- -
- 100%
- +
Все сказанное просеиваю сквозь сито и перевожу как «спасибо, что поделились, мы обязательно вам перезвоним».
– Вы ведь мне поможете, правда?
Спрашиваю уже без особой надежды; сквозящее равнодушие убивает ее во мне, вытравливает напрочь. Амалия Хартбрук, слыша звенящие нотки бессилия в моем голосе, как‑то смущается, водружает на нос очки и натянуто улыбается.
– Ну конечно, мисс Беккер. Вы поступили правильно, рассказав обо всем мне. Надеюсь, что получится разрешить эту… проблему наиболее щадящим способом.
Что бы ни крылось за ее словами, я ей не верю. Мисс Хартбрук все еще держит мое прошение в руках, когда я, вытирая потекший нос рукавом, выхожу вон. Дверь плотно не закрываю, оставляю узкую щелочку, чтобы увидеть подтверждение своим мрачным догадкам. Все случается согласно моим предсказаниям: хаусмистресс, выслушав мольбы о помощи и воздаянии по заслугам всем обидчикам, бросает последний взор на листок, после чего отправляет его в шредер. Тот сжирает прошение за считаные секунды, и мне кажется, что вместе с бумагой он кромсает и мое сердце.
Нет, Остину Хайтауэру не суждено получить моей жалобы. Никто не станет устраивать скандал и порочить имя престижной академии из-за какой‑то Беатрис Беккер, да еще и накануне выпуска, и хаусмистресс дала мне это понять. Родители упомянутых лиц слишком важные персоны, а главное, ведущие спонсоры и благодетели Уэст-Ривера, чтобы нарываться на их немилость.
Благодаря мисс Хартбрук вывожу для себя новое правило, которое, если б могла, выгравировала на табличке у ворот академии: когда оказываешься на разных чашах весов с громким именем Уэст-Ривера, знай, что перевес обязательно случится не в твою пользу.
Меня предавали много раз. Раньше думалось, что, повзрослев, ты переместишься в совсем иной мир, где тебя окружат исключительно здравомыслящие и мудрые люди. Но я ошибалась. И подростки, и взрослые вращаются в одной вселенной, где чистота помыслов не зависит от возраста. Даже умудренные годами люди способны предать, и их предательство ранит во сто крат сильнее.
Перешагивая порог библиотеки, намереваюсь хоть ненадолго забыться в тишине и сдать давно залежавшиеся книги, но и тут меня не ждет ничего, кроме новых неприятностей.
Я сразу же замечаю троицу эриний за столом, за которым обычно люблю заниматься.
Мэй и Сэйдлин тихо переговариваются, сидя рядом друг с дружкой, а у стола стоят Дэнни и… Честер. Как только Даньел замечает меня в дверях, то спешит прервать разговор и поцеловать Честера на прощание. Так она показывает мне, что между ними все лучше не бывает, а то фото… Что ж, с кем же не случаются промашки, правда?
Проходя мимо, Филлипс одаривает меня взглядом, полным торжества. Двери звучно закрываются за ним, и только тогда я вспоминаю, как дышать.
Внутренне подобравшись, все же иду к своему месту и сажусь на свободный стул у зеленой лампы. Но как только я выкладываю учебники, Сэйди одним махом сбрасывает их на пол. Грохот от падения вещей кажется оглушительным не только мне, но и остальным ученикам, ищущим здесь покоя. Я чувствую, как на нас взирают с любопытством. Теперь они ждут представления, и Дэнни непременно утолит их жажду.
Я нагибаюсь, чтобы собрать опрокинутые вещи, и голос Даньел предупреждает меня:
– Не советую этого делать, Би. Тебе тут не рады.
И что они только забыли здесь, эти гарпии? Неужели им не нужно обновлять тушь на ресницах, вертясь у туалетного зеркала, или наводить страх на первогодок?
