Создать гения? Возможно или нужно?

Система искусственного интеллекта, обладающая способностью обучаться и совершенствовать себя, потенциально может стать в миллионы раз умнее, чем Homo Sapiens. Мозг – это последняя надежда тех, кто хочет локализовать сознание на каком-то материальном носителе. Это ныне главная метафора для человеческого эго. В этих условиях мозг оказывается, как бы внешним, мы проводим некоторую границу между нами и нашим мозгом. Мы говорим: наш мозг влияет на нас. Но если мозг влияет на нас, значит, мы – это что-то другое. Процесс развития человечества идет не в сторону изменения и улучшений качеств каждого отдельного человека, а в сторону увеличения объема памяти и новых способов изучения информации из памяти. Но есть еще технико-технологический способ развить способности человеческого мозга – встраивать в мозг миникомпьютера. То есть нейропротезирование, создание биокомпьютера. Именно эти вопросы понимаются в моей книге «Биокомпьютер». В этом романе мною описывается почти спонтанное возникновение искусственного интеллекта в недрах Интернета.

В ней говориться о философских аспектах целенаправленной кумуляции знаний с возникновением дилеммы: Зачем и как? Можно ли создавать гениев? В мире много мифов об искусственном интеллекте, но можно выделить их в две категории в зависимости от сценариев развития: 1) искусственный интеллект станет своеобразной надстройкой над человеческим мозгом; 2) искусственный интеллект будет развиваться сам, и возможно, захватит мир.

Трудно сказать, какой сценарий разовьется в будущем. Однако с уверенностью можно сказать, что все зависит от системы общественных отношений в мире, что в свою очередь зависит от уровня научно-мировоззренческой культуры каждого индивида. Вот почему важен поиск закономерностей формирования и развития научно-мировоззренческой культуры населения. В настоящее время наука предстает, прежде всего, как социокультурный феномен. Познавательная деятельность вплетена в бытие культуры.

Сторонники куммулятивизма (от латинского «увеличение», «скопление») считают, что развитие знания происходит путем постепенного добавления новых положений к накопленной сумме знаний. Такое понимание абсолютизирует количественный момент роста знания, непрерывность этого процесса и исключает возможность качественных изменений. Между тем, очевидно, знание вне обобщения, вне философского осмысление, так и не станет тканью научно-мировоззренческой культуры. Исходя из этого, научно-мировоззренческая культура – это не результат простого постепенного умножения числа накопленных знаний, а это результат философского осмысления их через увеличение степени общности устанавливаемых на этой основе законов.

Есть такие понятия как «контекст обоснования» и «контекст открытия». Если первое обозначает процесс доказательства и обоснования научного знания, то второе обозначает процесс открытия научных законов и теорий. Если первое реализуется на основе логического анализа, то второе реализуется на основе интуиции, таланта и воображения. Процесс выдвижения научной идеи, научной гипотезы является недоступным для логического анализа, так как не существует логики открытия, логических методов восхождения от данных опыта к научным законам и теориям. По сути, процесс открытия – это предмет психологии научного творчества.

Нужно понимание того, что «инсайт» бывает только у хорошо подготовленных профессионалов, у которых развита функция фиксации и удостоверения определенного содержания знания. Между тем, проследить процесс продуцирования когнитивных инноваций в науке, а речь идет о разработке научных идей, гипотез и теорий всегда актуально и поучительно.

Конечно же, вымыслом является имена героев, многочисленные диалоги, форумы, собрания, эксперименты, которые служат не столько фабульными элементами романа, сколько своеобразной технологией «продвижения» в умах и сердцах проблемы наращивания качественных знаний, формирования современной научно-мировоззренческой культуры. Людям всегда интересен путь к научной идее, гипотезе, открытию, научной теории, технологиям. В этом аспекте, наверное, нельзя было изображать личность профессора Каракулова – автора не только «нейрокомпьютерного конвергента», но и научной идеи, гипотезы, открытия, авторской теории, бледной тенью на фоне проблемы, а нужно было приоткрыть дверь не только в его научную лабораторию, но и в его умственную, интеллектуальную лабораторию.

