эмбер вскидывает голову, чтобы увидеть смуглокожего парня в белой футболке, испачканной на груди чем-то тёмным, похожим на копоть или машинное масло. У него длинное лицо с длинным же носом, взъерошенные чёрные волосы и тёмные глаза, похожие на гладкие камешки, блестящие после дождя, только теплее. Он широко улыбается, и на щеках у него играют глубокие ямочки.
Лилит кивает ему.
– Калани.
– Привет, – отвечает парень и на мгновение пропадает из рамы окна, чтобы тут же вернуться.
Возвращается он не один. Калани, если его так зовут, подсаживает на подоконник худенького мальчишку с отросшими ниже ушей волосами и россыпью тёмных веснушек на курносом носу. Волосы у мальчишки такого же цвета, как у Лилит, только без седины, и сам он выглядит её уменьшенной копией.
– Давид. – Она улыбается, подходя к окну и протягивая руки навстречу. Мальчишка со смехом цепляется за них, перегибаясь через подоконник так сильно, что рискует вывалиться наружу.
Калани придерживает его за ремень. Эмбер ловит на себе его изучающий взгляд и непроизвольно одёргивает футболку.
Собственные пальцы с коротко остриженными ногтями, вцепившиеся в выгоревшую серую ткань, здесь и сейчас кажутся ей самым притягательным зрелищем на свете. Хотя бы потому, что отвести от них глаза Эмбер просто не в состоянии. Она понимает, что, собираясь уехать с Лилит, как-то не подумала ни о новых людях, ни о знакомстве с ними, ни о том, что у неё вряд ли получится просто замотаться в кокон своего одиночества и жить так, чтобы никто с ней не соприкасался.
С другой стороны, думает Эмбер, ей уже надоело жить так, чтобы с ней никто не соприкасался. Ей уже надоело жить в одиночестве, общаясь только с Хавьером.
Не в обиду Хавьеру, конечно же.
Она поднимает глаза и ловит одобряющую улыбку Калани.
– Это Эмбер, – говорит Лилит, вспомнив о её существовании, но всё ещё не отрываясь от сына, – твоя новая конкурентка. Эмбер, – она разворачивается, – это Калани. Возможно, самый милый парень на свете.
– Ну, во всяком случае, из тех, что остались в живых. – Калани пожимает плечами.
Ямочки на его щеках становятся глубже, и Эмбер не уверена, но ей кажется, что будь его бронзовая кожа немного светлее, её бы залило румянцем.
– Привет, – говорит она и, подхватив свои вещи, делает несколько шагов к крыльцу.
Лилит, спохватившись, отпускает руки Давида и обгоняет её.
– Я покажу тебе твою комнату.
Как ни крути, это звучит замечательно.
Это звучит замечательно и выглядит замечательно тоже, хотя, возможно, кто-то захотел бы поспорить. Эмбер следует за Лилит по длинным коридорам, не зная, что рассматривать в первую очередь: вышарканные панели из красного дерева, трещины на стенах над ними, причудливые пыльные люстры или красные квадратики на полу. Она вбирает в себя всё и сразу, запоминает и то, и другое, внутренне задерживает дыхание, когда приходится проходить мимо дверей. За каждой дверью – чья-то жизнь, чья-то история. Или, точнее, если учесть, что она идёт по зданию бывшей гостиницы, за каждой дверью, скорее всего, целые сотни всевозможных историй.
Включая истории тех, кто живёт здесь сейчас.
– Здесь живёт Роджер, – объясняет Лилит, – он появился тут самым первым, так что и амбиции у него соответствующие. Неподалёку Калани. Обычно никто не хочет селиться на первом этаже, но Калани, наоборот, нравится быть поближе к местам, где все собираются: гостиной, столовой и гаражу… Здесь, – говорит Лилит, когда они, поднявшись по лестнице, сворачивают в очередной коридор, – комнаты Лиссы и Вика…
Эмбер почти не удивляется, когда дверь открывается – резко и быстро, почти врезаясь ей в лоб.