Упрямо поднимаю побитые книги, сдуваю упавшую на глаза челку и почти нагло спрашиваю:
– С каких пор у Даньел Лэнфорд есть право распоряжаться собственностью Академии и указывать мне, где проводить время?
– С каких пор у тебя появилось право клеветать на учеников Уэст-Ривера Амалии Хартбрук?
Мое дыхание сбивается. Откуда она узнала?.. Параноидальные когти вновь впиваются в кожу и провоцируют нестерпимый зуд. Все‑таки кто‑то и правда пристально следит за мной и докладывает Дэнни о каждом шаге. Или Амалия решила поговорить с троицей и Честером в обход директора?..
– Клеветать… – фыркаю я, пытаясь сохранить самообладание. – Так ты это называешь?
Мэй противно ухмыляется в ожидании ответа своей властной подруги.
– Неважно, как я это называю, – отвечает Дэнни, подавшись вперед. Тон ее становится угрожающим. – Важно то, как это воспримут остальные. Думаешь, кто‑то поверит в твои россказни без доказательств?
Хаусмистресс я могла показать лишь оставшиеся следы синяков, но, кроме них, бумаги и слез, мне нечем было подкрепить свои слова. Разве что Рори мог вступиться за мою честь – единственный свидетель, – но мне не хочется впутывать его в наши распри.
– Наша репутация идет впереди нас, – вставляет Сэйди, со скучающим видом наматывая светлый локон на палец. – Мы в топе самых успевающих учеников академии, нас уже хотят заполучить все лучшие университеты Соединенного Королевства. И никакая букашка вроде тебя, Беатрис, не сможет помешать нам урвать свой лакомый кусочек.
Я впиваюсь ногтями в мякоть ладоней так, что, кажется, протыкаю их до крови. Только не цепеней, только не молчи, Беатрис… Скажи хоть что‑нибудь!
– Как там Честер, Дэнни?
Вопрос явно сбивает Даньел с толку. Вспоминать о поступке Честера мне тошно и больно, но для Дэнни – еще больней. Заостренное жало вонзается прямо в цель.
– Все прекрасно, – отвечает она, хоть и без прежней уверенности. – Если ты думала, что он вспоминает о тебе, то ошибаешься. Он просто хотел пошутить… и немного заигрался. Если тебя это ранило… – Она театрально вздыхает. – Тем лучше. За это я готова многое простить.
Сэйдлин мерзко хихикает, и я не выдерживаю. Не имея больше сил смотреть на них, напитываться сочащейся злобой, я вскакиваю со стула так, что он падает – еще один взрыв в библиотечной тишине. Не потрудившись поднять стул, я направляюсь на выход, а вслед бросают:
– До новых встреч, Беатрис. Будем ждать тебя здесь.
Раскатистый смех ударяет мне в спину. Миссис Холлоуэй предупреждающе шикает на девушек, и те замолкают, но отзвук их насмешки еще долго преследует меня по коридору.
Дэнни не любит Честера, это увидит и слепой. Они могут сколько угодно исполнять роль образцовых влюбленных, но «Оскара» за плохую игру не получат. Если Филлипс и нужен ей, то лишь как красивая побрякушка, дополняющая образ. А значит, Честеру простят все, каких бы гнусностей он ни натворил.
Что и говорить, после разрыва с Гаспаром Молиной Дэнни стала заложницей собственной репутации: если бы она рассталась и с Честером, все бы сочли, что она вновь проиграла мне парня, и неважно, что он вовсе не был мне нужен. В отличие от… Ах, неважно, не хочу вспоминать.
От библиотеки меня наглым образом отлучили, и я, убегая в растрепанных чувствах, совсем забыла сдать книги по оккультизму, чтобы миссис Холлоуэй не съела меня с потрохами перед рождественскими каникулами.
Впрочем, книги эти мне не пригодились. Я излазила весь стеллаж с литературой для досуга, но ничего путного не выискала среди тонны низкопробной макулатуры. Сейчас мне и самой смешно: что я вообще хотела там найти? Отчаяние грызло меня с такой силой, что я решила искать ответы в чем‑то сверхъестественном, ибо все рациональное, логичное и правильное не спасло меня от горестной участи жертвы.
