Греческий мудрец Диоген
- -
- 100%
- +
Ученым он говорил: «Вы старательно изучаете, какое несчастье постигло какого-нибудь древнего царя в его путешествиях, но своих пороков, приносящих людям много несчастий, не знаете. Вы смотрите в трубы на солнце и луну и следите за их движением, а под носом у себя ничего не видите и на каждом шагу спотыкаетесь. Вокруг вас раздаются стоны людей, умирающих с голоду и холоду, а вы на планете ищите жителей».
– Проповедники, – говорил он, – любят говорить о справедливости, а поступать справедливо не любят.
Также считал он лицемерием обряды языческого богослужения и обличал за это людей меткими шутками. Так раз зашел он в храм. Молящееся лежали, припав лицом к земле перед изображением бога. Диоген громко сказал:
– А что если Бог вдруг явится сзади вас, ведь вам будет совестно.
В другой раз Диоген поспорил с жрецом, утверждавшим, что идол, которому он служит, творит чудеса. Диоген говорил, что это неправда. Жрец повел его к храму, показал ему на множество принесенных жертв и сказал:
– Посмотри, сколько жертв принесено богине Диане за сотворенные ею чудеса, исцеления и исполнения разных прошений! Не свидетельствует ли это о ее могуществе?
Диоген на это возразил:
– Если б был обычай приносить жертвы за каждое неисполненное прошение, то жертв было бы еще гораздо больше!
Когда Диогена спросили раз, что в людях самое прекрасное, он ответил: «Искренность и простота. Человек с открытой душой на виду у всех. Ошибется он, добрые люди помогут ему исправить его вину и утешат печаль его. А скрытный человек таит в себе грех свой, который разъедает его душу, как внутренняя болезнь, недоступная глазу самого опытного врача, и никто не знает, как лечить ее, и больной умирает без помощи в страшных страданиях».
И сам Диоген так и жил открыто, на виду у всех. «Пускай, – говорил он, – видят люди, каков я есть, по крайней мере, не обманутся, и если похвалят, то за должное, а побранят – так за дело».
Он не любил всякого наружного блеска, а потому доставалось от него также и щеголям.
Раз подошел к нему молодой человек, раздушенный, завитой, напомаженный, разукрашенный золотыми погремушками, точно красная девушка, и задал Диогену какой-то вопрос. Диоген посмотрел на него, и сказал: «Не могу ответить тебе, потому что не различу, кто стоит передо мною – мужчина или женщина».
Вошел раз Диоген в дом к одному человеку и увидал, как знакомый его наряжался и украшал свое тело. Диоген спросил его: «Для кого ты это делаешь? Если для своего брата – мужчин, так напрасно, их этим не удивишь. А если для женщин, то ты служишь разврату и их соблазняешь».
Однажды в собрании подошел к нему человек сильно надушенный; Диоген обратился к нему и сказал: «Ты заботишься о том, чтобы голова и руки твои хорошо пахли; смотри лучше, чтобы жизнь твоя не издавала зловония пороков».
Кто-то в насмешку над Диогеном подарил ему банку духов. Диоген вылил всю банку себе на ноги. – «Зачем ты это сделал? – спросили его. – А как же иначе? – ответил Диоген: – если бы я надушил свою голову, весь запах бы ушел вверх, и я бы его не почувствовал, а теперь от ног он поднимается к самому носу, и я буду его нюхать».
И другие пороки и страсти в людях обличал Диоген и говорил, что подобно тому, как раб подчинен своему господину, так порочный человек подчиняется своим страстям и теряет самое дорогое сокровище души своей – свободу.
Рассуждал Диоген об истинном счастии и правильной жизни, и скорбел о том, что человек, разумная Божья тварь, заблудился, потерял образ Божий, перестал быть человеком. И эту мысль он часто высказывал.
Раз, когда он выходил из общественной бани, кто-то спросил его:
– Много ли там людей?
