Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности
- -
- 100%
- +
Я географ, поэтому меня всегда интересовало, как живут люди в разных уголках мира. И все-таки, в отличие от многих сверстников, ключевыми словами для меня являются не только «выживание» и «адаптация», предполагающие довольно мрачное и пуританское отношение к миру. Я также уверен, что люди по всему миру стремятся к удовлетворенности и счастью. Окружающая среда является для них не только ресурсами, которые надо использовать, или природными силами, к которым приходится адаптироваться, она также – источник удовлетворенности и удовольствия, объект глубокой привязанности и любви. Одним словом, другое, принципиально важное для меня понятие, о котором молчат многие очерки природопользования, – топофилия.
Книга впервые была опубликована в 1974 году и получила неожиданный успех, имела множество положительных отзывов и хорошо продавалась. Во времена, когда в списке бестселлеров находился «Всемирный каталог»139, успех, пусть и умеренный, «Топофилии» был обеспечен. В шестидесятых и в начале семидесятых американцы стали по-новому относиться к окружающей среде. Но что они чаще всего видели в американском ландшафте? Не красоту, а богатство, не глубокое внимание к человеческим привязанностям и любви к месту, а девелопмент и сияющие небоскребы. Фактически слова «привязанность» и «любовь» исключены из дискурса социальной науки и звучат больше как поэзия, чем как основа для серьезных дискуссий на политических и планировочных совещаниях, где принимаются важные бюджетные решения. Мы, те, кто уверен в необходимости сохранения не только дикой природы, но и, скажем, старых районов, которым угрожает бульдозер, не имеем языка, способного убедить в этом людей и их политических представителей. «Топофилия», как бы мне этого ни хотелось, таким языком не является. Однако в этой книге, возможно, впервые представлены общие принципы обсуждения методов, посредством которых люди могут развивать свою любовь к месту.
В восьмидесятых годах как американцы с европейцами, так и люди по всему миру начали проявлять вдумчивую, серьезную заботу об окружающей среде. Они повсюду видят угрозу для Земли. Стало понятно, что даже Антарктида весьма загрязнена мусором, оставленным человеком. В настоящее время экологическое движение стало политическим движением международного масштаба, а также непосредственной частью нашей культуры, предметом повседневных пересудов. К сожалению, горы научных работ и выступлений посвящены почти исключительно негативу. Я говорю «к сожалению», поскольку загрязненное состояние Земли трагично для нас, людей, в основном потому, что мы понимаем, какой могла быть Земля в идеале. Я говорю «к сожалению», потому что мы, охваченные нашей страстью к сохранению природы, склонны становиться мизантропами, смотреть на технический прогресс и крупномасштабные проекты, особенно города, предубежденным взглядом.
Позвольте привести два примера, раскрывающих как свойственную для нас всех тенденцию к мизантропии, так и мою личную склонность добрее относиться к роду человеческому. Многие культурные европейцы и американцы особенно любят английский сельский пейзаж XVIII века. Британский литератор и археолог Жакетта Хоукс считает середину XVIII века временем, когда «человек и земля» достигли наивысшей точки близости, – драгоценным моментом гармонии, которая, к сожалению, была нарушена промышленной революцией, склонившей чашу весов в пользу человека. Другой английский автор Джон Уэйн в биографии Сэмюэла Джонсона140 восхваляет прелести сельского пейзажа Англии времен жизни его героя, по сравнению с которыми современный ландшафт просто омерзителен. И все же Уэйн вынужден признать: неотъемлемой частью этого исчезнувшего прекрасного мира было нечто неприятное, а именно большое число больных и изуродованных людей и животных. Красота и страдание прекрасно сочетаются. Охваченные ностальгией по былым временам, мы склонны забывать о ранней смерти, болезнях и уродствах, которые тоже были частью этого Эдема, ужасах, которые устранили или значительно облегчили достижения современной гигиены и медицины.
