Девушки с тёмными судьбами

– Ах! – Малкольм задержал мужчину, который торопливо проходил мимо с зажатым в руке мешком песка. – Не забудьте подготовить сцену к прослушиванию в промежутке между утренним и вечерним шоу в субботу. Мы ведь хотим произвести хорошее впечатление на претенденток, не так ли?

Мужчина кивнул и поспешил дальше. Малкольм похлопал его по плечу и преодолел оставшееся расстояние до Марионеток. Пробежался взглядом по их телам, выискивая любые недостатки и несовершенства, и, не найдя таковых, пробормотал слова одобрения. Потом остановился перед Эмберлин и посмотрел ей в глаза, отчего сердце ее бешено заколотилось, а кожу закололо от отвращения.

– Как дела у моей принцессы? – спросил он и протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Эмберлин не дрогнула, хотя каждая мышца в ее теле напряглась. Она выдержала его взгляд и уклончиво кивнула.

– В представление внесены некоторые изменения. – Малкольм развернулся на каблуках и шагнул вперед. – Как жаль, что одна из наших Марионеток уволилась и так неожиданно покинула нас.

Он лгал не моргнув и глазом. Ничто в выражении его лица, в его тоне, в том, как он двигался, не выдавало тайну, которую он хранил. Которую обязаны были хранить все Марионетки. Губы девушек поджались, челюсти напряглись, но никто из них даже не попытался возразить – просто не смогли. Эмберлин посмотрела на работников театра, которые остановились послушать Малкольма и пробежались взглядами по фигурам Марионеток, мысленно подсчитывая их и недосчитываясь одной.

– Следите за Эмберлин, – продолжил Малкольм, – и рассредоточьтесь на сцене, чтобы не было пустых мест. На представление это не повлияет.

Эмберлин прыснула.

Малкольм окинул их последним взглядом.

– Всем удачи.

Он повернулся к Эмберлин и склонился к ней. Когда его горячее дыхание коснулось ее уха, она напряглась всем телом, а ее живот скрутило от тревоги.

– Не переживай, Эмберлин. Я уверен, публика едва ли заметит отсутствие Хэзер.

В ее груди вспыхнула ярость из-за такого бессердечия. Не сумев погасить ее, не сумев обуздать этот яростный огонь, Эмберлин тоже пригнулась к нему.

– Иди и повесься, – сладко пропела она. Как только слова сорвались с губ, она почувствовала, как сводит желудок. Затаив дыхание, Эмберлин следила за выражением его лица, задаваясь вопросом, не зашла ли в этот раз слишком далеко.

Малкольм отстранился, и его грудь затряслась от хохота, который эхом разнесся по всему закулисью. Эмберлин помрачнела, а ее руки дернулись, словно она хотела схватить его за горло. Облегчение накрыло ее, только когда он отвернулся и поднялся в свою ложу высоко над сценой, прямо на виду у зрителей, чтобы занять место Кукловода.

Его смех преследовал Эмберлин, даже когда Алейда приблизилась к ней и в последний раз ободряюще сжала руку – такова была их традиция во время шоу. Потом Эмберлин в одиночку зашагала вперед, чтобы занять главное место на сцене. Она дрожала от прилива адреналина, ожидая, когда поднимется занавес.

Ожидая, когда дремлющее внутри проклятие вырвется на волю и возьмет над ней верх.

Занавес поднялся под громкие звуки аплодисментов и свиста. Эмберлин стояла в центре сцены, склонившись в привычную дугу и приготовившись выгнуться назад словно струна. Ее лицо было обращено к полу. Аплодисменты стихли, и воцарилась тишина, полная ожидания и предвкушения. Зрители разом притихли, удивленно взирая на девушку перед ними, – даже те, кто уже тысячу раз приходил посмотреть на танец Марионеток.

