Подлинные записки Алексея Ивановича Ермакова

Из города ездили на извозчике, возили книги. Так как городская контора на запоре, магазины отправлялись в долг работать. Запирали зимой в 4 часа дня, с огнем не торговали. Прибыв домой, нужно становиться у двери, где занимался Сам (занятия происходили часов до 11 вечера ежедневно), слушать приказа Самого. «Мальчик! Позови того-то! Подай то-то!» Это было самое ужасное. Спина и ноги отымались от усталости. Спасибо конторщику Панфилову, он тоже вышел из мальчиков у Лыжина, испытал все на себе, жалел, выучил считать на счетах, давал писать книгу. Нужно было делать расценку на вырабатываемый фабрикой драп, каждый кусок за своим номером. Расценка была на каждый кусок. Работу эту производил он. Выучив, передал это дело мне, чем и избавил от стояния на ногах в коридоре. Я уже вечером, придя из лавки, брал книгу, счеты, садился в столовой рядом с комнатой Самого. Сюда же приходил учить уроки тринадцатилетний сын хозяина Володя. Вот здесь-то и началось мое с ним сближение.

Помню случай. Я сидел, делал расценку, Володя учит уроки, горит огарок стеариновой свечи в подсвечнике. Свеча догорает. Сам, одетый в женину беличью шубу, соскабливает с других подсвечников стеарин и подсыпает в наш огарок. От частого хождения дверь в его комнату открыта. На стене у него большое зеркало: я – лицом к двери, Володя – задом, Сам все подносит и поправляет у нас фитиль. Только обернулся, пошел в свою комнату, Володя мне кивнул, я улыбнулся – все это отразилось в зеркале. Ворочается, схватил нас за затылки и давай стучать лбами, приговаривая: «Оттого отец твой и состояние составил, что ничего у него не пропадало, а ты мне, паршивый черт, если не будешь беречь хозяйского, то и своего никогда ничего иметь не будешь! А пока, мерзавцы, становитеся на колени». Стоим. Смех забирает. Здорово вляпались! Выходит Сам: «Ну что, хорошо попало? Не нужно смеяться над старшими! Ну, просить прощения!» С полчаса стояли на коленях. Простил, но ругал долго. С Володей уж после того были мы друзья. Я всегда делился с ним: побьют приказчики, обидит хозяин – я к нему со своим горем. Поговорим, глядь, и легче стало. Тяжело жилось. Даже и теперь, во сне иногда приснится прежняя жизнь, так мороз по коже. Просвету никакого. С 4 часов утра до 11 вечера как заведенный волчок. Бывало, ждали с нетерпением Великого Поста. Главный пойдет исповедоваться. Наверно, в этот вечер освободит от стояния в коридоре и не будет ругаться. Но мечты не сбывались, исповедовался за Обедней.

Сам – это был Деспот! Гроза! Не было в нем никакой жалости – громил всех, начиная с жены, детей, служащих, с утра до ночи. Ничего не признавал, было только «Я». Боялись его ужасно. Достаточно слов «Сам идет!» – и все пускаются кто куда.

Лыжины – выходцы из Пошехонья. Дед его, Тимофей, пришел в Москву – портяжничал. Сын Тимофея, Иван Тимофеевич, был уже известным портным. Сыновья его, Александр и Иван, сидели на верстаке – ноги калачиком – шили жилетки. Покупали шерсть мешками, отдавали на выработку сукна, впоследствии приобрели фабрику в Серпухове, работали сурово. Фабрику эту продали братьям Каштаковым, а себе купили в Ивантеевке близ Москвы. Фабрика эта работала при Петре I колесом – водяная сила. Отсюда и началось их благосостояние. 19

Семья была серая, еще при женитьбе Александра Ивановича ели из общей миски. Но жена его, взятая из интеллигентной семьи Усачевых, уже переделала по-своему. У детей были гувернеры, но мужа переделать не могла. Грубость и зверство в нем остались до самой смерти. Частенько плакала и начала попивать. Сам он пил много, начиная с завтрака в 12 часов, и к вечеру, к 11 часам, уже был пьян.