Второй пример более личный. Я сидел в самолете на высоте 30 000 футов (9,1 км) над континентом, когда на моем откидном столике появился горячий обед. Не без труда управляясь с едой, я периодически выглядывал в окно, любуясь первозданной красотой пейзажа, состоящего из ослепительного солнца, лазурного неба и ковра из пышных облаков. «Надо же, – подумал я, – каков контраст между великолепием природы и человеческим миром – резиновым цыпленком, еле теплым кофе, сунутым в кармашек кресла журналом, полным скучных текстов и глянцевых картинок, и локтем соседа!» И вдруг мне все представилось в ином свете. С мучительной остротой я осознал, что меня отделяет от мгновенной смерти лишь тонкий кусок стекла. Да, я могу восхищаться природой, но лишь в безопасном мире, созданном человеком. Атмосфера на высоте 30 000 футов – не моя родная стихия. Основа моей жизни – не этот разреженный студеный воздух, столь чуждый земной жизни, а… Да-да, плохо приготовленный цыпленок. В такие мгновения еда в тарелочке из фольги, разогретая в микроволновке, журнал и локоть моего соседа приобретают гораздо более дружелюбный вид. Я учусь ценить моих собратьев-людей и их отважные, хотя не всегда успешные попытки создать для себя уютный дом.
Растущая волна экологического движения вселяет надежду. Оказывается, иногда мы осознаем свои глупость и жадность, оказывается, иногда мы способны действовать. Однако это замечательное и деятельное движение не способно видеть некоторых вещей. Прежде всего я имею в виду его неготовность признать экологическую красоту и богатство, которые присущи мирам, густо населенным человеком. Ландшафты многих уголков Земли, в первую очередь Западной Европы, побережий Средиземного моря, Восточной и Юго-Восточной Азии, в настоящее время гораздо богаче с экологической точки зрения, чем были в «первозданные» доисторические времена. Присутствие человека, вопреки утверждениям наиболее истеричных представителей экологической литературы, не всегда и не везде приводило к истощению земли! Что же касается красоты, было бы злонамеренным не повторить слова архитектурного критика Ады Луизы Хакстебл, сказанные, когда она увидела при лунном свете барочную церковь на площади в Риме:
В то время я и понятия не имела, что города могли быть так потрясающе красивы, что камень может иметь столько чувства, что архитекторы имеют дело с настолько возвышенными подмостками для человеческой драмы, что пространство может вызывать столь незабываемые эмоции, что архитектура может делать человека больше, чем сама жизнь.
«Топофилия» была задумана и написана на раннем этапе экологического движения. Осознание насущной необходимости сохранить природные богатства планеты тогда уравновешивалось, с одной стороны, желанием постичь природу, развитие и межкультурные различия экологических ценностей и отношений, а с другой стороны – стремлением создать лучшие места, то есть сделать села более богатыми, кварталы – более человечными, а города – более оптимистичными. Возможно, в 1990‑е годы нам снова захочется обратиться к обеим сторонам этого вопроса. Если это так, «Топофилия» может сыграть свою роль в обучении нового поколения, а потом, будем надеяться, скоро, ей на смену придет более полная и более качественная книга.
И-Фу Туан19 февраля 1990Мэдисон, ВисконсинГлава 1. Введение
Каковы наши взгляды на физическую среду – природную и созданную человеком? Как мы воспринимаем, организуем и оцениваем ее? Каковы были раньше и каковы теперь наши экологические идеалы? Как экономика, стиль жизни и физическое окружение само по себе влияют на отношения и ценности, связанные с окружающей средой? Какова связь между окружающей средой и мировоззрением?