Нахожу нужным писать от третьего лица – журналиста Фарида Сеидовича. По моему, так целесообразнее. Предупреждаю, что все события, персонажи, имена – вымышлены, а любые совпадения – случайны. Чего не скажешь о научной выкладке. Они вполне реальны, хотя отдельные утверждения спорны по существу. В сюжете книги во все сеансы эксперимента Умар без малейшего напряжения вмиг прочитывал десяток книг самого разного толка. Причем, согласно методике эксперимента, подбирались тематические книги, то есть соблюдался параллельное чтение художественной, специализированной и философской литературы. В это время память откладывала и откладывала все новые и новые знания в долговременную память. Все знания подлежали вспоминанию по необходимости. Вот так «нейрокомпьютерный конвергент» доказывал эффективность параллельных памятей по аналогии принцип сосуществования памятей ЭВМ. В последующем, со временем память будет по необходимости восстанавливаться, но уже в консолидированной форме, начиная от простого, то есть художественного, заканчивая сложнейшей памятью в виде философского обобщения и осмысления, через концептуализированное знание.

Разумеется, к концу эксперимента, все это «конвергированное знание» еще не достигнута. Весь вопрос в том, конвергенция знаний и консолидация памяти произойдет при необходимости, в процессе работы мозга над той или иной тематикой. Умар без всякого напряжения пополнял свои знания, память, добиваясь невообразимой сложности осмысления полученных знаний, трехпоточная память не мешая друг другу, «переваривали» информацию, полученную на ежедневных экспериментах.

С одной стороны, семьдесят процентов воды, пятнадцать процентов жира, белки, гидрат калия и соль, а с другой – современный компьютер огромной мощности. Вот и всё. А что же получилось? Всего на всего самое удивительное и сложное явление во Вселенной – супермозг. Что сейчас произошло? Визуальные данные поступали прямиком в мой мозг, соединённый сейчас с искусственным интеллектом машины в одно целое. Сдержанное торжество неукротимой мощи. Охват происходящего и контроль над ним. Умар видел мир гиперзрением всего лишь несколько минут. Но это врезалось в его память навечно. Угол зрения резко увеличился, и все, что он увидел через это распахнутое в мир окно, было ясным до мельчайшего штриха, до тончайших цветовых оттенков.

Все люди мира в той или иной мере являются заложниками друг друга. По сути, человечество – это большая фрактальный сеть, где без само осмысления нет и научно-мировоззренческой культуры, а когда ее нет – это всегда раздоры, хаос, катастрофа. Значит, сейчас нужно формировать адекватную нашему времени научно-мировоззренческую культуру, а это означает разработку навигации в виду квантовости и пластичности человеческого сознания. В этом отношении перенастройка своего квантового, то есть мозгового компьютера – это забота с гарантированным результатом. Каковы ожидания?

Это формирование новой современной научно-мировоззренческой культуры, как открытие портала для новых возможностей по обнулению всех догм, стереотипов, заблуждений, ухищрений, неправды, под действием которых человек живет и действует. Именно диссонанс и противоречия в логике, в сознании, в знаниях, в поведениях и действиях приводит к сбою человеческой системы в целом. Решение столь масштабной задачи в беспотоковом пространстве невозможно, так как без изучения системы невозможно ее контролировать. Вот почему нужна цельная теория формирования и изменения состояния научно-мировоззренческой культуры.