Позади Эмберлин висел замысловатый фон – безмятежный водный источник в окружении снежных холмов. На ветвях поблескивали сосульки, а на листьях таял снег. Все детали были проработаны столь искусно, что можно было различить каждую грань снежинки. Заходящее солнце окрашивало горизонт в насыщенный алый, идеально совпадающий с цветом волос Эмберлин.

Из воздуха появились нити – бледные и тонкие, как паутина. Они крепко обвились вокруг запястий Эмберлин, вокруг каждого пальца, лодыжек, вокруг всех ее конечностей, превращая в куклу. Живую марионетку.

Малкольм легко скрывал их, если ему нужно было манипулировать своими Марионетками при дневном свете: он делал нити проклятия такими тонкими, что никто попросту их не замечал. Но когда наступало время выступления, он позволял им светиться. Говорил, что они – важная часть представления. Что зрители не поймут названия труппы, если он не будет управлять ими.

Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу.

Наверху, в ложе из теней и мрака, стоял человек в красном камербанде и надвинутом на глаза цилиндре. Кукловод протянул руку, судорожно перебирая пальцами, чтобы управлять нитями. Казалось, он один дирижировал каждым движением, каждым мгновением. Как только смычок инструмента ласково коснулся струн и заиграла музыка, которая вскоре стала тяжелой, как объятия обрушивающегося на берег цунами, начался танец.

Потянутая за ниточки, Марионетка поднялась.

Малкольм воззвал к проклятию, и Эмберлин почувствовала, как оно отозвалось внутри нее. Проникло в каждую клеточку, огненным потоком прожигая ее изнутри. Это была знакомая боль. И Эмберлин позволила себе погрузиться в нее. Не пыталась даже бороться.

Да и не было в этом никакого смысла.

Ее конечности вытягивались по воле Малкольма. Она танцевала в такт нарастающим и мощным аккордам. Проклятие направляло каждое ее движение. Заставляло подпрыгнуть в воздух и содрогнуться от сладкой боли в икрах при приземлении.

Толпа аплодировала и с благоговением наблюдала, как девушка исполняет пируэт за пируэтом, словно она была удивительным созданием из потустороннего мира. Ее поднятые руки напоминали расправленные крылья лебедя, готовящегося к полету. И выглядела она так, словно в самом деле могла бы улететь.

На сцене появилось еще больше Марионеток, двигающихся в идеальной гармонии, словно единый организм. Они направились к Эмберлин и закружили вокруг нее. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый пируэт был изящен. Безупречен. Кукловод водил руками над ними и перебирал пальцами нити, удерживая их ритм.

Проклятие обжигало, но Эмберлин запечатала боль глубоко внутри. Она лишь смотрела, как собственное тело двигается без ее на то разрешения. Позволила себе оцепенеть, чтобы уменьшить стыд, возникший из-за полной потери контроля.

Когда музыка достигла крещендо, сопровождаемая грохотом кимвалы[2], похожим на раскаты грома, зрители привстали со своих кресел.

Они никак не могли понять, как именно появляется тень, – знали лишь то, что она всегда появлялась. Эмберлин часто слышала шепотки, разносившиеся на многочисленных танцевальных вечерах, которые устраивали для ублажения богачей Нью-Коры. Они все удивленно вопрошали, как загадочному Малкольму Мэнроу удалось создать такую невероятную игру света. Как его главная Марионетка могла столь искусно танцевать с чем-то, чего на самом деле не существовало. «Там должны быть настоящие нити, – бормотала знать, прикрывая рты ладонями и притворяясь, что вовсе не пытается выведать коммерческие тайны. – Скорее всего, на ней надето какое-то снаряжение, раз она так танцует с тенью».

Под звуки одобрительных возгласов словно из ничего возникла дымка в форме юноши. Он заключил Эмберлин в объятия чистейшей тьмы, и они закружились в танце, как делали это каждый вечер и утро на сцене. Тень распадалась и рождалась вновь, не теряя своей формы. Не пропуская ни единого шага.

