Дни Кракена (сборник)
- -
- 100%
- +
Они двинулись в путь так, как потребовал Хилл: впереди японец с фонарем, сзади, в пяти шагах от него – американец с мешком за плечами и пистолетом за поясом. Они шли через бесконечные коридоры, то узкие, как траншеи, то широкие, как улицы, поднимались и опускались по шатким лестницам, миновали несколько помещений, заставленных ржавыми механизмами, заваленных штабелями тюков и ящиков. Справа и слева попадались низкие дверцы, одна из них была раскрыта, и луч фонарика выхватил на мгновение из тьмы груду костей, облепленную истлевшими лохмотьями. Раз Сунагава остановился, подумал немного и повернул назад. Затем пришлось перелезать через обвалившиеся с потолка пласты камня. Кое-где вдоль тоннелей беззвучно струились ручейки, неподвижно темнела затхлая, с тяжелым запахом вода. Через час японец предложил передохнуть. Они присели у стены, выпили по глотку вина и поели сухарей с мясными консервами.
– Здесь мы примерно на двадцать метров ниже уровня океана, – сказал Сунагава. – Пройдет несколько десятков лет, все придет в запустение и разрушится. А сколько труда и жизней вложено в эту работу!
Хилл был подавлен и изумлен грандиозностью колоссального лабиринта в толще гранитного массива, но разговаривать ему не хотелось. Он только пробурчал насмешливо:
– Вчуже жалко становится…
– Я все же надеюсь, что с помощью Америки Япония вернется сюда.
– Ну уж дудки! Полагаю, Америка и сама сможет управиться с этим хозяйством. Как вы думаете, мистер Сунагава?
Японец внимательно поглядел на него и молча поднялся. Снова потянулись тоннели. Скоро американец заметил, что они идут под уклон. Покатость пола, вначале неприметная, становилась круче, и через четверть часа начали попадаться широкие ступеньки, грубо выбитые в камне. Отделка стен и свода тоже была здесь грубой, словно сделанной наспех. На пути попадались большие кучи щебня, валялись забытые кирки и тачки, какие-то полусгнившие доски. Хилл стал спотыкаться, один раз даже упал, налетев на брошенные посередине тоннеля носилки. Тогда он достал свой фонарь. Японец даже не обернулся. Теперь идти было легче. И все же Хилл чувствовал себя очень скверно. Он не заметил, когда появилось болезненное ощущение в груди и в висках, но теперь оно разрослось и заполнило все его существо. Дышать стало тяжело, пот заливал глаза, мешок за плечами превратился в слиток чугуна. Силуэт японца впереди то необыкновенно увеличивался, закрывая все поле зрения, то исчезал совсем. Мрак исчез, все вокруг заполнилось тусклым фосфорическим сиянием. Внезапно что-то мерзкое, липкое, отвратительно пахнущее вязко мазнуло его по щеке. Он закричал, закрыл глаза и сел на пол. Сунагава вернулся и, прерывисто, с всхлипом дыша, стал возле него. Несколько минут они молчали.
– Это его эманации, – сказал наконец японец.
Хилл открыл глаза и увидел над собой его блестящее от пота лицо. Вокруг по-прежнему царил непроглядный мрак, только слабо двигались по своду блики, отраженные от фонаря в руке Сунагава водой под его ногами. Сверху свисали какие-то длинные растрепанные лоскуты.
– Мне показалось, – неуверенно пробормотал Хилл, – что кто-то…
Японец прервал его.
– Вам дурно? Это пройдет. Это всего лишь эманации ака-гасу. Мы уже близко. Где ваш фонарь?
Хилл беспомощно огляделся.
– Потерял… Выронил где-то…
– Это очень плохо. Нужно найти. Идите и ищите.
Американец не нашел в себе сил возражать. Он с трудом поднялся на ноги и потащился назад. К счастью, фонарь не потух и оказался недалеко. Когда Хилл вернулся, Сунагава отобрал у него и фонарь, и пистолет.
– Так вам будет легче, мистер Хилл, – оскалив зубы, сказал он.
В этот момент американец вновь ощутил на лице омерзительное прикосновение. По-видимому, это был один из тех лоскутов, что гроздьями висели под сводами. Сунагава поднял фонарь, и американец увидел то, чего не замечал раньше. Своды и стены были покрыты толстым слоем странной белесой растительности. Ни разу в жизни ему не приходилось видеть что-либо подобное. Полутораметровые нитчатые ростки сплетались в тяжелые, неподвижно висящие фестоны, заполняющие всю верхнюю часть тоннеля. От них шел густой гнилостный запах. Хилл судорожно вцепился в руку японца.