В книге говорится о том, что нейрокомпьютер за счет обучения достигают уровня человеческого интеллекта. На мой взгляд, в век глобализма люди должны научиться говорить на одном языке, то есть понимать, договариваться, объединятся и обладать даром убеждения. Есть необходимость и возможность создания квази-бульона, в котором может родиться новая научно-мировоззренческая культура. А что если станет возможным, сжато и быстро наполнить знаниями мозги, создавая заготовку научно-мировоззренчески культурного человека. Теперь можно заполучить этот статус в более молодом возрасте, а не к зрелости и старости, как это было ранее в силу недостаточного набора знаний. Это раньше нас учили останавливать мозг, чтобы он не перегревался. Я же предлагал, насколько это позволяют технологии, увеличения скорости работы мозга.

Мысли приходили разные: годами выстраивал в своей голове систему мироздания, в которой было бы место как объективной реальности. Годами и десятилетиями устанавливал границы познания, научно-мировоззренческой культуры, осторожно, по миллиметру огораживая один мир от другого, находя место для каждой вещи, кодируя их по содержанию, смыслу, значимости. Как индивид старательно искал в этой системе место для себя самого, параллельно изучая и совершенствуя собственные ментальные возможности, как единицу общей научно-мировоззренческой культуры.

Каракулов – это мой литературный антипод, эффективный исследователь с талантливыми задатками, много лет непрерывного и напряженного накопления знаний, аналитические навыки и опыт работы с огромным массивом информации, вначале получение возможности забить свой угол в лаборатории, затем свою научную нишу с правом работать над своей темой. Такое многого стоило. А теперь вот, возможность многократно повысить активность своего мозга, повысить научный багаж, увеличить способность к глубокому и всестороннему осмыслению полученных знаний, закрепление их в памяти. Кто поручится, что в условиях такой «накачки» знаний с помощью «нейрокомпьютерного конвергента» мир действительно получит очередного гения? Кто поручится, что нынешние его сотрудники, с которым он начинал работу над этой проблемой и даже сам профессор в сравнении с новой личностью, превратятся в неких, относительно полуграмотных, научных посредственностей?

В книге есть сюжет о том, что Умар, отвечая на сложнейшие вопросы, выдавал огромную мыслительную продукцию, причем, самого глубокого характера и обоснования. Не каждый величина в философской науке мог с ним поспорить. Причем, на любую тему. Умар почти молниеносно выдавал безукоризненно отточенную мысль. А каково было скорость мыслительных операций. В этом отношении он запросто мог состязаться с искусственным интеллектом. Такая перспектива окрыляла эту группу исследователей. Все они верили в то, что они открыли нечто сокровенное для всего человечества. Теперь, гениев можно создавать. У любого подготовленного человека хватит сил и на самое широкое освоение науки.

Чем быстрее развитие науки, тем чаще должны сменяться гипотезы. Наука мыслит гипотезами, а у Умара их в кратчайшие сроки сотни разных гипотез, находящихся на разной дистанции к истине. Примечательно то, что «нейрокомпьютерный конвергент» способен проанализировать гипотезы и принять самую близкую к истине. В этом случае, конечно же, ошибки и неожиданности маловероятны. Вот почему у Умара появились величающие возможности ученого, за короткое время сделать многократно больше, чем кто-либо из ученых-современников. Отныне «гениями не рождаются – гениями теперь становятся». Зададимся еще вопросами: Зачем и как? Можно ли создавать гениев на поток?.

Вообще, о значении экспериментальной философии следует чаще говорить и демонстрировать. В особенности, когда речь идет о разрешении различных дилемм. Что меня всегда смущало – это то, что в мире было много гениальных философов, которыми были выдвинуты огромное количество оригинальных философских идей, гипотез, высказаны выдающиеся философские мысли, сформированы целые системы, концепции и теории, многие из которых, к сожалению, до сих пор не поняты, а потому не приняты. А между тем, в мире до сих пор в дефиците достоверные, концептуальные и фундаментальные знания о многом. В чем дело? По каким фатальным причинам философская наука продвигается медленно? Почему выдающейся философские мысли и идеи так трудно и медленно вживаются в реальность? Почем философские мысли недостаточно активно дискутируются в разрешении дилемм.