Нижний этаж, состоящий из 6 комнат, занимали вдвоем с женой, а также при кухне в комнате жила повариха. Вся же остальная семья проживала во втором этаже и антресолях. Там же помещалась и домашняя контора. Вечером приезжали и городские конторщики – работа шла вовсю, но это была только видимость, больше пили водку и обсуждали, где бы повеселей провести время, когда ляжет спать Сам. В 10 вечера расходились служащие, жившие на своих квартирах. Его верный дворник – старик Базаров – спускал с цепи собак, запирал ворота, ключи приносил Самому. Он клал их под подушку, отпускал нас спать. Сыновья уже ждут: «Ну что Сам?» Говорим: «Ложится спать». Подождут полчасика, оденутся, тот же Базаров подставит плечи, и махнут через забор. Явятся часам к 5 утра под сильной мухой, поспят часа два с половиной, а к 8 утра подают лошадь ехать в город. Идут к Самому за ключами от магазина, дорогой спят. Артельщики, ожидающие отпорки магазина, отстегивая полость у саней, расталкивают их от сна. В особенности выделялся этим Старшой Александр. Он был кассир, деньги у него всегда были, все попойки зависели от него. Скуп был, пропивал в вечер не больше 30 рублей, но зато почти ежедневно. Братья обижались на него, сам таскал деньги, а им не давал, а отец жалованье платил по 25 рублей в месяц, а Ивану – всего 6 рублей.

В городе интересные сцены наблюдал за своими приказчиками-«инвалидами». Сидят в углу за товаром: Петух ноет от ревматизма, Василий Иванович пьет чай. Входит покупатель. «Иди, – говорит Василий Иванович, – продавай!» Петух на одной ноге прыгает, держась руками за прилавок и полки. «Что нужно?» – спрашивает. «Покажите суконца!» Снимет с полки сукно, завоет, держась за ногу, а мы надрываемся со смеху. Покупатель смотрит в недоумении. Проводит покупателя, и в углу начинается у них ссора с Василием Ивановичем – прямо комедия. Приходишь, оптовыми покупателями занимается Толоконников. Куски летают по всему магазину, того и гляди убьет. Подаст товар и все оглядывается. Вечером, идя домой, всю дорогу хохочем, вспоминая дневные происшествия. Домой придешь – садись в столовой за расценку драпа; ждешь с нетерпением, когда уйдут куда-нибудь в гости, что бывало очень редко. Да и то давал работу.

На фабрике была продовольственная лавка, снабжала харчами рабочих. И вот во время его отъезда вкатывали в переднюю бочку сахару в 25 пуд и цибик чаю. Нужно развесить чай ¼ и ½ фунта, сахар по 2 фунта завернуть в пакеты и запечатать сургучом, уложить в тару, утром возчики клали и везли на фабрику. Работа зверская, засиживались с часу до двух ночи. Страшно устанешь.

В праздники обязательно ходить к ранней обедне всем. Полшестого утра раздается голос Самого: «Эй! Встают, что ли!» Кто-нибудь высунет голову из-под одеяла, кричит: «Встаем!» Вдруг скрипит по лестнице.

– Сам идет!

Все соскакивают с постелей и несутся кто куда. Уборная полна, чулан под лестницей тоже. Иван Александрович метался-метался, впотьмах схватил мои брюки, всунул руки в штанины и тоже в уборную, но она полна. «Пусти!» – влез, но дверь не закрывается. А Сам со свечой тащит его, говорит: «Хорош! Чертушки! Осветил! Картина!» Ругался всячески.

В церкви становились сзади в притворе. Тут были сыновья Медведева, Осетринкова, Лыжина. Вином от всех разило: прибыли только из притонов. «Божественные» старушки в ужасе крестились и плевались: «Точно кабак!» Часто попадались бабушке Арине Ивановне. Она почти каждый день ходила к заутрене. У ворот встречает возвращающихся из притона внучат, ругается, говорит: «Все расскажу отцу». Но никогда не говорила.

И вот такая-то изо дня в день жизнь многих свела преждевременно в могилу.