– Что это? – прошептал он.
– Это плесень, – отозвался тот. – Всего лишь плесень. Здесь побывал красный газ. А вот…
Луч фонаря скользнул ниже. Яркий световой круг лег на продолговатое влажное тело, которое Хилл принял сначала за большой булыжник.
– Газ дает жизнь плесени, а плесень – вот этим. Их много здесь.
Исполинская улитка медленно двинулась, оставляя за собой темный след. Хилл стиснул зубы.
– Пойдемте, – хрипло сказал он.
Последующие несколько часов американец провел как в бреду. Сунагава вел его по узким, забитым холодной жижей коридорам, заглядывал в низкие вонючие норы, заставлял карабкаться через груды осклизлых бетонных плит. Они брели по пояс в воде, пробирались через жуткие заросли плесени, останавливались передохнуть в пыльных тоннелях. Время от времени японец приказывал Хиллу кричать, и тогда болезненный вопль американца будил во мраке гулкое раскатистое эхо. Все было напрасно. Того, с драгоценной банкой, нигде не было. Наконец Сунагава остановился.
– С вашего разрешения, мистер Хилл, – устало сказал он. – По-видимому, худшие мои опасения оправдались. Наш друг попал не в нижнюю, а в верхнюю галерею.
– Значит… Нужно искать его не здесь?
– Боюсь, что его вообще бесполезно теперь искать. Верхняя галерея с одной стороны взорвана, с другой – упирается в «Большой Лифт Оцу». Это вертикальный ход, соединяющий все четыре этажа крепости. И если он добрался до этого хода, то…
– Он вышел на поверхность?
– Скорее всего – да. Я надеялся, что он сорвался и разбился вдребезги. Но видите, его здесь нет… – Световой круг скользнул по полу, выхватывая из темноты обломки гранита, мусор, почерневшие доски.
– Значит, он там.
Над их головами зиял широкий квадратный провал. Луч фонаря терялся в нем. Они находились как бы на дне громадной трубы.
– Куда он мог выйти?
– Через второй ход, там строились позиции для береговой батареи. В двух-трех километрах от пограничной заставы, с вашего разрешения.
Хилл выругался и в изнеможении опустился на камень.
– Возможно, они его уже…
– Вполне возможно. Правда, вряд ли он будет способен рассказать им что-либо, но банка… банка для нас потеряна.
– Что же нам делать?
– Найти другую банку. В нашем распоряжении еще около суток. Пойдемте.
– Куда?
– К гнезду.
– Не пойду.
– Вы отказываетесь выполнить задание? Что скажет шеф?
– Плевать мне на шефа. Я хочу жить.
Сунагава шумно вздохнул, и в свете фонаря Хилл увидел направленный ему в грудь ствол пистолета. Он с проклятием поднялся.
– Ладно, идите вперед.
– Я очень извиняюсь, но теперь впереди придется идти вам. Я вас буду направлять.
В течение получаса они шли молча. Вдруг Сунагава сказал:
– Прошу вас остановиться на минуту. Взгляните сюда. Здесь, вот этот тоннель, – аварийный проход в верхнюю галерею. Наш друг бежал именно сюда. А здесь… не бойтесь, подойдите ближе.
Они стояли на пороге тесной каморки. Тяжелая железная дверь ее была раскрыта настежь. В глубине ее Хилл увидел большое металлическое колесо, укрепленное горизонтально на подставке, похожей на этажерку. Толстая ось колеса уходила в пол.
– Известно ли вам, что это такое, мистер Хилл?
Хилл покачал головой. Тогда японец торжественно произнес:
– Если повернуть это колесо десяток-другой раз, под нами поднимутся шлюзы, океан хлынет в подземную крепость. Мы успели в свое время сделать это только с западным ее сектором. Русские ворвались на остров слишком неожиданно. Нам едва удалось вывезти в море и утопить ненужных свидетелей. Но теперь… Тот из нас, кто будет возвращаться с банкой назад, к «Лифту Оцу», возьмет на себя эту обязанность. Красный газ не должен попасть в руки большевиков. Несколько десятков оборотов справа налево. И – бегом по аварийному ходу. Запомните, мистер Хилл?
Американец не ответил. Они двинулись дальше, путь снова пошел под уклон, и снова бешено забилась кровь в висках, сперло дыхание. Снова бред наяву, заросли плесени, гнусные гады, застывшие на полу и на стенах. Хиллу показалось, что еще несколько шагов, и он упадет. И в этот момент Сунагава окликнул его и выключил фонарь.