Невольно приходишь к выводу о том, что в философских науках: во-первых, или недостаточно изучалось то, что надлежало изучить и знать в реальности; во-вторых, или философские исследования были изначально бессистемными, бессодержательными; в-третьих, или столетиями без конца нагромождались философские рассуждения, а реальное и достоверное знание вещей отставало. Отсюда можно резюмировать о том, что, возможно, причиной всему этому является функциональная недостаточность самого метода философствования. Все знают, что философские тексты классиков философии – Платона, Аристотеля, Кузанского, Бруно, Бэкона, Декарта, Гегеля, Фейербаха, Канта – очень часто сложны и непонятны.

По Э.В.Ильенкову, причиной непонимания классической философской мысли в действительности является не что иное, как низкий уровень знания и мировоззрения, а также небогатый внутренний мир людей. «Если же твой мир – богаче, то есть если он включает в себя, как свою «часть», мир иноязычного человека, – пишет автор, – то ты легко поймешь его, иногда даже лучше, чем он сам себя понимал, поскольку увидишь его мир как «абстрактное» (то есть неполное, частичное, одностороннее) изображение твоего собственного – «конкретного» (то есть более полного, целостного и всестороннего) мира».

Один из выдающихся философов современности М К.Мамардашвили в статье «Как я понимаю философию» заключает, что «всякая философия должна строиться таким образом, чтобы она оставляла место для неизвестной философии. Этому требованию и должна отвечать любая подлинно философская работа». Автор отмечает, что «философия должна пребывать в глубоком погружении в первоисточники, которые каждый трактует по-своему, в том-то и суть философии». Возможно потому и современные философы по ошибочной аналогии пытаются перещеголять своих «коллег» хотя бы в непонятности и оторванности своих философских текстов от реальной жизни.

Известно, что видные и выдающейся философы акцентировали на разрешение известных философских дилемм. Между тем, философская мысль не должна отрываться от реальной действительности, то есть философия должна быть практической, когда философские идеи, концепции, системы и теории, как считают Бэкон, Декарт, Локк, Спиноза, Шопенгауэр и др., должна найти свою реализацию в общественной практике. А ведь жизнь и практика богата различными ситуациями, некоторые из которых представляют собой тугой узел проблем, так как содержит дилеммы, которых нужно разрешить.

«Есть только одно средство расположить простой народ к философии; оно состоит в том, чтобы показать ее практическую полезность», – вот кредо сторонников практической философии. По их мнению, простой народ всегда спрашивает: «Для чего это нужно?», «в чем заключается полезность философии?». Понятно, что просвещает философа, и то, что полезно простому человеку, – совершенно различные вещи. Между тем, разум философа часто занят чрезмерно абстрактными вещами. Однако, каковы бы ни были факты, вокруг которого завязываются философские мысли и идеи, они составляют подлинное богатство философа.

Так то это так. Однако, сейчас во дворе новая эра научной рациональности – постнеклассической, утверждающий, что знания должны быть практически применимыми. Важно отметить тот факт, что один из предрассудков рациональной философии заключается в убеждении, будто его задача – это сопоставлять и связывать факты, имеющиеся в ее распоряжении, а не в собирании новых фактов. А между тем, согласно современных воззрений логика в том, что метод философствования заключался и будет заключаться в том, чтобы умом проверять ум, умом и экспериментом контролировать чувства, познавать чувствами природу, изучать природу для изобретения различных орудий, пользоваться орудиями для изысканий и совершенствования практических искусств, которые необходимо распространить в народе, чтобы научить его уважать философию.