Большую часть жизни меня растили в вере и любви к Богу. Но что‑то другое, что не входило в божественную юрисдикцию, находило меня само, словно перетягивая канат на свою сторону. Еще до гибели родителей, будучи маленькой, я частенько проводила время у соседки. Вдова Патнэм отнюдь не была набожной, как многие в ее почтенном возрасте. В ее доме не найти было вышивок на религиозную тематику или светлых напутствий в духе «Благословен будь» [12]. Зато чего хранилось в избытке, так это оберегов, талисманов, которыми она увешала почти всю квартирку, свечей и каких‑то трав, чей острый запах сшибал с ног любого захожего.
Вдова Патнэм и открыла мне мир невидимый, перевернутый. Там, говорила она, действуют другие законы, другие правила. Можно согрешить, говорила она, и ничего‑то тебе за это не будет. Вместе с нею от скуки мы очищали дом от «незваных духов» или гадали на картах Таро, предсказывая повороты судьбы. К тому моменту мне было почти двенадцать, и красивые карты из колоды Уэйта казались невинным развлечением. Но веселью пришел конец, когда карты выдали плохой расклад.
Присцилла Патнэм перевернула карту, которая знаменовала Смерть, и всю комнату вдруг заполнил удушливый гнилостный смрад.
– Ох, нехорошо, птичка, это нехорошо… Грядут серьезные перемены, – сказала Присцилла, поспешив спрятать карту.
Тревожные знаки следовали за мной по пятам, но я была слепа и глуха к ним. Я была ребенком и еще не допускала мысли, что родители могут покинуть меня когда‑то.
В тот день, когда это произошло, душа металась, мучимая предвестием чего‑то страшного, неотвратимого. Родители торопились на какую‑то важную встречу – кажется, с возможными акционерами отца, – и даже семейным застольем у рождественской елки в этот раз пришлось пренебречь. Я крутилась возле мамы и упрашивала остаться, но папа был неумолим. По его словам, сделка «изменит нашу жизнь». Как же ты был прав, папа…
Они не вернулись вечером и не вернулись поздно ночью. К четырем часам утра, в ночь Рождества, вдова Патнэм, что сидела со мной, сняла трубку трезвонящего телефона. Нам принесли роковую весть, и с тех пор моя жизнь не была прежней.
Бог, в которого они так истово верили, не уберег их. Зато некто, в кого верила Присцилла, хотя бы послал мне знамение.
Сидя в полупустой столовой, я вяло обедаю рисом и соцветиями брокколи и перелистываю от скуки «Тайные знаки», будто контрольный раз удостоверяясь: не подкинет ли книга парочку ответов? Но книга за авторством некоего Бернарда Линча молчит. Даже потусторонний мир не желает защитить меня.
Тут из-за спины наползает чья‑то тень. Вижу, как сбоку подсаживается Рори Абрамсон, и нерешительно поворачиваю к нему голову.
Рори, разумеется, молчит, тянет время. Просто так с Беатрис Беккер не поговоришь прилюдно, это знает чуть ли не каждый ученик Уэст-Ривера, – себе дороже вести беседы с изгоями, если не хочешь подмочить репутацию. Даже Рори не настолько отторгнут местным сообществом, чтобы нарушать негласные правила. Когда народ вокруг рассасывается, Абрамсон двигается ближе и говорит простодушно:
– Ты как? Кстати, тебе идет новая стрижка.
Неожиданно он подкрепляет комплимент новым портретом. Рори протягивает мне вырванный из альбома лист, на котором снова я, но обновленная, почти живая: черно-белый рисунок разбавлен нежно-персиковым мазком пастели на скулах, сдабривающим бледную кожу приятным румянцем, а лицо обрамляют укороченные пышные локоны, придавая мне какого‑то задора. И только взгляд затравленный, омертвелый даже больше, чем прежде. Рори, как всегда, ухватил самую суть.