– Народу много, а людей, настоящих людей не видал, – ответил ему Диоген.
В другой раз он проходил по площади и видел, как суетилась толпа народу на базаре; все кричали, бранились; купцы надували покупателей; богачи сыпали деньгами, покупая себе совсем ненужные вещи, и отталкивали назойливых нищих. Диоген остановился посреди площади и закричал: «Люди, подойдите ко мне!» – Праздная толпа хлынула в его сторону и окружила его.
– Зачем вы подошли ко мне? – сказал им Диоген. – Что вам от меня нужно? Я не вас звал, а людей; а их-то между вами я не вижу.
А раз было так: он днем зажег фонарь и пошел с ним по улицам города. Ходит, во все закоулки заглядывает, будто чего-то ищет. Остановили его и спрашивают: «Чего ты ищешь?» – Он с грустью ответил: «Я ищу человека». – С тех пор и пошла поговорка, когда хотят сказать: «редкий человек, другого такого не найти», про него говорят: «такого человека днем с фонарем не сыщешь».
Когда же насмехались над ним и ругали его, он часто остроумным словом останавливал насмешку, обращал ее на того, кто хотел над ним посмеяться.
Один плешивый человек стал ругать его на площади и насмехаться над ним. Диоген сказал ему:
– Я на тебя не сержусь, но хвалю твои волосы за то, что они ушли с такой плохой головы.
И во многих других случаях он удивлял своею проницательностью и умом.
Его спросили раз: «Какие есть на свете самые кровожадные звери?» – Он отвечал: «В горах и лесах – львы и медведи, в городах – откупщики и доносчики».
Раз Диоген просил милостыни у одного богача, но тот отказал ему. Кто-то из видевших это и знавших, что Диогену нередко отказывают, спросил его: «Почему это некоторые люди охотно подают милостыню калекам и нищим и отказывают мудрецам?»
– Должно быть оттого, – ответил Диоген, – что эти люди боятся сами стать кальками и нищими, но знают наверное, что мудрецами они не станут никогда, а потому и не жалеют их.
Диоген зашел к богатому человеку на пир; ему налили там большой кубок вина. Диоген взял его и вылил на пол. И хозяин и гости напустились на Диогена, зачем он даром погубил столько дорогого вина. Диоген отвечал им на это. – «Если бы я его выпил, оно также погибло бы, да еще и меня бы попортило. А теперь оно погибло, не причинив мне вреда».
У греков было в обычай награждать того, кто вышел победителем на скачках или в кулачном бою, – лавровым венком. Раз в собрании народа Диоген надел на себя такой венок. Это было нарушением закона и обычая, и многие стали ругать его за то, что он преступает закон.
– Почему же другим вы надеваете венки, а мне не хотите позволить носить его? – спросил их Диоген.
– Потому что ты не победитель, – отвечали ему.
– Разве вы не знаете, что я тоже победитель, – сказал Диоген. – Вы награждаете победителей на скачках и в кулачном бою, но ведь там борятся из-за корысти и честолюбия. Я же без этих низких целей победил гораздо сильнейших врагов во имя правды. Я в самом себе победил рабство и завоевал свободу; я одолел гнев и позор; пересилил болезни, жадность и страх; наконец, я победил самое опасное и неприступное животное, лукавое и гордое, я победил «наслаждение».
Много сохранилось таких рассказов и метких слов Диогена. Здесь приведены только некоторые из них.
X. Как Диоген защитил невинного
Лежал раз Диоген под деревом, скрываясь от зноя, и размышлял о жизни. И видит, идет к нему человек. Сначала досадно стало Диогену. «Помешает он моему любезному занятно», подумал так про себя – и устыдился. – А какое я право имею, – сказал он себе, – досадовать, что ко мне гость идет? Разве гость может знать, что мне сейчас не хочется говорить с ним? Ах ты, Диоген, Диоген, сын Ицесия, много еще тебе, дураку, учиться надобно!»