Она, конечно, успевает отскочить. У неё даже получается не уронить ни самокат, ни сумки, но это всё равно ничего не значит, потому что за дверью стоит тот, кого она совершенно точно не хотела бы видеть (пусть и знала, что они неминуемо встретятся).
Из-под спадающих на лоб светлых кудряшек Вик смотрит на неё своими огромными голубыми глазами, и на мгновение Эмбер кажется, что она никуда не уезжала из Городка, но потом она различает в его взгляде удивление и недовольство. Недовольство, впрочем, она могла увидеть и дома, но там Вик ни за что на свете не удивился бы, встретив её на улице, или за школой, или у магазина…
– Ты? – выплёвывает он, вздёргивая брови.
Лилит он пока что не замечает. Эмбер не находит ничего умнее, чем просто ответить:
– Я.
Внутри неё закручивается клубок из обиды и злобы. Коктейль, замешанный на обращённом к себе «ты же знала, что он будет здесь, так что нечего теперь удивляться» и бесконечном «не хочу, не хочу, не хочу». Эмбер снова чувствует себя беспомощной девочкой, которая из окна своей комнаты смотрит на то, как её вещи всем городом растаскивают в разные стороны.
Эмбер снова чувствует себя беспомощной девочкой, которая приходит в раздолбанное подобие школы и видит, как её лучший друг обнимается с одноклассницей, одетой в её красный свитер и её же жёлтую куртку.
Она заново вспоминает и холодное «Что-то не так?», и последовавшее за ним ледяное молчание, и то, как это больно – терять лучшего друга, и то, как ещё больнее другое – что лучший друг может быть таким мудаком, когда на вашей дружбе ставится крест. А ещё то, как это больно, когда на вашей дружбе ставится крест из-за улыбчивой одноклассницы, одетой в твои свитер и куртку, и когда лучший друг выбирает обниматься, а не попросить вернуть тебе твои вещи.
Самое смешное, что на новую одежду можно заработать, всего лишь несколько месяцев вкалывая без выходных, а вот на нового лучшего друга…
– Добрый день, я Лилит, одна из организаторов гонок. – Одной рукой взявшись за дверную ручку, другую Лилит протягивает Вику. – Мы, кажется, ещё незнакомы.
Он отрицательно трясёт головой, невольно отвлекаясь от Эмбер.
– Вик…
Лилит продолжает:
– Я знаю, кто ты. Собственно, я ехала за тобой. Меня успели опередить, но я в любом случае не из тех, кто возвращается с пустыми руками. – Её голос становится жёстким, а губы сжимаются в тонкую линию, и по этим губам можно прочитать, что Лилит не потерпит здесь беспорядков. – Нам нужно идти. – Она кивает Вику, снова становясь похожей на королеву, и Вик растерянно кивает в ответ.
Эмбер неловко обходит дверь, ударяясь о неё рулём самоката.
– Милая футболка, – презрительно бросает Вик в спину.
Она не оборачивается и не реагирует. Она уж тем более не объясняет, что предыдущего владельца этой футболки сожрали зомби, и, конечно, даже не думает о том, что, возможно, ей было бы легче, раздели она его участь.
Когда Лилит наконец-то подводит её к нужной двери, Эмбер чувствует себя совершенно разбитой. Она почти не слышит ни радушного «чувствуй себя как дома», ни встревоженного «располагайся, увидимся за ужином», ни «вот только скандалов мне здесь не хватало». Прийти в себя получается только тогда, когда Лилит выходит из комнаты, оставляя её наедине с собственными мыслями и светом заходящего солнца, заливающим помещение.
Поставив сумку на пол, Эмбер несколько секунд смотрит по сторонам, а потом, с размаху опустившись на заправленную синим пледом кровать, обхватывает голову руками и отчаянно пытается успокоиться.
– 4-
Об ужине объявляют по громкой связи, и Эмбер вздрагивает от неожиданности.