– Что ж, если вдруг вылетишь из академии, можешь смело открывать свой салон – стрижки у тебя полный блеск, – хмыкаю я наконец и подушечкой указательного пальца чуть растираю карандашную пыль в нарисованных печальных глазах. Теперь у моего двойника темные разводы вокруг глаз, точно у мертвеца. – Вот, так больше похоже.
Рори напряженно следит со стороны, но ничего не говорит, будто понимает, что я не нуждаюсь в словах утешения – они для меня больше не имеют ценности. Чтобы избежать неловкой тишины, я разворачиваюсь к Абрамсону и прошу:
– Ты не мог бы занести эти книги мисс Холлоуэй вместо меня? Сама не могу, я… тороплюсь на английский.
Рори участливо кивает, забирает книги и с интересом рассматривает обложки.
– Увлекаешься мистицизмом? – усмехается он. Левый уголок губ криво ползет вверх.
– Так, балуюсь в свободное время, – бросаю я беззаботно, застегивая сумку. – Это не всерьез.
– Жаль, потому что я знаю одно местечко в Брайтуотере…
– Что за местечко? – пожалуй, слишком быстро спрашиваю я.
Улыбка Рори делается еще шире. Знает, что посадил меня на крючок, и рад тому.
– Магазин «Вещицы Аларика Гримшоу». Там продают всякие магические атрибуты: обереги, благовония, книги… – Поймав мой недоуменный взгляд, он спешит оправдаться: – Я просто писал эссе на тему мистики в искусстве, и мистер Гримшоу, владелец лавки, очень мне помог. Правда, он немного странный, нелюдимый тип… С ним нелегко найти общий язык. Но, думаю, ты справишься.
В том, что я полажу с мистером Гримшоу, я не сомневаюсь, а вот в самой поездке в город уверенности ни на грош… Попасть в Брайтуотер не так‑то просто. Посещать городок в получасе езды от академии позволено лишь тем, чьи родители или опекуны предоставили руководству Уэст-Ривера специальное разрешение с подписью, как полагается. Мне, разумеется, не повезло: тетя Мариетта не сподобилась прислать документ в этом триместре из-за недовольства моими отметками. Что и говорить, успеваемость моя действительно сильно просела на фоне изнуряющих издевательств, и, быть может, если бы тетя внимательнее меня слушала, то знала, что причина вовсе не в моем разгильдяйстве. Как бы там ни было, а пропуска в город у меня нет, а значит, придется искать обходные пути, чтобы предпринять вылазку.
– Так где, говоришь, его магазинчик искать?
Чтобы осуществить задуманное, я вынуждена идти на бесхитростное вранье. Каждый первый день учебной недели ученики по столетним правилам академии посещают службу в часовне Уэст-Ривера, но я, сказавшись больной, пропускаю ее вместе с последующими уроками и намереваюсь выскользнуть с территории кампуса.
Форму намеренно оставляю на вешалке: если во мне распознают ученицу академии, то мигом вызовут наряд полиции и вернут в каменные объятия альма-матер. Вместо традиционного темно-синего пиджака и плиссированной юбки чуть выше колена натягиваю теплый свитер из шерсти мериноса и черные джинсы, зашнуровываю сапоги. Хватаю пальто, внимательно осматриваюсь и выныриваю в пустующий коридор.
Холодный воздух обдает меня свежестью. Солнце прячется за хмурыми тучами, сулящими снегопад. Скамьи и стол под старым дубом пусты – теперь, когда температура держится ниже нуля, ученикам не до посиделок вне кампуса. Бросив последний боязливый взор на каменную громаду академии, пробираюсь через замаскированную дыру в заборе и даю деру, пока рядом не нарисовался смотритель Роуч.