– Смотрите.
Далеко впереди мерцало пятно кровавого света. Хилл инстинктивно подался назад и наткнулся на японца. Тот, толкнув его в спину пистолетом, резко скомандовал:
– Вперед!
Они медленно приближались к краю тоннеля. Багровое пятно увеличивалось, делалось ярче, мерцало сильнее. Наконец американец сделал последние шаги, вцепился в иззубренный край скалы и замер, остолбенев от изумления.
Сразу за тоннелем открывалась пустота, заполненная кровавым светящимся туманом. Казалось, не было пределов этой пустоте, ибо не было видно ни стен, ни сводов, которые ее ограничивали. А внизу беззвучно кипела и пузырилась странная багровая масса. Она напоминала густое забродившее тесто и в то же время производила впечатление чего-то легкого, почти воздушного, чему только вязкость не дает оторваться от земли. И казалось, что этот студень покрыт тонкой, но плотной пленкой, которую он может сколько угодно растягивать, но не прорвать. Под ней вздувались пузыри, образовывались углубления, пробегала конвульсивная дрожь, и это наводило на мысль о неведомых силах, сталкивающихся и борющихся в глубине.
Хилл, словно завороженный, смотрел на невиданное зрелище, шепча про себя:
– Господи, что же это? Господи, что это такое?
Его вывел из оцепенения голос японца:
– Это и есть красный газ, мистер Хилл. Там, внизу, наша банка. Пора бросать жребий, времени у нас мало.
Глава третья
Необычайное кладбище
Олешко не спалось. Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, он поднялся с нудно скрипевшего топчана, оделся и вышел. Было около шести часов. С океана дул легкий свежий ветерок, принося неповторимые запахи бескрайних просторов соленой воды. Над островом царила тишина – не было слышно ни птиц, ни насекомых, ни шелеста ветвей. Шагах в двадцати от казармы, у ворот неторопливо прохаживался часовой. Олешко присел на лавочку у крыльца перед вкопанной в землю железной бочкой, на дне которой валялись окурки. «На земле покой, во человецах благоволение», – почему-то вспомнилось ему. Он чуть не рассмеялся вслух. Благоволение! А вот трое этих самых «человец» бродят сейчас где-то у него под ногами по пустынным темным пещерам и творят свое неизвестное, но, несомненно, отнюдь не доброе дело. Он снова подумал о предстоящей операции и постарался представить себе, как все произойдет. Они настигнут нарушителей, загонят их в тупик, как крыс, и заставят сдаться. Возможно, будет погоня, перестрелка… Бой в катакомбах. Кажется, это у Катаева, «За власть Советов». И, возможно, именно он, Олешко, решит судьбу боя, пусть тогда вспомнит полковник свои слова об офицерах, хорошо знакомых с оперативной работой… Фу, как стыдно! Размечтался, как мальчишка. Это в тридцать-то лет! Нет, жена права, он неисправимый романтик. А ведь дело серьезное, пахнет кровью. По всему видно, что крысы будут кусаться. Ну что же, он никого не заставит краснеть за себя. Капитану Олешко не пришлось участвовать ни в боях с немцами, ни в боях с японцами, в него никогда не стреляли, и врагов он видел только пленными. Это очень удручало его, и он всегда испытывал чувство стыда и какой-то вины перед своими прошедшими через горнило войны товарищами и начальниками. Может быть, именно поэтому предстоящее дело казалось ему не тяжелой черной работой, как оно представлялось полковнику и Соколову, а чем-то средним между праздником и экзаменом. Только бы не сплоховать. Да, жена права, он, пожалуй, романтик. Но где, черт возьми, сказано, что это плохо?
Дверь стукнула, и на крыльцо вышел Новиков. Увидев его, часовой хотел что-то сказать, но, покосившись на незнакомого приезжего капитана, отвернулся и с прежним усердием принялся мерить шагами ширину ворот. Новиков спрыгнул с крыльца, легким гимнастическим шагом пробежался до спортплощадки и в один момент оказался на турнике. Олешко с затаенной завистью и восхищением следил за его ловкими и точными движениями: самому капитану спорт никак не давался. Новиков принялся делать солнце, то есть, вися на руках, стал описывать телом круги вокруг перекладины, и в этот момент из-за ограды послышался тоненький женский голосок:
– Новиков! Костя!