Таковы проблемы, которые мне хотелось бы исследовать. Круг их широк, но не всеохватен. Загрязнение окружающей среды и экология – две важнейшие темы, вызывающие озабоченность во всем мире, – выходят за рамки этой книги. Темы, которые будут в ней затронуты, – восприятие, отношения, ценности – готовят нас к тому, чтобы прежде всего разобраться в себе. Без понимания собственной сути мы не можем надеяться отыскать долгосрочное решение экологических проблем, которые по сути своей являются человеческими проблемами. А человеческие проблемы любого типа – экономические, политические или социальные – напрямую зависят от глубинной психологической мотивации, от отношений и ценностей, направляющих энергию на достижение целей. С середины 1960‑х годов мейнстрим экологического движения формировал два подхода. Первый из них – прикладной. Например, что можно сделать с кишащими крысами многоквартирными домами и загрязненной водой? Второй подход имеет теоретический и научный характер, стремится понять сложные силы, формирующие мир природы. Ни один из этих подходов не обращался напрямую к формированию отношений и ценностей. Опасные и вредные для здоровья среды требуют безотлагательных действий. Вопросы ценностей и отношений, по-видимому, с ними не связаны. Ученые и теоретики, со своей стороны, тоже не обращают внимания на человеческое разнообразие и субъективность, задача установления связей в нечеловеческом мире и без того чрезвычайно сложна. Впрочем, в более широкой перспективе понятно, что даже самый практический подход не может пренебрегать отношениями и представлениями, и при любом анализе окружающей среды нужно учитывать человеческие пристрастия. Ведь человек, по сути, является экологической доминантой, а значит, его поведение нуждается не в схематичном отображении, но в глубоком понимании.
В настоящее время всеобъемлющего обзора экологических отношений и ценностей не существует. Известные мне работы в основном специализированы и имеют ограниченный охват. Практическая работа в этой области проводилась с разными целями, по этой причине результаты исследований весьма неоднородны и по содержанию, и по способу представления информации. Они делятся на пять основных типов. 1. Исследования того, как люди воспринимают и организуют мир в целом, направленные на поиск общечеловеческих универсалий. 2. Исследования экологического восприятия и отношения к окружающей среде с точки зрения культуры или взаимодействия культуры и окружающей среды, включающие в себя частные и всеобъемлющие очерки дописьменных народов и малых групп. 3. Опыты определения того, как люди относятся к окружающей среде и выявления свойственных для них экологических ценностей посредством опросов, анкет и психологических тестов. 4. Работы, изучающие изменения в отношении к окружающей среде в контексте исследования истории идей или культурной истории. 5. Работы, посвященные смыслам и истории таких сред, как город, пригород, сельская местность и дикая природа.
Различия целей, методов, философских посылок, временных и пространственных масштабов сбивают с толку. Что общего между доскональным анализом покупательского поведения домохозяек в Эймсе, штат Айова, и подробным обзором христианского учения о природе? Между изучением символики цвета как универсальной черты и историей пейзажной живописи? Возможен такой ответ: все они каким-то образом касаются того, как люди реагируют на свое физическое окружение – воспринимают и оценивают его. Ответ неубедительный, поскольку не вдается в подробности. Если нам требуется общий обзор этой области, возникает соблазн надергать из различных дисциплин и составить антологию. Антологии наводняют рынок, когда возникают новые насущные интересы, и нам неясно, с чем они связаны и к чему приводят. Антологии обладают привлекательностью шведского стола, но грозят несварением, если мы проявим опрометчивость и постараемся проглотить всё сразу. В идеале какой-нибудь один автор должен разобраться с этими разнородными данными и представить нам единую точку зрения. Учитывая дефицит общей теории, такая попытка почти наверняка обречена на провал. И все же она того стоит, потому что если мы этого не сделаем, то наверняка не сможем противостоять структурным слабостям области. В идеале глубокий ум способен привести разрозненные потоки знаний к плодотворному союзу. В противном случае их может уложить в общую постель только искусство переплетчика. С точки зрения того, что может быть достигнуто, настоящая работа находится в лучшем случае посредине между коллажем и изложением целостного видения. Надеюсь, это побудит других работать лучше.