Часто ездила к Самому в гости сватья Евдокия Петровна, мать Сергея Ивановича, веселая красивая женщина лет 55, но жизни в ней было больше, чем в двадцатилетней. Угостившись, Сам звал сыновей в зал петь песни под рояль, аккомпанировал Володя. Любил петь «Ивушку». Я тоже принимал участие. Подавали вино в кабинет, долго раздавался оттуда визг и смех сватьи. Ехал ее провожать на Пятницкую. Запрягали карету, пару лошадей в дышла. Кучер Матвей рассказывал: всю дорогу слышал визг и смех в карете. Самой это не нравилось. Хороша была – полные губы с усиками, черные глаза, вздернутый носик, веселое лицо. Говорили, Иван Иванович взял ее без приданного, за красоту. Часто приезжал Пике <нрзб> л Карл Иванович с женой и воспитанницей их. Софья Львовна – очень красивая девица, сложена замечательно. Все любовались ею, опять собирались петь. Альт мне пригодился.

Слышим, Старшого собираются женить. Сватают дочь соседа Медведева Анну Семеновну. Видал в церкви – красивая девица. Не сошлись в приданном. Медведев давал 40 000, Лыжин просил 50 000, как давал за своими дочерьми. Сваха ходила целый месяц, так и разошлись.

Ездили на Святках ряжеными к бухгалтеру. Жил он за Москвой-рекой на Якиманке. Володя наряжен мужиком в лаптях, хорошо играл на балалайке. Я наряжен крестьянской девчонкой – взят был для пения. У Старшого – великолепный тенор, у Константина – второй тенор, Иван лишь был плоховат по пению, но для ансамбля пригодился – плясал хорошо. Наряжались у Дяди. Ругался он страшно: «Пожалейте хоть, – говорит, – меня-то! Узнает, ведь, со двора сгонит». Пришлось пообещать на костюм. Выпустил нас в ворота, выходящие в переулок, там ждали лошади в розвальнях. Время провели замечательно, весело – пели, плясали. Там еще были ряженые, но наш ансамбль был лучший. Но беда – Старшой напился в стельку. Часов в 5 утра положили его в розвальни и айда домой. Дядя впустил, привез салазки, положили его. Впряглись я, Володя и Иван, везем по двору. Вдруг, слышим: кучер отпрукивает лошадь, давая нам знать, что подал Самому лошадь – едет на фабрику с первым поездом, который отходил в Пушкино в 6 часов утра. Мы моментально повернули назад. Старшой вылетел в снег, хорошо, в неосвещенную фонарем сторону. Слышим – ворота завизжали, уехал. Вылезаем, берем Старшого на руки, несем кверху на постель. Дядя из себя выходит, ругаясь. «Черти, – говорит, – ведь честь-честь не выпал, что бы тогда мне-то было!» Смеху много было, а в 8 утра нужно в город.

Из города привозили ежедневно книги, в которые записывали проданный товар с точным обозначением каждого покупателя: имя, фамилия, точный адрес и условия, на которых продан товар на день или в кредит. Стали появляться фамилии краснослободцев, темниковцев, из Троицка, наровчан. Сам эти книги просматривал, заинтересовался, откуда появились эти купцы. Сыновья говорят, что это водит Алеша Ермаков. Расспрашивал меня, как я с ними познакомился, хвалил, обещал поставить поближе к дому.

Действительно вскоре уволили за пьянство из оптового амбара Дмитрия Ивановича. Его место занял бывший его помощник Ларин Яков Иванович, а меня перевели из трикового отделения с Ильинки во двор в оптовый амбар, к нему в помощники. Здесь стало получше. Уже не слышишь: «Мальчик! Позови того-то!»

Сам ходил к нам часа на два в день, расценивал драп. Стоимость каждого куска по фактуре проставлял я. Относиться ко мне стал лучше, но вечером я все же сидел в столовой – делал расценки.