Он часто так останавливал себя, когда ему в голову приходила какая-нибудь скверная мысль.
А человек, между тем, подошел ближе, здоровается. Это был Клиний, богач и кутила. Доставалось таким людям от учителя. Знал он, скольких слез стоило их веселье.
– Как поживаешь, Диоген? – спросил Клиний.
– Ничего, живу понемножку, – отвечал Диоген.
– Я хочу с тобой посидеть.
– Садись, коли другого дела нет.
– Да вот же и нет другого. Ах, нет, забыл, есть дельце: надо бы в город на площадь итти.
– Зачем?
– Да там сегодня одного человека, ни в чем неповинного, засудить хотят. А жена его вчера ко мне приходила, защиты просила. Я того человека хорошо знаю.
– Так что ж ты думаешь?
– Да так, не охота. Вчера пообещал, а сегодня раздумал.
– Как раздумал? Как не охота! Ведь человек-то погибнет!
– Ах, Диоген! знаешь, я вчера был на пиру у приятеля, ну, выпил лишнего, теперь с похмелья голова как чужая, мысли путаются, никуда я не годен. Да, вчера она меня разжалобила, так умильно просила. С ребятишками двумя приходила. Пожалей, говорить, их-то, ведь по-миру пойдем, как отца засудят. И ребятишки захныкали, к матери прижались, – даже меня слеза прошибла. И баба такая пригожая. Ну, слаб человек, я ей того, намекнул, что от тебя, мол, сударыня, зависит. Так ведь, озлилась. – Прощай, говорит, не поминай лихом. А нам, говорит, видно, судьба такая, помереть придется.
– Что ты, Клиний, опомнись! – вскричал Диоген. – Неужели в такое время, когда пред тобой мать с малыми детьми плакала, ты об этаком деле подумал?!
– Ну, ну, ты все меня учить хочешь, а мне теперь совсем не до этого. Пойду, погуляю, тут у меня приятель живописец: такую мне картину пишет, что просто загляденье! Не хочешь ли, Диоген, и ты посмотреть? Пойдем со мной!
– Нет, брат, спасибо, ты у меня все нутро повернул, теперь у меня из головы не выйдет эта семья. Подумай, Клиний, легко ли?
Богач ушел, а Диоген остался сам не свой; ребятишки плачущие, за отца просящие, так и стоят перед глазами, покоя не дают.
«Эх, бедняга, – думает он, – не пойти ли мне попытаться защитить его? Хотелось бы пособить, да на одном хотении далеко не уйдешь. Я не начальник судьям, знакомства не вожу с ними, на меня и не посмотрят… Нет, все-таки пойду, попытаюсь!»
И пошел Диоген в город. Приходит на площадь, суд еще не начинался. Увидал он одного из судей, подошел к нему и попросил рассказать, в чем состоит дело.
– Да, жаль человека, – сказал судья: – ни за что пропадает. И вина-то вся выеденного яйца не стоит.
– Что же он сделал?
– Да были у него деньги казенные на храненье сданы. Человек он твердый, честный, зря не швырял ими. Ну, забрала одного человека на него зависть: захотелось ему погубить его. Пришел к нему с фальшивой запиской от управы; в записке говорилось, что требуются деньги по казенной надобности. Тот по простоте и отдай, а деньги-то в трубу улетели. Тут другие приятели выискались, давай казну поверять – не хватает, – ну и засадили его, сегодня покончат.
Еще жалче стало Диогену несчастного.
«Что моей силы хватит, буду отстаивать, – сказал он себе. – Иной раз, как начну говорить, у меня хорошо выходит».
Начался суд. Привели заключенного. Он стоить, робеет, слова выговорить не может; чует, что не ради правды собрался суд, что помешал честный человек разбойникам. Не уйти воробью от стаи коршунов.
Обсудили дело судьи и, для порядка, вызвали защитника.