Подлесок безлюден и тих. Тонкий наст крошится и проминается под ногами. Едва заметная тропинка вдоль реки верно ведет меня к дороге, и даже отсюда я слышу первые отзвуки проносящихся мимо машин.
Самое главное – ничем не выдать в себе сбежавшую школьницу. Ежегодно один-два ученика предпринимают попытку убежать на волю, но в чем‑нибудь беглецы да прокалываются и смиренно возвращаются в кампус, где получают дисциплинарный выговор и ультиматум от родителей в виде блокировки кредитной карты.
Повторять судьбу неудачников мне не хочется, и потому я стараюсь на ходу сочинить приемлемую легенду, что́ девица моих лет могла забыть одна у дороги.
Пытаюсь вызвать такси к выбранной точке на карте, но связь в лесу так плоха, что я рычу со злости и запихиваю бесполезный телефон в карман пальто. Время внести корректировки в план.
Неохотно я встаю у обочины и выжидаю. Несколько машин проносятся мимо, игнорируя выставленный палец автостопщика, еще две чуть не обрызгивают меня грязью снежной каши. Нервно подсчитываю оставшееся время на экране смартфона – хватит ли его, чтобы вернуться назад, не обнаружат ли моего отсутствия? – и облегченно вздыхаю, когда серый «Фольксваген» тормозит поодаль от меня. Водительское окошко опускается, и наружу выглядывает кудрявая женщина.
– Вам нужна помощь, мисс?
– Спасибо, мэм, вы так добры! – стараюсь придать голосу максимум взрослости. – Не подбросите ли вы меня обратно в Брайтуотер? Я ошиблась и села не на тот автобус, правда вот, поняла слишком поздно… Решила высадиться, пока уехала недалеко, но расстояние оказалось внушительнее, чем мне сперва показалось.
– Конечно, милая, садитесь вперед! – приглашает женщина, и я семеню к пассажирскому сидению. – Вы, наверное, замерзли вся…
Я активно киваю, театрально сокрушаюсь над своей рассеянностью, и женщина увозит меня в Брайтуотер, который я якобы покинула по глупости. Ее добродушию нет конца: всю дорогу она занимает меня милыми историями о своей семье, о планах на Рождество, а я сочиняю что‑то на ходу, подкрепляя собственную сказку правдоподобными деталями. Внутри теплеет от возможности хоть ненадолго побыть кем‑то другим – девушкой-студенткой, гостившей у брата, а вовсе не школьницей, которая настолько отчаялась, что решила обратиться к темным практикам, лишь бы только перестать быть мишенью для чужих злодеяний.
За окном «Фольксвагена» буйствует снежная круговерть, а я нащупываю в голове запретную мысль, которую обычно гоню от себя прочь, чтобы не было так больно. Но она с такой силой вцепляется в мозг, укореняется так, что ее не вырвать, не выполоть. Я вспоминаю полустертые, полузабытые лица матери и отца и гадаю: когда они ехали в той машине, они предчувствовали свой финал? Они думали обо мне?..
В окне начинает мелькать череда однотипных невысоких домиков, и я понимаю, что мы въехали в город. «Фольксваген» плавно тормозит у тротуара, и женщина миролюбиво прощается со мной:
– Так‑то лучше, чем пешком, правда?
Сердечно поблагодарив ее, выбираюсь наружу, несильно хлопаю дверью и смотрю вслед. Только когда машина тает в белой пелене, я осматриваюсь и иду вперед в надежде разыскать центральную площадь.
Брайтуотер – город накатанной до гладкости брусчатки и исконно английских построек с отцветшими придомовыми палисадниками. Лозы побуревшего плюща увивают каменную кладку вдоль всей улицы, а засохшие кусты гортензий заметает снежная крупица. Редкие прохожие не обращают на меня внимания и только плотнее заматываются шерстяными шарфами. Здесь я не чувствую себя чужой, но и своей не ощущаю. Что‑то неуютное и тревожное висит в стылом воздухе; запустение городка бросается в глаза и понуждает ежиться под теплым пальто.