На праздники – Рождество и Пасху – снимались чехлы с мебели, расстилались по полам ковры, накрывались в кабинете столы. На одном – закуски и вина, окорока, ветчины, телятина, жареные каплуны, на другом – чай. Сам, Сама, Арина Ивановна, дочери ее, Дядя сидели за столом. Сверху шли сыновья, приказчики, конторщики, мальчики поздравлять, на Пасхе христосоваться. Перед тем как идти, съедали с ½ чаю, чтобы не пахло изо рта водкой. Шли по старшинству: впереди – Старшой, за ним – Николай, Константин, Иван, Владимир, затем – служащие. Сама просила к закуске. Выпивали по рюмке цветного, закусывали сыром, по стакану чаю – и к себе. Сам всегда задавал вопросы: какой читали Апостол и Евангелие. Перед тем как идти поздравлять, этот вопрос обсуждали наверху. Всегда приходилось бегать к трапезнику, жил под церковью, спрашивать, кому читали. Он был доволен, что в церкви внимательно слушаем Богослужение.

Утром в 9 часов запрягали пару вороных в ореховые полированные сани (сзади на спинке саней вызолоченный вензель «А. Л.»), застегивали медвежью полость, кучер Матвей красил усы и брови в черный цвет, надевал толстую на вате куртку, на нее толстый на лисьем меху кафтан, называемый «валано-камчатским», с бобровым воротником и лацканами цвета темно-зеленого кастора. Он был так толст, что в сиденье его сажали конюх и дворник. На голову надевал треугольную бархатную шляпу цвета бордо, обшитую позументом, на руки белые замшевые перчатки. На лошадях вызолоченная сбруя, шелковые вожжи цвета бордо. Лошади покрыты сеткой цвета бордо. Подавал лошадей. Садились два старших сына – шубы бобровые, воротники – ехали в Алексеевский монастырь, служить панихиду по родным. Мимо окон по улице проезжали тихо, кучер горячил лошадей, они танцевали. Сам из окна любовался, да и было на что. Сыновья – богатыри по сложению, красавцы. Выезды эти совершались ежегодно на Рождество и первый день Пасхи. 20

После обедни в монастыре ехали с визитами к теткам Клавдии Ивановне Емельяновой (имела кондитерскую на Маросейке), Литвененковой Анне Ивановне (жила на Пречистенке), к сестре – Житковой Марии Александровне (жила в Зачатьевском переулке). Возвращались с сильной мухой, шли пошатываясь. Лошади были все в мыле: кучер Матвей (дразнили его Ага, за то, что вместо «Берегись!» кричал «Ага!») показывал искусство езды на лошадях.

В первый день праздников приезжали священники из многих церквей славить Христа, а также из Алексеевского и Зачатьевского монастырей. Всех принимали и угощали.

На второй день приезжал Николай Александрович с фабрики, с ним заведующий фабрикой и мастера. В столовой устраивали обед обильный, сыновья спускались вниз: наверху выпивали несколько бутылок водки, за обедом пили лишь портвейн. Сам же с мастерами напивался в лоск.

На Масленицу, в Прощеное Воскресенье, ходили к Самим «прощаться» – опять по старшинству. Принимал в столовой, все были пьяны, кланялись в ноги со словами «Простите Христа ради!» – «Бог вас простит», – отвечали, целовали у обоих руку.

Как-то Курбесов с Нюшкой увязались с нами. Упали в ноги, но встать он никак не может. Сама уже несколько раз ответила «Бог простит», он не подымается. Пришлось под руки поднять и вести, настолько был пьян. Сами смеются, но они тоже с сильной мухой. В доме была трезвая лишь Анюта, ей было лет 11.

Перед Новым годом, Святками резали купоны от процентных бумаг из подвала – несгораемого шкафа. Выдавали на каждого по 100 000. Купоны резали и клали в решета. Сыновья пересчитывали купоны, обертывали бумажкой, надписывали суммы, относили Самому и себя не забывали. Часто второпях обрезали подписи кассира на купонах, но найти, кто это сделал, трудно – обрезали человек десять. Работу эту производили в течение целой недели. Говорили, что доходу от процентной бумаги Сам имел 1000 рублей в день. Попойки после этого происходили грандиозные.