Этот труд не направлялся единой всеобъемлющей концепцией. Лучшее, на что я оказался способен, – организовать исследование темы топофилии в соответствии с ограниченным набором идей. Я попытался изучить восприятие окружающей среды и связанные с окружающей средой ценности на разных уровнях – на уровне вида, группы и индивида; противопоставить окружающую среду культуре и топофилии, чтобы показать, как их взаимный обмен способствует формированию ценностей; представить концепцию изменений посредством очерка, изображающего замену европейского средневекового мировоззрения научной точкой зрения в контексте развития отношения к окружающей среде; исследовать с диалектической точки зрения, как формировалось представление об окружающей среде на примере города, пригорода, сельской местности и дикой природы; выявить различные типы экологического опыта и описать их характеристики.
Я не излагаю здесь исследовательских методов. Технические процедуры обсуждаются в большинстве публикаций, посвященных окружающей среде и поведению. Как социальные ученые, мы обладаем многими навыками, однако ключевые проблемы (которые стоит отличать от насущных в социальном смысле) часто ускользают от нашего внимания, поскольку для того, чтобы их сформулировать, нам не хватает хорошо разработанных концептов. В естественных науках даже простые законы могут противоречить здравому смыслу. В социальных науках здравый смысл то и дело утверждается с великой профессиональной помпой. Средства, понадобившиеся для достижения результатов, часто впечатляют больше самих результатов. Тем не менее систематизированные данные бесценны, поскольку позволяют проверить прозрения, основанные на здравом смысле, и порой бросают вызов частным мнениям или опровергают их141.
Одним из активно развивающихся исследовательских направлений, особенно в географии, является реакция человека на стихийные бедствия142. В конечном итоге такие исследования должны дать нам фундаментальные представления о том, как люди реагируют на неопределенность природных явлений, сделать вклад в экологическую психологию, иметь последствия для планирования. К сожалению, мы вынуждены опустить здесь находки, сделанные в этой области, поскольку они тоже не имеют прямого отношения к топофилии. По схожим причинам в 12–14‑й главах я лишь вскользь коснулся проблем, связанных с загрязнением окружающей среды, ведь меня интересует главным образом формирование и природа позитивных отношений и ценностей.
Среди ключевых терминов книги – восприятие, отношение, ценность и мировоззрение; их значения пересекаются. Смысл каждого термина должен быть прояснен в соответствующем контексте. Вот несколько предварительных определений. Восприятие – одновременно и реакция органов чувств на внешние раздражители, и целенаправленная деятельность, при которой одни явления четко фиксируются, в то время как другие остаются в тени или блокируются. Многое из того, что мы воспринимаем, имеет ценность для нас, для нашего биологического выживания и для получения определенного удовлетворения, укорененного в культуре. Отношение – прежде всего культурная позиция, занимаемая по отношению к миру. Отношение обладает большей стабильностью, чем восприятие, и формируется на основе длинной последовательности восприятий, то есть из опыта. Младенцы воспринимают, но не имеют четко сформированных отношений, кроме тех, что предопределены биологией. Отношения предполагают опыт и определенную устойчивость интересов и ценностей143. Жизнь младенца погружена в окружающую среду. Он почти не обладает миром, и у него совершенно нет мировоззрения. Мировоззрение – концептуализированный опыт, часть которого индивидуальна, но который в основном социален. Это отношение или система убеждений. Слово «система» подразумевает, что отношения и убеждения, какими бы произвольными ни казались их связи с точки зрения безличного (объективного) наблюдателя, определенным образом организованы144.
Топофилия – эмоциональная связь между людьми и местом/обстановкой. Нечеткая на уровне идеи, однако яркая и конкретная в контексте индивидуального опыта, топофилия является постоянной темой этой книги.