Рори сказал, что магазин мистера Гримшоу располагается рядом с пекарней, и я бреду вдоль торговых лавок, надеясь, что аромат сдобной выпечки станет мне ориентиром. Вот только ноябрьский ветер уносит прочь всяческие запахи и со смехом швыряет снег в лицо.
Я путаюсь и петляю по узким безлюдным улочкам, рассматриваю вывески да витрины, но по описанию, данному Рори, ничего не нахожу. Оккультная лавка начинает казаться вымыслом Абрамсона, как вдруг я и правда натыкаюсь на вывеску с аппетитно блестящим рогаликом, а за ним показывается жестяной указатель с нарисованной стопкой книг и черным котом, что обвивает себя хвостом. Насилу сдерживаюсь, чтобы не завернуть за сладкой булочкой, и прислоняюсь к витрине лавки с магическими безделицами.
За стеклом все темным-темно, никого не видать. Витрина ничем не освещена – только книги, стилизованные под ведьминские гримуары, разбросаны в хаотичном порядке, а сверху на тонких лесках парят чучела настоящих летучих мышей. Я кривлюсь от отвращения и отлипаю от витрины. Самайн уже прошел, а антураж, похоже, остался. Пожав плечами, отворяю дверь и захожу внутрь.
Магазин заполняется звоном дверного колокольчика. Здесь и правда нет ни души; на прилавках с медными котелками и благовониями скопилась пыль. Если сюда и захаживают посетители, то крайне редко, минуя и полки с амулетами, и стенд с мистическими путеводителями по темным закоулкам Брайтуотера. Из любопытства пролистываю одну из брошюр – чем может удивить меня этот захолустный городишко? – и натыкаюсь на историю о сумасшедшей девочке, одержимой птицами. На лицо наползает ухмылка: каждому уэстриверцу известно, что «девочка, одержимая птицами» жила вовсе не в Брайтуотере, а в кампусе академии много лет назад. Видно, спин-доктор хорошо отработал свои деньги, раз имя этой девушки перестало стоять рядом с именем академии в прессе.
Легенды о той странной девице, которая беспрестанно рисовала птиц в своих альбомах, до сих пор передаются из уст в уста на переменах, за завтраком, обедом и в темноте комнат после отбоя. Мне в свое время рассказала о ней Дэнни. У каждого рассказчика легенда обрастала своими подробностями, преображалась силами развитой фантазии, и в версии Даньел девочка обладала способностями к прорицанию, которые, впрочем, сыграли с ней злую шутку. Она как магнитом притягивала к себе черных птиц – воронов, грачей, галок, – и те следовали за ней по пятам, будто фамильяры. Девица наводила страх на учеников Уэст-Ривера и приобрела дурную репутацию. Именно ее винили в небезызвестном скандале с убийством тридцатилетней давности, хотя доказать ее причастность так и не смогли. Как по мне, бедняжка оказалась жертвой обстоятельств и недоброго умысла сверстников. Я вижу в ней себя: забитую, оклеветанную, вычеркнутую из общего праздника жизни. Жаль, что нас разделяет время. Вместе мы бы справились лучше.
Со вздохом разочарования я возвращаю незатейливую брошюрку на место. Мое внимание привлекает высокий стеллаж у стены, полки которого сплошь забиты подержанными и весьма потрепанными изданиями. Одна из книг – «Пособие по ритуалам вуду» – стоит обложкой к покупателю. Я задумчиво хмыкаю и уже тянусь к ней, как чей‑то грудной, басовитый голос пресекает меня:
– Вам не эта книга нужна, мисс.
С испугу я отдергиваю руку и оборачиваюсь. Передо мной, на почтительном расстоянии, стоит мужчина, настолько высокий, что мне потребовалось бы вырасти вдвое, чтобы достать ему до макушки. Коротко остриженные волосы уже дали седину и теперь серебрятся у висков; глубоко посаженные глаза репьями впиваются в меня, отчего делается до жути неуютно.