– Кто скажет слово в его оправдание?
Тогда выступил Диоген и обратился к судьям.
– Господа судьи, – начал он, – есть ли в вас совесть? Ведь вас хотят заставить загубить человека, ни в чем не повинного. Посмотрите, вот жена его, молодая хозяйка, стоит, а ребятишки за платье ее держатся, взгляните-ка – ведь на них лица нет!
И затих говор на площади, и опустили головы судьи. А Диоген продолжал, и рассказал все, что знал он доброго об этом человеке, просил, умолял судей смиловаться, показать справедливость свою. Не словами он донял их – чистым сердцем своим, любовью, которая чувствовалась в его словах. Растопил он этой любовью железные сердца их и победил противников.
Стали совещаться судьи, и оказалось большинство на стороне несчастного. Старший судья объявил, что подсудимый оправдан.
Бросились жена и дети к нему, обнимаются. Народ загалдел, зашумел, а Диоген, сделавши свое дело, вышел из толпы да потихоньку выбрался из города и пошел домой.
Легко и радостно было у него на душе. В тот вечер он был счастлив так, как никогда не бывал.
XI. Диоген и Вакхид
Раз Диоген пошел в рощу, стоявшую на морском берегу. Идет Диоген по этой роще и видит: сидит на дороге человек, бедно одетый, и принимается ужинать.
Развернул человек котомочку, вытащил хлебца сухого да корешков каких-то и принялся жевать.
«Что за чудо?» – думает Диоген, всмотрелся пристальнее и вспомнил, что видел и знавал этого человека еще в Афинах.
Знал Диоген, что было у этого человека богатство несметное, и жил он с безумною роскошью. Вспомнил, как его звали и поздоровался:
– Здравствуй, Вакхид. Ты ли это?
– Я, я, Диоген! Вот хорошо, что мы встретились. Ведь я иду к тебе из Афин, хочу поступить в твою школу.
– Да у меня нет школы.
– Ну, что ж, я буду твоим первым учеником.
– Да чему тебе учиться от меня? Когда я уезжал из Афин, ты был так доволен и счастлив.
– Ах, Диоген, это время миновалось; видишь, я нищий; прошу тебя, научи меня, как мне теперь стать счастливым?!
– Куда же девалось твое богатство? С тобою случилось какое-нибудь несчастье?
– Нет, несчастья со мной никакого не было, в 10 лет я прожил все, что получил в наследство. Зато как я жил! Ты помнишь, Диоген, ведь я был первым богачом в Афинах, у меня были дома, поместья, фабрики, заводы, свои корабли; а в доме, где я жил, какие у меня были статуи, картины, сколько золота и драгоценных камней. Рабы и рабыни исполняли всякую мою мечту! Сколько людей мне завидовало! Я наслаждался всем этим, сколько мог, и потратил все мое богатство на великолепие, пышность, на праздники и пиры. За то теперь отчаяние берет, когда подумаю, что со мною будет!
– Ну, а когда ты так швырял деньгами во все стороны, ты, верно, много нажил себе друзей?
– Друзей? Да, у меня было много друзей тогда, когда я пировал с ними, а теперь все от меня отступились. Помоги мне хоть ты, Диоген; научи, что мне делать?
– Что ж мне с тобой делать, Вакхид? А хотел бы ты, чтоб тебе опять вернулось твое богатство?
– Еще бы, конечно! Только разве это возможно?
– Можно-то можно, только если так, то жалею тебя: трудно тебе стать счастливым.
– Да кто же мне возвратит мое богатство?
– Трудом, прилежанием, умеренностью можно все добыть. Золото в земле лежит. Копай и найдешь.
– Так-то, так, Диоген, да беда в том, что копать я не люблю. А если б и захотел, не умею. Всякой работе надобно научиться, а я ничему не учился.
– Ну, так поступи куда-нибудь на службу, тебя возьмут, – ведь ты знатного рода.