Олешко оглянулся. За оградой, держась руками за решетку, стояла невысокая круглолицая девушка в белом платье. Голова ее была повязана голубым платком, на ногах красовались большие резиновые сапоги.
– А-а, здоровеньки булы… – Новиков лихо спрыгнул с турника и, явно кокетничая, спортивной походкой приблизился к ней. – Здравствуй, Настенька. Как поживаете?
– Ты чего долго не приходил? – строго спросила Настенька.
– Дела были, дорогая, не мог. Сама понимаешь, служба наша солдатская.
– Служба, служба… А кто в ту субботу Клавку Хлебникову из клуба провожал?
– Так ведь ты в ночной смене тогда была. А Клавка… Что ж Клавка… Одна боялась вечером домой возвращаться, вот и проводил. У вас в поселке ведь парни озорные…
– Ну ладно, пусть так. Завтра воскресенье, на озеро пойдешь?
Новиков замялся.
– Не знаю, Настенька. Отпустят – приду, конечно. С Сашкой вместе придем.
– А как не отпустят?
– Ну, сама понимать должна. Не маленькая.
– А мы с Соней собрались, думали, вы тоже придете. Там весело будет. Баян будет играть. Придете?
Тут она заметила устремленные в их сторону взгляды Олешко и часового, с увлечением следивших за ходом свидания, страшно покраснела и очень сухо добавила:
– Коли не хочешь, не приходи, конечно. Дело хозяйское. Но уж только…
Часовой с новой энергией принялся ходить у ворот, Олешко тоже сконфузился и отвернулся, но продолжал прислушиваться.
– Чудная ты, Настя. Ну как я могу обещать? А вдруг не отпустят? Чем злиться зря, скажи лучше, где такой платок красивый достала.
– Да ну тебя. В общем, мы с Сонькой придем, все наши девчата пойдут с засольного цеха. Придете – хорошо, не придете – и без вас обойдемся. Прощай пока.
– До свидания, Настенька.
Через минуту Новиков понуро подошел к крыльцу. Олешко остановил его.
– Садитесь, товарищ Новиков. Посидим, покурим.
Сержант поблагодарил, взял папиросу и несколько раз жадно затянулся.
– Знакомая ваша? – сочувственным тоном спросил капитан.
– Так точно, знакомая. Время вместе проводим.
– Хорошая, видно, девушка.
– Да, девка она ничего. Только никак в толк не возьмет, чего можно, чего нельзя.
– Им это трудно понять.
– Известное дело, баба. Что с нее возьмешь?
– Послушайте, Новиков, – после приличной паузы спросил капитан. – Вы, конечно, извините, я здесь невольно подслушал… Что это за озеро, о котором она говорила?
– Есть здесь в середине острова, в горах, горячее озеро такое. Там ключи горячие бьют, как кипяток. Туда по воскресеньям чуть ли не весь поселок купаться ходит. Холодно ли, тепло ли, а купаться там хорошо. Только серой очень воняет, и, говорят, у кого больное сердце, тому купанье там во вред.
– Надо бы сходить, посмотреть.
– А вот это дело закончим, возьму увольнительную, и сходим, товарищ капитан. Отсюда не очень далеко, напрямую – километров восемь. Правда, через горы приходится лезть, но ничего, часа за два дойдем. Оно очень красивое, если с сопок на него смотреть. Синее-синее, как креп-жоржет.
Олешко улыбнулся: последнее слово как-то не подходило этому крепкому парню с грубоватым смелым лицом.
– Обязательно сходим, Новиков. Ну, – он посмотрел на часы, – пожалуй, можно попробовать еще раз уснуть на часок-другой. А там и собираться надо.
Они встали, бросили окурки в бочку и пошли в казарму. «Вот Новиков, – подумал Олешко. – Для него тоже нынешнее дело – главным образом препятствие к завтрашнему свиданию. И, конечно, труд, нормальный солдатский труд, требующий смелости и смекалки».
К половине девятого все были готовы. Олешко выглядел очень воинственно и немного смешно в криво сидящих очках, затянутый донельзя солдатским ремнем, с кобурой, съезжающей на живот. Полковник сам придирчиво осмотрел каждого солдата и офицера. Дойдя до Олешко, он покачал головой и вполголоса, чтобы не слышали солдаты, сказал:
– До чего же ты, братец, неприспособленный какой-то. Все на тебе мешком. Если бы не твои языки, ни за что не взял бы. Смотри, вперед не лезь, держись все время возле меня.