Сейчас мир переживает кризис кабинетной философии, главным инструментом которой был концептуальный анализ. Еще в середине XX века, У.Куайн и его последователи стали высказываться о необходимости сближения философских методов с методами экспериментальных наук. В свое время, мне, как одному из зачинателей экспериментальной хирургии в стране, такая мысль здоров импонировало. В клинической практике ученому-хирургу ставить вопрос «а что если?» не всегда приемлем, ибо, на операционном столе лежит больной и у которого хирургу необходимо применить глубоко осмысленные и наработанные, так называемые протокольные технологии оперирования, а не подвергать его лишнему клиническому риску. Таковы морально-нравственные рамки хирургической деятельности. Хотя следует признать, что на практике экстренной хирургии не редко хирургами используются возможности вынужденного эксперимента, когда стоит вопрос «Все или ничего!».

Другое дело, когда экспериментируешь на животных. При этом любой хирургический эксперимент – это, по сути, планомерный поиск оптимального метода операции. Экспериментатор ставит перед собой ряд вопросов, которых следует разрешить в сериях определенного эксперимента. В Проблемной лаборатории клинической и экспериментальной хирургии при Национальном хирургическом центре под моим руководством были проведены сотни разнообразных экспериментов. В этом аспекте, значимость эксперимента для меня всегда была и однозначно остается высокой.

С учетом сказанного выше и личного опыта с удовлетоврением принял факт повсеместного нарастания тенденции использования мысленных экспериментов. В философии такая тенденция явно усилилась, а в 2000-е годы оформилась новая форма философии – экспериментальная философия. Первоначально экспериментальная философия фокусировалась на философских вопросах, связанных с намеренными действиями, предполагаемый конфликт между свободной волей и детерминизмом. Эмпирические данные, собранные философами-экспериментаторами, могут иметь косвенное влияние на философские вопросы, позволяя лучше понять лежащие в основе психологические процессы, ведущие к философским интуициям. Каковы положительные и отрицательные стороны этой формы философии? Каково взаимоотношение экспериментальной и рациональной (теоретической,

Итак, дальнейшее рассуждение правильно будет вести в аспекте признания факта существования двух видов философии: 1) экспериментальная философия; 2) рациональная философия. Первая, образно говоря, всегда идет ощупью, берется за все, что попадает ей под руку, и в конце концов натыкается на драгоценные вещи, а вторая, также образно говоря, собирает этот драгоценный материал и старается разжечь из него факел. Экспериментальная философия не знает ни того, что ей попадется, ни того, что получится из ее работы, однако, она работает без устали, тогда как, рациональная философия, наоборот, взвешивает возможности, выносит суждения и умолкает.

Следует сказать, что экспериментальная философия обычно использует методы, которые гораздо ближе к психологии и социальным наукам и реализует достаточно большое число исследовательских проектов, примером которых является проверка некоторых интуиций относительно природы философии и философского теоретизирования, имеющихся у философов, и сравнение их с теми, которые есть у не-философов, а также демонстрация того, от каких – социальных, культурных, образовательных факторов зависят эксплицированные различия.

Дж.Александер, Дж.Ноуб, Ш.Николс описывают экспериментальных философов как таких, кто прилагает «методы социальных и когнитивных наук к изучению философского познания, поскольку данные методы подходят лучше, чем интроспективные, к изучению того, что люди думают, особенно другие люди». С.Стек, К.Тобиа используют термин «экспериментальная философия» в каркасе ограниченной интерпретации, говорят о ней как об «эмпирическом исследовании философских интуиций, факторов, воздействующих на них, и психологических и нейрологических механизмах, лежащих в их основе». Так или иначе вышеуказанные авторы подчеркивают оппозиционность друг к другу экспериментальной и рациональной философии.

В отношении оппозиции кабинетной философии и экспериментальной Т.Уильямсон подчеркивает значимость выбора между растворением философских методов в методологии экспериментальных наук и обоснованием правомерности кабинетной философии, перед которым стоят современные философы. На сегодня экспериментальная философия включает много новых экспериментальных исследований, в том числе исследования того, как на самом деле думают и чувствуют обычные люди (не философы). При этом изучается обычное понимание людьми морали, свободы воли, измерения этических границ тех или иных явлений, счастья и других ключевых философских понятий.