– Надеюсь, вы не забыли об ужине? – со смехом раздаётся откуда-то из коридора. – Хотя стоп. Разумеется, вы не забыли! А если и забыли, то я вам напомнил. Ждём всех в столовой.
Она успевает пристроить самокат между продавленным креслом и обшарпанной тумбочкой, разложить вещи в шкафу – места на полках так много, а вещей у Эмбер так мало, что приходится творчески подходить к процессу: буквально по две вещи на полку, а куртку с жилеткой – на плечики, иначе здесь пусто и одиноко, – и кое-как привести свои мысли в порядок. Приводить свои мысли в порядок приходится после каждой встречи с Виком (в большинстве случаев он не здоровается, и от этого легче, потому что слышать его голос – даже сейчас, даже четыре года спустя, – это совсем другая история), и у Эмбер, в общем-то, достаточно опыта.
К тому моменту, как дверь за её спиной закрывается, а ключ от комнаты оказывается в заднем кармане джинсовых шорт, Эмбер в порядке.
Следуя за Лилит, она не успела запомнить дорогу, но ни на минуту не сомневается в том, что сумеет её отыскать. Специально для таких невнимательных, как она, стены на поворотах испещрены подсказками-наклейками, так что на пути в столовую Эмбер почти не плутает.
Лилит машет ей от углового столика, и кроме сына рядом с ней Эмбер замечает худого парня в инвалидной коляске. Его волосы рыжие, такие же рыжие, как ржавчина на колёсах его средства передвижения. Тощие запястья выглядывают из-под закатанных рукавов клетчатой рубашки, и чем-то он напоминает ей Эндрю. Парень громко смеётся, и Эмбер без труда узнаёт тот самый смех, что звучал из громкоговорителя в коридоре. Он особенный: дробный и звонкий, такой искренний даже сквозь помехи и шум, похожий на смех маленького ребёнка… Губы Эмбер сами по себе растягиваются, она машет в ответ Лилит, но не подходит к ней. За тем столиком заняты все места, так что ей, взяв поднос с едой, придётся искать себе что-то другое.
В конечном итоге она садится к единственному, если не считать Вика, знакомому человеку в этой столовой.
– Привет.
– Девочка с самокатом, – кивает Калани.
Эмбер громыхает стулом, придвигаясь поближе к столу.
– А где, в таком случае, самокат? – мелодично интересуется парень, сидящий напротив.
– Сказал, что не хочет ужинать. – Эмбер пожимает плечами.
Раздаётся смешок. Это реагирует девушка, сидящая по правую руку от спросившего парня. Эмбер улыбается ей, отмечая выбеленные (и где она только сумела взять краску?) волосы и губы в тёмной помаде (тот же вопрос).
– Дженни, – представляется незнакомка, поймав её взгляд. Голос у неё хриплый, но приятный, похожий на вокал в старых песнях, которые Хавьер крутил у себя в магазине. – А это Джонни, мой брат. Мы двойняшки, – добавляет она после недолгих раздумий.
Двойняшки, насколько Эмбер помнит, не всегда выглядят одинаково, в отличие от близнецов, но Дженни и Джонни похожи как две капли воды. Если, конечно, умудриться разглядеть это через ту разницу, которую Дженни создаёт между ними с помощью косметики. Её волосы спускаются чуть ниже плеч – совсем светлые, некоторые пряди чуть отдают розоватым, в то время как каштановые волосы Джонни едва достают до линии скул. Щёки и подбородок Джонни покрыты щетиной, на щеках Дженни – искусственные пятна румянца, чрезмерно яркие, почти болезненные, похожие на неаккуратные мазки краски. Её глаза густо подведены, голубая радужка кажется почти прозрачной на контрасте с широкими полосами чёрных теней. У Джонни тоже голубые глаза, но они кажутся темнее и теплее одновременно.