Олешко отлично знал, что Крюков никогда не упускает случая поворчать и подтрунить над ним, даже если всем доволен, но все же испытал легкую обиду. Впрочем, обижаться было некогда. Они выступили. Вечер был ясный, неярко светил молодой месяц, косо повисший в тускнеющих красках заката. К удивлению Олешко, сильно похолодало. Группа двигалась молча, гуськом. Впереди шел Нелюдин, он должен был проводить их до входа и предупредить часового. Сначала шли по тропинке, потом по густой высокой траве, мокрой от росы, и наконец подкованные сапоги солдат застучали по камням. Крюков догнал Нелюдина и стал шепотом выговаривать ему за то, что не позаботился о мягкой обуви. Тот сокрушенно пробормотал:
– Горит мягкая у нас на острове, товарищ полковник. Все-таки сплошной камень. И без подковок нельзя. Сходил солдат раз-другой в патрули на берегу, считай, что нет каблуков. Да вы не беспокойтесь, они и в подкованных тихо ходить умеют.
Он повернулся и дал команду. Звон металла о камень сразу прекратился. Слышалось только осторожное шуршание шагов и дыхание. Полковник прислушался, хмыкнул и, пропустив Нелюдина вперед, вернулся на свое место. Переход занял не более часа. Заря потухла, месяц опустился ниже и налился багровым светом, когда впереди послышалось негромкое: «Стой, кто идет?»
– Капитан Нелюдин, – отозвался начальник заставы. Он приказал группе остановиться и исчез в густой тени за выступом скалы.
– Можно идти, товарищ полковник, – вполголоса сказал он, вернувшись через минуту. Солдаты и офицеры, цепляясь за скользкие камни, поползли вслед за ним на кручу. Олешко ничего не видел в темноте и догадался, что достиг входа в тоннель, только больно стукнувшись макушкой о нависший свод. Вспыхнул фонарик, осветивший мрачную шахту, заваленную обломками гранита.
– Ну, все здесь? – раздался негромкий голос полковника.
– Все, – ответил Соколов, оглядевшись. – Можно начинать.
– Майор Соколов и сержант Новиков, зажечь фонари и вперед. Остальным следовать за мной.
Перебравшись через завал, группа очутилась в довольно просторном круглом помещении, посреди которого возвышались какие-то ржавые железные фермы.
– Похоже на капонир для орудия, – пробормотал Соколов.
Отсюда шли два хода – направо и налево, и полковник разделил группу пополам. Майор Соколов с четырьмя солдатами получил задачу исследовать левый тоннель, полковник с остальными двинулся направо. Олешко шел сразу вслед за полковником и видел впереди себя только силуэты на фоне светового круга от фонаря, который нес впереди Новиков. Через несколько минут полковник приказал остановиться.
– Дальше пойдем, соблюдая полную тишину. Новиков идет посередине тоннеля, остальным следовать за ним, прижимаясь к стенам. Новиков!
– Слушаю вас, товарищ полковник!
– В случае обстрела немедленно гасите фонарь и ложитесь.
– Слушаюсь.
– Вперед!
Но скоро маленький отряд снова остановился.
– Осторожно, – приглушенным голосом сказал Новиков.
Путь был прегражден широким квадратным колодцем с низким, сантиметров в двадцать высотой, каменным парапетом. Олешко заглянул вниз и отшатнулся: бездонная пустота пахнула в лицо страшным ледяным дыханием. В глубине торчали остатки какого-то деревянного сооружения, должно быть, подъемника. Скользнув по осклизлому камню и почерневшим бревнам, световые пятна замерли на металлических скобах, вделанных в стену колодца. Эти скобы начинались от самого парапета и уходили вниз, во тьму, куда свет фонарей достать не мог. Все выжидательно посмотрели на полковника.
– Сделаем так, – сказал он, подумав. – Вы, капитан, вы, Новиков, вы и вы, – он указал на двух солдат, одним из которых был Костенко, – останетесь здесь и попробуете спуститься в сию дыру. Я иду дальше. Будьте осторожны, – не удержался он и поспешно пошел вперед. Олешко с некоторым замешательством поглядел на Новикова и Костенко.
– Ну, хлопцы, вам и карты в руки.
– Попробуем, товарищ капитан.
Солдаты быстро размотали веревки, прочно связали их и сделали на одном конце петлю. Новиков продел петлю под мышки и полез через парапет.
– Крепче держите, – коротко сказал он Костенко.