Это был юноша. Призрак. Тень. Тот, кто пришел подарить танец Марионетке с волосами, похожими на огонь. Всякий раз, когда она прикасалась к нему, его тело казалось бесконечно хрупким – точно как пылинки, которые можно сдуть одним лишь выдохом, способным затушить свечу, – но при этом почему-то оставалось твердым. Эмберлин отчетливо чувствовала, как тень прижимается к ее спине и обнимает горячими руками, словно живой человек. Это было похоже на объятия любовника, хотя она не представляла, кто или что удерживает ее в воздухе. Они раскачивались и вращались, вытягивали руки и сплетали пальцы; их тела то сливались, то расходились вновь. Они танцевали так, словно были единственными созданиями в мире, пусть даже остальные Марионетки кружились вокруг них, исполняя заученные па.

Эмберлин наслаждалась их короткой связью, этим бессловесным родством. Во время каждого танца она жаждала и его появления, и его прикосновений, ведь именно они возвращали ее в тело, связь с которым она постепенно теряла с тех пор, как внутри нее поселилось проклятие. Его присутствие напоминало Эмберлин, что хоть она и чувствовала себя чужой в собственном теле, но все еще была собой.

Она все еще была Эмберлин.

Музыка разлилась по театральному залу и между сиденьями. В воздухе повисло тяжелое безмолвие. Кукловод дирижировал своими Марионетками: руки поднимались, нити сплетались, встречались, но никогда не путались, не обрывались.

Марионетка и ее теневой партнер продолжали свой танец.

Глава IV. Прекрасная обреченная

Дни тянулись своим чередом, и смерть Хэзер все больше походила на страшный сон, мимолетную мысль, забытую в момент пробуждения. Малкольм вел себя так, словно Хэзер никогда не существовало. То же самое происходило и после гибели Эсме: та же тишина, сопровождавшая внезапное завершение жизни; ее имя, которое Марионетки шептали как молитву глубокой ночью, пока отчаянно пытались сохранить память о ней. Они с ужасом думали о том дне, когда Малкольм выберет на ее место новую танцовщицу.

И этот день наступил гораздо быстрее, чем Эмберлин могла вынести.

В зале горел приглушенный свет. Кресла были пусты и безмолвны – ни малейшего намека на что-то живое. Но так продолжалось до тех пор, пока четыре Марионетки не проскользнули через большие двойные двери, двигаясь столь же бесшумно, как уличные кошки в полночь, и не спрятались на самом последнем ряду. Эмберлин, Алейда, Розалин и Мириам плюхнулись на обитые бархатом кресла так резко, что едва не перевернулись. Они хорошо видели сцену, но те, кто находился на ней, не смогли бы разглядеть их в темноте театра.

Там, под жарким светом софитов, уже ждала группа девушек, которых Эмберлин не узнавала. Они стояли, сбившись в кружок и тихо перешептываясь друг с другом.

– Кто-нибудь знает, где Малкольм? – прошептала Розалин, и в ее сторону устремилось несколько суровых взглядов. Алейда прижала пальцы к губам и подняла брови. Розалин закатила глаза. – Как будто он может меня услышать.

– Мы не должны попасться, – прошипела Эмберлин. – Он изобьет всех нас, если поймет, что мы прокрались посмотреть прослушивание.

– Я даже не понимаю, зачем мы здесь, – несчастно прошептала Мириам, осматривая зал таким взглядом, словно Малкольм мог свалиться с потолка прямо перед ними.

Повернувшись так, чтобы оставаться вне поля зрения, Алейда протянула руку и положила ее на предплечье Мириам.

– Мы должны выяснить, кто станет следующей Марионеткой. Чтобы знать, чего ожидать. Ты не обязана оставаться, если не хочешь, Мириам. Никто не станет возражать. Мы все расскажем тебе позже.

Сноски