На брате и сестре, на обоих, надеты потёртые джинсовые рубашки, только у Джонни под джинсой мятая футболка, а у Дженни – лиловое кружево, выставляющее напоказ острые ключицы и бледный живот.
Эмбер делает глоток некрепкого тёплого чая.
– Ну, как настроение? – спрашивает Джонни. – Ты только сегодня приехала?
– Да, с Лилит, – зачем-то уточняет она.
– И с самокатом, – напоминает Калани.
Эмбер почти готова вскинуться, она уже прокручивает в голове что-нибудь резкое, чтобы раз и навсегда отбить охоту над ней издеваться, но запоздало понимает, что в голосе Калани не сквозила издёвка. Издёвки нет ни в его позе (он сидит спокойно, уверенно, опираясь локтями о стол), ни в его взгляде – изучающем, заинтересованном и приветливом.
– Ты, – говорит Дженни, – похоже, запал на этот самокат. Хочешь такой же?
В багаже Эмбер – несколько лет ответов на набивший оскомину вопрос «Дай прокатиться?» – от соседских детишек до подпитых громил, мимоходом проезжающих их Городок, так что, когда она открывает рот, этот багаж говорит за неё.
– Мой самокат на такой вес не рассчитан, – отвечает она не задумываясь.
Калани давится чаем.
Он в прекрасной форме: сплошные мышцы (белая майка даёт это понять, ничего не скрывая), и эти сплошные мышцы весят явно больше, чем семьдесят кило, о которых было написано на внутренней стороне деки её верного друга. Это всегда было только сухой констатацией факта, вот только подвыпившие громилы чертовски на неё обижались. С воплями «считаешь меня толстым?» и «не нравлюсь тебе, да?» они наседали на неё, обдавая запахами алкоголя и пота, и Эмбер приходилось, вскочив на самокат, гнать что есть мочи.
Если Калани отреагирует так же, ей не на что будет вскочить, да и убегать из столовой, так и не притронувшись к ужину, Эмбер не хочется. На всякий случай она берётся за вилку и сжимает её поудобнее.
– Ясно? – спрашивает Калани у Дженни и усмехается. Он, очевидно, не злится.
– Калани у нас гоняет на мотоцикле, – поясняет Джонни для Эмбер. – На огромном чёрном мотоцикле. Ну, знаешь, хром и чёрная кожа…
Дженни закатывает глаза и сообщает доверительным шёпотом:
– Если бы мне нравились мальчики, я бы запала.
Она как будто бы следит за реакцией Эмбер, как сама Эмбер минуту назад не знала, чего ждать от Калани. И Эмбер совершенно точно не собирается реагировать так, как это сделали бы те самые подвыпившие громилы, о которых она не может вспоминать без содрогания (о которых она вообще старается не вспоминать).
Меньше всего на свете Эмбер хочется причинить кому-нибудь боль случайным словом или необдуманным действием.
Она читала книжки и знает: жизнь порой сложнее, чем кажется. Сложнее, чем просто «не нравятся мальчики», например, потому, что эти слова вовсе не означают, что вместо мальчиков Дженни нравятся девочки. Ей может не нравиться абсолютно никто (хотя в этом случае она, наверное, сказала бы что-нибудь вроде «если бы мне вообще хоть кто-нибудь нравился») или все сразу (хотя тогда для симпатии к Калани, пожалуй, не нашлось бы препятствий), и объединяет все возможные варианты только одно. То, что это никак не касается Эмбер.
Поэтому она задаёт другой вопрос, вопрос, который её реально интересует.
– На чём вы будете участвовать в гонках? Тоже на мотоциклах?
Джонни кивает.
– Если можно назвать «мотоциклом» что-то с люлькой, – беззлобно шутит Калани. На его тарелке остаются только капли томатного соуса, но он всё равно не спешит уходить.
– Я попрошу, – откашливается Дженни. – В этой люльке, как ты выразился, еду я, между прочим.
«Ого, – думает Эмбер. – Двойняшки, значит, даже в гонках участвуют вдвоём».