Глава 2. Общие черты восприятия: чувства
Земная поверхность крайне разнообразна. Даже поверхностное знакомство с физической географией и многообразием форм жизни подтверждает это. Однако способов, которыми люди воспринимают и оценивают эту поверхность, гораздо больше. Нет двух людей, одинаково воспринимающих реальность. Нет двух социальных групп, единогласных в оценке окружающей среды. Научный подход сам по себе культурно-специфичен – это всего лишь одна из множества возможных точек зрения. По мере развития этого повествования нам со все возрастающей очевидностью будет открываться ошеломляющее разнообразие индивидуальных и групповых точек зрения. При этом мы рискуем упустить из виду факт, что, несмотря на различия в нашем восприятии окружающей среды, мы, как представители одного и того же вида, вынуждены смотреть на вещи определенным образом. Располагая одними и теми же органами, все люди обладают общим восприятием, общим миром. Уникальность человеческой точки зрения становится очевидной, когда мы задумываемся о том, чем человеческая реальность отличается от реальности других животных. Пусть нам так и не кажется, однако человеку не дано умозрительно проникнуть в жизнь своей собаки. Органы чувств этих животных отличаются от наших настолько, что мы не можем погрузиться в мир собачьих запахов, звуков и зрелищ. Однако при наличии доброй воли один человек может проникнуть в мир другого, несмотря на разницу в возрасте, темпераменте и культуре. В этой главе мы рассмотрим, насколько органы чувств человека отличаются по дальности действия и чувствительности от органов чувств ряда других животных, и тем самым обнаружим уникальность человеческого мира, обусловленную прежде всего перцептивным оснащением нашего вида.
Зрение
Со времен Аристотеля нам знакомы зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Однако у человека есть больше пяти способов реагировать на окружающий мир. Например, отдельные люди удивительно чувствительны к малейшим изменениям влажности и атмосферного давления. Другие, по-видимому, наделены крайне острым чувством направления, хотя врожденность этой способности ставится под сомнение. Из традиционных пяти чувств, помогающих нам ориентироваться в мире, человек осознаннее всего полагается на зрение. Мы в первую очередь визуальные животные. Посредством глаз нам открывается гораздо больше детализированной и конкретной в пространственном отношении информации, чем через сенсорные системы слуха, обоняния, вкуса и осязания. Большинство людей, вероятно, считают зрение самой ценной своей способностью и будут готовы скорее потерять конечность, слух или способность к речи, чем утратить зрение.
Человеческое зрение, как и зрение других приматов, эволюционировало в лесной среде. В густом и сложном мире тропического леса гораздо важнее хорошо видеть, чем развивать острое обоняние. В ходе долгой эволюции представители отряда приматов приобрели большие глаза, в то время как их морды уменьшились. Это обеспечило глазам беспрепятственный обзор. Из млекопитающих только человек и некоторые приматы обладают цветовым зрением. Красный флаг для быка – черный. Лошади живут в монохромном мире. Однако свет, видимый человеческому глазу, занимает лишь очень узкий диапазон в электромагнитном спектре. В отличие от муравьев и медоносных пчел, чувствительных к ультрафиолетовому излучению, мы его не видим. Человек, в отличие от гремучей змеи, рецепторы которой настроены на длину волны более 0,7 микрона, не способен воспринимать непосредственно инфракрасные лучи. Мир выглядел бы совершенно по-другому, если бы наши глаза были чувствительны к инфракрасному излучению. Вместо ночной тьмы нам предстал бы мир без теней, в котором мы бы могли легко перемещаться между объектами, светящимися с той или иной степенью интенсивности. Оказывается, человеческие глаза удивительно хорошо различают цветовые оттенки. Хроматическая чувствительность нормального человеческого зрения может похвастаться степенью точности, которую редко удается превзойти в спектрофотометрии145.