– Куда же я поступлю? Хорошего, высокого места мне не дадут, ведь и для этого надо что-нибудь знать, а маленького я и сам не возьму. Вот еще – чтоб я стал на посылках бегать у какого-нибудь жирного барина! Нет, лучше в каторгу пойду, а туда не согласен!
– Ну, не много же тебе осталось честных путей добывать себе хлеб насущный!
– Все это я знаю, Диоген, и не о том прошу тебя; научи, как в этом моем положении стать счастливым, как в нужде счастливо жить, как быть таким бедным и вместе с тем таким счастливым, как ты, Диоген.
– Я счастлив, это правда, Вакхид, но в нужде трудно быть счастливым; ты забываешь, что я не бедняк, а богач, я богаче всех богачей всего мира, потому что у меня всегда больше, чем мне нужно, и я никогда ни в чем не нуждаюсь. Мне нужно так мало, что я везде нахожу то, что мне нужно, и никогда не чувствую нужды. Посмотри на меня, – ты видишь, что я здоров и крепок, – это оттого, что мне мало нужно! Я помогаю рабам в трудной работе, чтобы потратить излишек силы.
Вакхид удивленно посмотрел на Диогена.
– Тело, – продолжал Диоген, – это орудие для работы нашей души. Нужно смотреть, чтобы оно было исправно. Тогда и душе легче работать. А работы ей много. Сочувствие друга помогает ей. А друга можно найти в человеке только тогда, когда ни ты от него, ни он от тебя не ожидает подачки. И это мне сделать легче, чем кому-нибудь другому. И у меня есть друзья, и они утешают меня.
– Это все так. Диоген, а все же погляжу на тебя – кормишься ты бобами да кореньями, одет в дерюгу, а живешь, говорят, в конуре.
– Зато у меня есть и дача. Хочешь жить со мною, – летний дом у меня попросторнее. Вот здесь недалеко, на морском берегу есть пещерка, я там ночую. Славно там ночью бывает: воздух такой легкий, в соседней роще соловьи поют, а вдаль посмотришь – синеет море бесконечное. Волна прибойная все шумит, напевает какую-то жалобную песню. Хорошо там, пойдем; постель мягкая; я тебе сухих листьев подкину. Стол каменный для закуски. Пойдем.
Поморщился Вакхид, а делать нечего, некуда деться; согласился. Пошли.
Не долго они пожили вместе. В первую же ночь Вакхид не мог ни на минутку заснуть. Ворочался с боку на бок да вспоминал, как он спал на лебяжьем пуху да на мягких подушках.
Поутру встали. Надо завтракать. Диоген пошел, набрал ягод, вытащил хлеба из котомки, сам поел и гостя угостил тем же.
Вакхид пожевал, – не вкусно. Диоген насытился, а Вакхид только вздыхает о своих прежних обедах.
«Ну, – думает Диоген, – не долго поживет здесь мой гость-ученик. Не по нем придется мое учение».
А все-таки попробовал, поговорил с ним о том, как бы ему теперь начать жить. Да только плохо слушал его ученик, так Диоген и бросил.
«Не того, – думает, – ему надо».
Вблизи пещеры, где жил Диоген, на морском берегу стояла рыбацкая хижина. Жил в ней рыбак с женою и тремя дочерьми. Вышли Диоген и Вакхид из пещеры и пошли по берегу моря. А дочери рыбацкие в то время у хижины сидели, невода чинили. Увидал их Вакхид, и откуда прыть взялась.
– Пойдем, говорит, – поскорее, мне хочется на этих красавиц поближе взглянуть, – и глаза у него заблестели.
«Ах ты, старик беспутный! – подумал Диоген. – Ну, не научиться тебе жить по-моему, коли ты еще этих глупостей не бросил».
Вакхид побеседовал с девушками, отца дома не было, потом пошел с Диогеном в город Коринф; Диоген вернулся к своему господину Ксениаду, а Вакхид стал шляться по городу.