– Не знала, что так можно.
Дженни пожимает плечами, и Эмбер замечает в этом движении напряжение. Она уже открывает рот для того, чтобы пояснить, что ничего особенного не имела в виду, но замечает, что потемневший взгляд Дженни прикован вовсе не к ней. Она смотрит на дверь, где прямо в проёме замирает низкорослый парень с пушистыми волосами.
– Иногда мне кажется, – не моргая говорит Дженни, – что здесь вообще можно всё, а правила придумывают прямо по ходу.
Парня огибает рыжеволосая девушка, одетая в короткое синее платье. Небрежно заплетённая коса перекинута через плечо, длинные ноги ступают легко и уверенно. Она улыбается, словно знает, что на неё сейчас смотрят решительно все (и Эмбер замечает, что это действительно так), а потом берёт свой поднос и направляется к столику у окна, стоящему чуть поодаль от остальных.
Уже сидящий там Вик поднимается, чтобы отодвинуть ей стул.
Дженни, бросив на поднос грязное полотенце и кое-как составив посуду, встаёт и уходит. Она ничего не говорит, и Джонни с извиняющимся видом пожимает плечами, чтобы тут же последовать за сестрой. Эмбер провожает их непонимающим взглядом.
– Ешь. – Калани кивает на её тарелку. – Остынет.
Он сидит рядом с ней, пока она доедает жаркое, и рассказывает обо всём, что она хотела б услышать, хотя Эмбер и не задавала вопросов. Калани рассказывает, что парень в дверях – это Роджер, он приехал сюда самым первым, гоняться будет на пляжном внедорожнике с оторванной крышей, и у Дженни «от этого чувака мурашки размером с крысиный скелет», поэтому в его присутствии она старается не отсвечивать – на практике это привлекает куда больше внимания, потому что в такие моменты Дженни зачастую начинает дерзить. Калани рассказывает, что рыжеволосая девушка – это Лисса, хотя можно звать её просто Звездой, не ошибёшься, она такая же холодная и отстранённая и точно так же всем нравится. Она тусуется с Виком (и рядом с ним от холодности не остаётся и следа, так что Вик, видимо, какая-то особая форма жизни, к которой звёзды питают пристрастие), и в это сложно поверить, но её мотоцикл даже круче мотоцикла Калани.
– У всех мотоциклы, – говорит Эмбер, думая о том, что к внешнему виду Лиссы больше подошёл бы сверкающий лимузин как со страниц старых журналов.
На лимузине, наверное, жутко неудобно удирать от живых мертвецов. Он такой же неповоротливый, как и они. Собственно, очень много того, что существовало до Апокалипсиса, оказалось слишком неповоротливым для того, чтобы его пережить.
Эмбер надеется, что она и её самокат окажутся достаточно ловкими.
– Вон тот парень, – Калани, словно прочитав её мысли, показывает на высокого бородача в красной футболке, – будет пешком. И наверняка не он один. Ты можешь не волноваться.
– Да как же. – Эмбер передёргивает плечами. – Спасибо, конечно, что хотел успокоить, но теперь я волнуюсь не только за себя, но и за этого парня.
– Всё будет в порядке. Трасса, как я понимаю, специально рассчитана на самых разных участников, иначе зрителям будет просто неинтересно смотреть. Разные люди, разные средства передвижения, это нужно учитывать, и не только учитывать, но и обыгрывать. Уверен, открытые участки там будут чередоваться с завалами обломков и мусора, где даже с твоим самокатом развернуться будет непросто, зато пешком – в самый раз.
Он рассуждает дальше, и Эмбер не может не согласиться. Действительно, нет никакого смысла в том, чтобы привозить в эту видавшую виды бывшую гостиницу столько разных людей и сразу же сбрасывать со счетов всех пеших только потому, что мотоциклы быстрее. Исключительно скорость – это, пожалуй, относится только к бегу на короткие дистанции, но чуть только дистанция становится длиннее, как одной скорости оказывается мало. Нужно знать свои силы и уметь разложить себя по дистанции, нужно знать силы соперников и уметь с ними справляться, и это – только начало.