Человек обладает стереоскопическим зрением. Глаза человека расположены спереди. Это ограничивает зону обзора. В отличие, например, от кролика человек не может видеть то, что находится позади его головы. Однако у фронтально размещенных глаз имеется важное преимущество. Они предоставляют двойную гарантию получения информации: бинокулярное зрение помогает человеку четко видеть предметы как трехмерные тела. Это врожденная способность. Обучаясь различать округлую форму человеческого лица, новорожденный вскоре начинает воспринимать такие признаки, как линейная перспектива и параллакс. Восьминедельные младенцы уже лучше различают глубину и ориентацию, замечают постоянство размера и формы, качественнее справляются с восприятием целостных визуальных образов, чем полагали психологи, придерживающиеся эмпирического подхода146. Однако для полного развития трехмерного зрения требуется время и опыт. Мы настолько привыкли к тому, что видим предметы вокруг и мир, обладающий глубиной, что удивительно осознавать, сколько навыков для этого приходится освоить. Люди, слепые от рождения в результате врожденной катаракты и иногда обретающие зрение в результате операции, едва способны распознавать предметы, не говоря уже о трехмерном восприятии. Чтобы распознавать твердые тела, изгибы и рельеф, им приходится учиться различать распределение света и тени.
Руки и осязание
Приматы лучше других млекопитающих способны различать статичные детали. Их пища в лесу в основном неподвижна. Для того чтобы воспринимать такие объекты как плоды, семена и побеги, приматам важнее различать не минимальные движения, а форму, цвет и текстуру. Вероятно, обезьяны, как и люди, воспринимают окружающую среду как совокупность предметов, а не просто как узор. Для обретения этой способности почти так же, как эволюция трехмерного зрения, важно развитие сильных и ловких рук. Обезьяны и человек – вероятно, единственные животные, которые могут возиться с вещами, брать их в руки и рассматривать со всех сторон. Лапы гораздо менее эффективны, чем руки, которые у приматов и сильные, и работают удивительно точно147.
Осязание – тактильное восприятие. Оно снабжает людей огромным количеством информации об окружающем мире. Человеку не нужны особые навыки, чтобы почувствовать разницу между гладким стеклом и стеклом, на которое нанесены канавки глубиной 1/2500 дюйма (0,01016 мм). Если нам завязать глаза и заткнуть уши, чтобы устранить любые звуковые подсказки, мы сможем различить пластик, металл, бумагу или дерево, слегка постучав по поверхности ногтем. Чувствительность растет с практикой. Профессиональные специалисты по тканям в текстильных мастерских определяют тонкие различия в качестве тканей с поразительной точностью. Им даже не нужно использовать пальцы, достаточно провести по ткани палочкой148.
Мы осознаём, насколько фундаментальным чувством для нас является осязание, когда размышляем над такой ситуацией: слепой человек все еще может действовать с высокой степенью эффективности, однако едва ли ему удастся выжить без тактильного чувства. Мы всегда «в пределах досягаемости». В данный момент, например, вы можете ощущать, как стул давит на ваш зад, а карандаш – на пальцы. Прикосновение – непосредственное переживание сопротивления, прямой опыт мира как независимой от воображения системы давлений и сопротивлений, убеждающей нас в существовании реальности. Увидеть – не значит поверить, именно поэтому Христос предложил сомневавшемуся в его воскресении апостолу прикоснуться к нему149. О важной роли, которую играет осязание в процессе познания, свидетельствует английская идиома to keep in touch / to be out of touch, которая переводится не только как «быть c кем-то на расстоянии одного касания», но также и «оставаться в курсе», то есть используется не только по отношению к людям, но и по отношению к областям знания.
Слух
Слуховая чувствительность у человека не особенно сильна. Приматы, включая человека, слышат гораздо хуже, чем хищники. Уши приматов малы и малоподвижны по сравнению с ушами убийц, выслеживающих добычу. Диапазон слуха среднестатистического молодого человека составляет примерно от 16 до 20 000 герц. Существуют люди, чувствительные к частоте звука ниже 16 герц. Такие люди могут испытывать дискомфорт, поскольку слышат биение собственного сердца. Верхний предел слуховой чувствительности человека относительно мал по сравнению с кошками и летучими мышами. Эти млекопитающие могут слышать звуки частотой 50 000 и 120 000 герц соответственно. Человеческое ухо, по-видимому, наиболее чувствительно к звуку, чья высота соответствует плачу ребенка или женщины. Оно приспособлено для выживания вида и для взаимодействия с окружающим миром посредством слуховых сигналов в целом.