К вечеру Диоген опять пришел в свою пещеру.
Вакхид сидит там, его дожидается; как увидел Диогена, вскочил, кинулся навстречу, кричит весело:
– Ну, Диоген, я себе веселое занятие нашел!
– Что такое, какое занятие?
– Да встретил я в Коринфе раба одного, по одежде вижу, что богатого господина раб; я с ним познакомился, разговорились мы, он и рассказал мне, что послал его молодой барин найти комнату на ночь, – покутить захотелось с приятелями. А отец-то у него строгий. На эту ночь он по делам уехал. Раб весь город исходил, не нашел подходящей комнаты. Ну, вот, я и предложил ему услужить. И привел его к этой рыбацкой хижине. Отец у них на ловлю дня на три уехал. А мать с дочерьми охотно пускают: вот мы и уладили дельце. То-то будет веселье на славу! Старое время вспомним!
– Прощай, Вакхид! – с грустью сказал Диоген. – Теперь я тебе больше не нужен; по этой дороге я не могу провожать тебя. Я тебе не товарищ. Жалею, что ты отнял у меня мой летний дом. Теперь мне стыдно будет притти сюда. Прощай, не поминай меня лихом!
И Диоген вернулся в Коринф.
XII. Беседа Диогена с Филомедоном о труде и богатстве
Диоген обличал богачей за их роскошь и праздность; они сердились на него, уходили от него, но правдивые речи нередко доходили до совести, и они опять возвращались и снова заводили с ним споры.
Так пришел раз к нему богач Филомедон. Диоген уже не раз беседовал с ним, и вот он опять пришел, хотелось ему доказать Диогену, что и такие богачи, как он, достойны уважения.
– Неужели ты думаешь, Диоген, что жизнь моя пропадет даром?
– Не знаю, – отвечал Диоген: – только я полагаю, что каждый бедный чернорабочий, например водовоз, достоин уважения больше тебя.
– Как так? Почему? – воскликнул Филомедон с негодованием.
– Не сердись, Филомедон: меня этим не испугаешь. Я говорю тебе правду, – продолжал Диоген. – Хотя ты очень самолюбив, а все-таки увидишь разницу между тобой и рабочим. Водовоз очень беден, – вы, богачи, презираете его, – а все-таки он служит людям, приносит им пользу. А ты какую пользу приносишь людям? Я вижу на лице твоем морщины гнева, – зачем? Оставь это, давай лучше дружески побеседуем. Ты проживаешь ежегодно до сорока талантов, это составляет больше ста рублей в день.
– Ну, что ж, – перебил его Филомедон: – я и тебе желаю того же, и ты сам виноват, что не хочешь разделить со мною хлеб-соль, я давно приглашал тебя быть моим застольным товарищем, но ты слишком горд и всегда отказываешься.
– Нет, я не горд, Филомедон, а спокоен, и не хочу и не могу предаваться страстям. Я свободен от этих страстей, и свободу свою я не променяю ни на какие сокровища мира.
– И я, Диоген, не чувствую себя рабом. Богатство валится мне, как будто с неба, я только не отталкиваю его от себя и наслаждаюсь им, и в этом я сам себе господин, так же, как и ты.
– Нельзя сравнить меня и тебя. Ведь все, что ты истребляешь, – у кого-нибудь отбирается. А я почти ничего ни у кого не беру.
– Но мои доходы принадлежат мне по праву.
– Да если б даже ты имел право владеть всем этим богатством, сколько же ты должен отдавать людям во имя простой справедливости? Сколько льгот, сколько разных выгод и прав дает тебе твое богатство! Чем же платишь ты людям, дающим тебе все это?
– Но ведь и ты, Диоген, получаешь от людей много выгод. Чем же ты расплачиваешься с ними?