– Откуда вы знаете, что я ищу?
Вопрос мой заставляет его немолодое лицо сморщиться в подобии улыбки. Должно быть, это и есть тот самый мистер Гримшоу, владелец лавки, с которым, по словам Рори, нелегко поладить.
Но мужчина не отвечает. Он подходит ближе – по моему телу проносится толпа озверевших мурашек – и тянет руку к полке повыше, извлекая из ее недр другую, еще более древнюю и истрепавшуюся книгу в черном переплете.
– Думаю, эта подойдет вам больше, – говорит он наконец и вручает книгу мне.
Тканевое тиснение с потертостями и царапинами приятно ложится в ладони. Расхлябанный корешок хрустит под нажимом, а на обложке блестит золотистая фольга, чудом уцелевшая у прежних хозяев. Золоченые буквы вписаны в узорчатую рамку в средневековом стиле. Заглядываю внутрь и изучаю титульный лист – 1779 год издания. И как только этот фолиант сохранился?
Следом отыскиваю ценник и не верю своим глазам. Всего пятнадцать фунтов?..
– Это шутка какая‑то? – усмехаюсь я и указываю пальцем на белый стикер-ценник, прилепленный на нахзац. – Наверное, тут какая‑то ошибка… Такое издание должно стоить целое состояние!
– Никакой ошибки, мисс, – невозмутимо возражает мистер Гримшоу и склоняет голову набок. – Такова цена этой книги, и ни фунтом больше.
Мной овладевает недоверие. Неужто меня хотят одурачить? Обуреваемая сомнениями, я пускаюсь в краткое исследование страниц книги и встречаю загадочные символы-сигилы, заклинания на латыни, мудреные схемы пентаграмм, демонических печатей и рецепты невообразимых снадобий. Пальцы сами замирают на странице с заголовком «Воздай врагам своим». Пульс тут же учащается. Должно быть, владельцем лавки руководит шестое чувство, потому что он определенно осведомлен о моих терзаниях и потаенных желаниях.
Судорожно сглатывая, я одобряю выбор мистера Гримшоу и иду на кассу, чтобы оплатить покупку. Да и как устоять, если такое сокровище мне даруют почти за бесценок? На счастье, кредитка действует, хотя пользуюсь я ей крайне редко.
Когда я прикладываю карту к терминалу, мужчина резко хватает меня за запястье и наставительно говорит:
– Будь осторожна со своими желаниями! Они могут исполниться.
От его слов по коже проносится мороз. Глаза-угольки коварно блестят; быть может, я совершила огромнейшую ошибку в своей жизни, забредя сюда. В полном ужасе я выбегаю из магазина, растрезвонив дверным колокольцем на всю округу. Крепко прижимаю книгу к телу, и мне мерещится, что она обжигает грудь и руки.
Я как будто прикоснулась к огню преисподней и впустила в свою душу тьму.
IV. Таинство
– И какая нечистая понесла вас в Брайтуотер без надлежащего разрешения?
Директор Хайтауэр смотрит на меня с осуждением и даже неприязнью, как если бы по моей вине он наступил начищенным ботинком в кучу дерьма. Хотя из нас двоих вляпался определенно не он, а я.
Вернувшись только к сумеркам, я, само собой, не сумела остаться незамеченной. Улицу сковала такая непогода, что ни один таксист не вызвался пуститься в рейд, подло меня подставив. Я до чертиков намерзлась, стоя у обочины в надежде поймать попутку до академии, но, будто назло, никто не желал мне помочь. Обдуваемая шквальным ветром со снегом, я прошла пешком около трех миль, прежде чем достигла знакомого подлеска. И по закону подлости у самых ворот столкнулась с Барри Роучем, который, точно сторожевой пес, ухватился за меня и потащил за шкирку к руководству. Разжалобить смотрителя, несмотря на наше приятельство, мне не удалось – пришлось повиноваться и проследовать на плаху.