Эмбер не застала ни одних Олимпийских игр, например, но она точно знает: до Апокалипсиса спорту уделялось чертовски много внимания. И уж точно не потому, что там всё было просто. В простоте есть своё очарование, кто бы спорил, но тут совсем другой случай и совсем другая история. Пусть никто прежде за всю историю человечества не выходил на трассу, чтобы обставить не только себя самого и своих противников, но и живых мертвецов, главного это не меняет: здесь нужно думать, здесь нужно быть ловкой, здесь нужно быть смелой, здесь понадобится много везения и много удачи, и крепкие руки, цепко держащиеся за руль самоката, и высокие колёса, способные не покачнуться на выбоинах и трещинах, и отличное чувство равновесия, и много чего ещё.
Эмбер отправляет в рот последний кусочек жаркого и вытирает тарелку остатком лепёшки (это самое вкусное). Калани поднимается из-за стола одновременно с ней, и она думает, что Лилит, скорее всего, не особенно ошибалась, когда говорила, что он – самый милый на свете. Дженни и Джонни тоже довольно забавные, и этот парень в коляске с его заразительным смехом, и сама старая гостиница, в которой после долгого затишья собралось столько людей…
И Лилит, например. Лилит, которая догоняет её и говорит:
– Я хотела тебе кое-что показать.
Она приветливо кивает Калани и не делает ничего, что могло бы намекнуть, будто бы он тут лишний и ему ничего показывать не собираются, но он всё равно поднимает руки, обращая обе ладони к Лилит.
– Тогда я самоустраняюсь.
Ладони у него широкие, мозолистые, самую малость светлее остальной кожи (и намного светлее ладоней Эмбер, к примеру), а вот линии на них – тёмные. От въевшегося масла, наверное.
– Заберу Давида у Кристофера и спрячусь с ним в гараже, – смеётся Калани.
– Кристофер – это наш голос, – поясняет Лилит.
«Кристофер, – думает Эмбер, – это парень с худыми запястьями и заразительным смехом. А Калани, похоже, личная нянька Давида».
– Он очень мне помогает, – в унисон её мыслям говорит Лилит, когда они выходят из столовой. – Давид его обожает, Калани умеет находить к детям подход. Дома у него осталась маленькая сестрёнка, Калеи.
На мгновение Эмбер задумывается: каково это – иметь старшего брата, который будет чинить тебе игрушки и не даст тебя в обиду никому никогда, который всё детство будет читать тебе сказки на ночь и одалживать тебе футболки потом, когда вы станете старше, ведь теперь по ночам он станет пропадать у друзей, а тебе будет всё ещё страшно ночевать без него. Звучит идеально, но Эмбер не уверена, что в реальности старшие братья ведут себя именно так, что они не ломают твои игрушки и не обижают тебя, не рвут твои книжки и не смеются над тобой вместе с друзьями.
К тому же она не любит, когда ей читают.
– Ясно, – отвечает Эмбер, чтобы что-то сказать.
Миновав несколько поворотов, они оказываются в холле. Здесь темно, просторно и пусто, сквозь незанавешенные окна видно пустынную улицу. Тусклые вспышки фонарей похожи на огромные звёзды. Или маленькие солнца, с какой стороны посмотреть.
– Как Вик? – спрашивает Лилит, открывая входную дверь. Её вопрос, конечно, может быть продиктован исключительно беспокойством за гонки, но Эмбер слышит в нём искренний интерес. – Насколько я понимаю, ваши с ним отношения нельзя назвать идеальными…
«Наши с ним отношения, – думает Эмбер, – вообще нельзя назвать отношениями».
Она пожимает плечами.
– Всё в порядке. – И добавляет, неизвестно почему: – Я могу за себя постоять.
Лилит щурится на фонари.