– И в этом между нами большая разница. Посмотри на меня, чем пользуюсь я от людей. Мне нужно только, чтобы мне позволили дышать свежим воздухом, пить чистую воду, да не давали бы мне умереть с голоду, а для этого, ты знаешь, как мало мне нужно. Одежда тоже у меня не роскошная, и я уверен, что люди, и в этом числе мои сожители, коринфяне, по своей доброй воле позволили бы мне носить такую одежду. Если у меня отнимут эту последнюю мою одежду, я останусь голый, и вид моей наготы заставит первого встречного прикрыть мое тело какой-нибудь дерюгой, и я опять буду одет. Если я буду страдать от голода, то самый вид моих страданий возбудит жалость в людях, и они накормят меня, и я буду сыт. В этом я уверен, и потому спокоен, и считаю себя вполне обеспеченным. Для того, чтобы достигнуть такого спокойствия, нужно иметь как можно меньше, так мало, чтобы у каждого бедняка было больше, чем у тебя, чтобы никто не мог завидовать тебе. Только тогда ты будешь счастлив. Теперь взгляни на себя, Филомедон: чего ты требуешь от людей? Ведь ты был бы недоволен, если б люди давали тебе то же, что и мне. Ты требуешь от них гораздо больше. Одни из них должны пахать твои нивы, другие стеречь твои стада, а иные работать на твоих фабриках, ткать и шить твои дорогие одежды или ковры, которыми ты устилаешь свои комнаты и потом топчешь ногами. Ты требуешь, чтобы люди готовили кушанья, разводили виноград, а ты упиваешься его соком. Ты требуешь, чтобы люди разыгрывали перед тобой комедии и трагедии и пели твои любимые песни… Одним словом, все, что тебе требуется, – а сколько у тебя потребностей! – все это должны доставлять тебе другие. Ты один, валяясь, ничего не делаешь, ничего, кроме того, что ешь, пьешь, танцуешь, целуешься, спишь и повелеваешь, и все это ты делаешь силою твоих сорока талантов, также отнятых от тех же людей. Как же велики должны быть твои обязанности к людям, а ты о них и не думаешь! Тебя больше занимает то, какие кушанья подадут тебе сегодня за обедом.
– Но ведь ты забываешь, Диоген, что все это делают для меня или рабы, и я их за это кормлю, или вольные, – и я им за это плачу по уговору.
– Так, но только не забывай, что не ты делаешь им благодеяние, давая деньги, а они, работая на тебя. Ты считаешь рабов своею собственностью, а ведь они такие же люди, как и ты, и только сила или нужда заставляет их подчиняться твоим прихотям. То же самое и с наемниками. Тебе кажется, что между наемниками и тобою совершается свободный договор, по которому ты даешь им плату, а они дают тебе произведение трудов своих. Не обольщай себя! Это тоже рабство, только вместо кнута, которым заставляют работать невольников, здесь действуют деньги. Они бьют иногда больнее кнута. Тебе от нечего делать скучно, у тебя нет постоянной работы для добывания хлеба, он готовый валится тебе в рот, и ты, чтобы рассеять скуку, выдумываешь себе разные затеи, желания твои скоро исполняются, ты уже давно пресытился, и теперь ты разжигаешь страсти и для этого изобретаешь новые забавы. Когда совесть твоя подает голос свой, ты стараешься заглушить ее и для оправдания себя доказываешь, что твои затеи приносят людям пользу, и ты одною рукою разоряешь и развращаешь окружающих тебя людей, а другой рукой навязываешь им как-будто благодеяния, но – такие, о которых тебя никто и не просит. А что, если ты каким-нибудь образом очутишься в положении человека, которому нужно добывать себе хлеб? Ведь это может случиться с каждым. Что тогда ты станешь делать? Ведь ты пальцем не умеешь пошевелить без помощи слуги. Подумай обо всем этом и реши, кто приносит больше пользы не только людям, но даже себе: ты или простой водовоз?