Забегая вперед хочу подчеркнуть, что являюсь сторонником одновременно рациональной и экспериментальной философии. В своих капитальных серийных трудах: «Познание» (15 тт.); «Биофилософия» (3 тт.); «НФ-философия» (3 тт.); «Киберфилософия» (3 тт.); «Антропофилософия» (3 тт.); «Моральная философия» (3 тт.) и пр., я выступаю сторонником идей и принципов постнеклассической науки, осмысливающей многочисленные феномены и проблемы через призму методологии, социологии, психологии, философии. В другой части своих капитальных серийных трудах: «Тегерек: Мифы. Тайны. Тени» (4 тт.). «Литературная философия» (6 тт.), «Научная фантастика» (свыше 30 книг) я выступаю сторонником экспериментальной философии.

Так или иначе, во всех моих философских работах очевидна разработка междисциплинарных, транстеоретических научных тем с интеграцией отраслей наук (экспериментальная хирургия, физиология, трансплантология, биомедицина, биофилософия) с концептуальной разверткой результатов экспериментальных исследований, как в области хирургии, физиологии, трарсплантологии, так и философии с проведением философских экспериментов. При этом цель моих философских экспериментов заключается в том, чтобы погрузиться непосредственно в реальный мир и использовать психологические эксперименты, чтобы добраться до истоков некоторых, порою жгучих философских проблем в сфере науки, медицины, технологий.

Следует отметить, философские эксперименты начинают наводить ученых на мысль, что обычный способ понимания мира людьми пронизан, прежде всего, моральными соображениями. Чем больше философы узнают о том, как люди выносят моральные суждения, тем больше они смогут понимать, как возникают конфликты между людьми. Ш.Николс считает, что одна из самых захватывающих перспектив экспериментальной философии заключается в том, что она может помочь оценить, являются ли определенные философские верования вполне обоснованными.

Выяснив психологические источники своих философских убеждений, сами философы смогут оценить, насколько оправданы эти убеждения. В этом аспекте, в моих работах по экспериментальной философии, методология использования систематического эмпирического исследования применяется к широкому кругу различных философских вопросов (пересадка головного мозга, эвтаназия, клонирование, роботохирургия, искусственный интеллект и пр.). Известно, что исследователи предлагают совершенно разные взгляды на то, каким образом такая экспериментальная работа может оказаться философски ценной, а потому, возможно, лучший способ познакомиться с областью экспериментальной философии – это изучить фактические результаты исследований философов-экспериментаторов.

В экспериментальной философии решение логических задач должны быть предельно просты, ибо они устанавливают стандарты простоты для широкого круга читателей. Разумеется, мой стиль, не обладающая устойчивыми концептами, нормами или правилами исследования больше похож на научно-художественный проект. Так как он олицетворяет восприятие или образ мысли, то, естественно, не является завершенным художественно-интеллектуальным проектом. Однако, он работает с понятийным каркасом, концепты могут изменяться и нет в нем четкой логической определенности. Согласен в моем языке мысль концептуально и понятийно часто неуловим, мысль трудно поймать и зафиксировать как определенную концепцию, опираясь на которую можно было бы дальше развивать философское рассуждение в каком-то заданном концептуальном поле. Однако, помогает понять заложенное в текстах мысль черех художественный нарротив.

В свое время, Л.Витгенштейн (1889-1951), с учетом отсутствия ясности в философских текстах, бездоказательности суждений, двусмысленности высказываний, писал о том, что необходимо произвести «терапию философского языка» в целях исключения многосмысленности и принципиальной неточности словоупотребления. Автор в своем «Логико-философском трактате» (1918) описал, разработанный им формализованный философский стиль, на основе сближения его с языком математики и современного естествознания. По мнению автора, слова и выражения языка должны служить знаками идей и использоваться, прежде всего, для выражения мыслей [Витгенштейн Л. Философские исследования, 1953].