Перебирая одной рукой веревку, другой стиснув фонарик, Олешко с волнением следил, как он ловко и бесшумно спускается со скобы на скобу. Скоро в поле зрения осталась только вздрагивающая веревка.
– Еще одна шахта, – глухо донеслось из глубины, и веревка вяло обвисла. – Хватит травить, из петли вылез, пойду смотреть.
Прошли томительные четверть часа. Новиков не давал о себе знать. Из глубины тоннеля, куда пошел полковник, раздались голоса и шаги, мелькнул огонек, и скоро к колодцу подошел Крюков со своими двумя солдатами.
– Там хода нет, – коротко сказал он. – Что у вас?
Олешко рассказал.
– Думаю, следует спуститься еще кому-нибудь, – добавил он. – Разрешите мне.
Полковник решительно отказал:
– Полезет Костенко.
– Слушаюсь, товарищ полковник, – прогудел ефрейтор и вдруг озабоченно свистнул. – Не вытягивается, однако.
– Кто не вытягивается?
– Веревка. Однако, Новиков ее, видно, к скобе прикрутил. Да я и так полезу, товарищ полковник.
– Ладно, лезь. Пропусти только веревку между ног.
Костенко уже спустил ноги в колодец, когда снизу донеслось:
– Товарищ капитан, дозвольте сюда Костенке спуститься!
– Что у тебя там, Новиков? – наклонившись над парапетом, спросил полковник.
– Странная здесь вещь, товарищ… Это вы, товарищ полковник?
– Да-да, ну что?
– Кладбище здесь…
– Что ты сказал? Спускайся, Костенко. Повтори, не расслышал!
– Кладбище нашел. Мертвецов видимо-невидимо.
Полковник и Олешко переглянулись.
– Слушай, Новиков! Сейчас к тебе спустится Костенко, отвяжи веревку. Спустим капитана. Доложишь ему подробно или покажешь. Понял?
– Так точно. Только докладывать тут нечего. Пусть спускаются, посмотрят.
Через пять минут Новиков и Костенко ловко подхватили Олешко и втащили его в тоннель. Тоннель был коротким, шагах в двухстах от входа его во всю ширину и высоту перегораживала ржавая решетка.
– Смотрите, товарищ капитан! – срывающимся шепотом проговорил сержант, просунув руку с фонарем между толстыми железными прутьями.
Зрелище было зловещее. Пространство за решеткой было заполнено мертвецами. Черные, как уголь, голые или прикрытые жалкими лохмотьями, они в разных позах сидели или лежали на каменном полу. Жутко блестели неестественно белыми зубами оскаленные рты. Слепо глядели перед собой пустые глазницы. Трупов было много, вероятно, не менее сотни. Точно сосчитать было невозможно, ибо луч фонаря едва проникал в темноту за ближайшими рядами.
– Ой-ой-ой, – пробормотал Костенко. – Однако, навалили их здесь японцы!
– Заметьте, товарищ капитан, – сказал Новиков, – это не скелеты. Они ничуть не погнили, только вроде как бы обуглились. Словно мумии.
Олешко и сам заметил это, но его мутило, и он только кивнул.
– Посчитать, однако, надо бы, – сказал Костенко.
– Пошли назад. – Олешко сморщился и украдкой сплюнул. – Только… А ну, попробуйте, тряхните решетку. Не поддается? Пошли.
Новиков и Костенко остались на краю тоннеля, а Олешко выбрался наверх и доложил обо всем, что видел, полковнику.
– Несомненно, это часть несчастных рабов, которые строили крепость. Японцы умертвили их, как поступали со всеми, работавшими у них на военном строительстве.
– Так. Говорите, даже кожа у них цела? – задумчиво сказал Крюков. – Очень интересно. Ну, это все потом. Соколов прислал записку, доносит, что тоже наткнулся на непроходимый завал. Значит, нарушитель мог попасть к выходу только из этого колодца. Им мы и займемся. Кстати, Олешко, для вас будет много работы по специальности. Соколов обнаружил под камнями несколько сейфов с японскими документами. Я приказал, чтобы он оставил там двух солдат продолжать раскопки, а сам шел сюда. Штурмовать преисподнюю будем все вместе. Мне почему-то кажется, что эти диковинные мертвецы и свинцовая банка как-то между собой связаны, – неожиданно закончил он.
– Товарищ полковник, – взмолился Олешко, – пустите меня вперед с Новиковым и Костенко.
Полковник сделал вид, что не слышит. Скоро пришел Соколов.
– Принес образец документика, – сказал он, доставая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Пусть наш переводчик посмотрит.