Раз как-то вечерние работы закончили, Базаров принес Самому ключ от ворот. Все отправились во флигель, где жили приказчики и Дядя с семьей. Конторщик Панфилов справлял именины, денег дал Старшой. С «Голубятни» – из ближайшего трактира – половые на главах принесли кулебяки, расстегаи с подливкой, ветчину с горошком, разварную рыбу с красным соусом, лососину двинскую, белорыбицу, икру зернистую, водки и вина. Фрукты заготовлены в большом количестве. Веселье в полном разгаре. Дядя пирует с нами, священнику, чтобы не ворчал, подарили на подрясник. Пение, пляски, анекдоты, смех, вдруг – стук в дверь. Кто-то крикнул: «Сам!» Моментально огни подвернули, и все кто куда. Глухой бухгалтер Торопов, не слыша стука, думал, что смеются над ним, схватил расстегай, сел на пол и ест. Стук в дверь все сильнее. Кричит: 21

– Дядя! Отпирай!

– На кой ты мне черт, – говорит, – иди! Отпирай сам! Попади ему в лапы!

Наконец со словами: «Ах вы окаянные! Долго вы меня мучить будете? Провалитесь все в тартарары, окаянные!» – идет отпирать. Стучит Митька Толоконников. Послал Сам, чтобы сыновья шли спать. Зажигаем огни. Картина: Иван вылез из-за печи весь в мелу, Владимир – из-под моей кровати, где не мели полгода. Что было смеху! Глухой говорит: «Смейтесь, а я расстегай-то весь съел!» Сыновья ушли, но через полчаса пришли, и пир продолжался до утра.

Узнаем, что Старший завел себе содержанку – бывшую певицу из «Яра» Надю Бохмачевскую. Снял ей квартиру в Молочном переулке. Баба так себе, лишь веселая, по ночам бывали у нее. Жили бедно, обстановки никакой, но пили много.

Вскоре Старшой заболел астмой. Богатырь по сложению, на грудь сажал приказчика Богданова и носил по магазину. Лечили лучшие доктора, выписывали из Кронштата отца Го <нрзб> ца, но спасти не могли. Умер 33-х лет.

Сам и Сама сильно горевали. Похороны были пышные: хороший покров, певчие губонинские. Похоронили в Алексеевском монастыре, близ церкви, где покоился весь род Лыжиных. Поминки были в доме, готовил кондитер Фокин Василий Васильевич. Заказали везде сорокоусты. Попойки на время приутихли, но ненадолго. Кассира место занял Иван Александрович, только что окончивший гимназию Поливанова.

Я в это время уже получал жалованье 15 рублей в месяц на всем готовом (что по нынешнему времени не меньше 800 рублей). Одевался хорошо, к праздникам и именинам посылал родителям по 25 рублей.

Вступив в должность, кассир Иван Александрович повел жизнь шире. Водку пил мало, любил хорошие вина, но пьян никогда не напивался. С братьями делился, за исключением Володи, который еще учился. Любил ездить в кафе «Шантаны», к «Амону», в «Яр», «Стрельну» в компании из своих. Корещенко тоже принимал участие. Я тоже был завсегдатаем, насмотрелся, как живет «золотая» Москва.

Во время отъезда Самого куда-либо с Володей мы ходили в трактир у Пречистенских ворот. Садились под орган, заказывали расстегай с рыбной подливкой, полбутылки рябиновки. Весело было, угощался. Учился он в 5 классе Коммерческого училища, по росту ему можно дать лет 17. Имел очень хороший голос и музыкальные способности, играл на рояле, гитаре и балалайке, учился пению у Кржижановского, впоследствии выступал в концертах Благородного консерваторского собрания. Баритон его имел большой успех, пресса ему сулила блестящую будущность. Одно время он серьезно думал об этом, но отец был против. Отчасти, может быть, сказалось и мое влияние. Я развивал мысль, какое можно создать дело, сколько тысяч народу будет кормиться и благословлять его. 22

Позднее уже в одной из бесед за рябиновкой в «Малом Эрмитаже» у Никитских ворот мы поклялись друг друга не оставлять до самой смерти ни при каких условиях. Клятву эту скрепили крепким поцелуем. И действительно, друзья были до самой смерти. Я из низов, из ничего, впоследствии сделался главным командиром громадного лыжинского дела. А ведь сколько родственников там было, надо было перемахнуть и возвыситься. Образование почти начальное. Видно, промысел Божий или, как говорит одна племянница, родился в сорочке.

Время шло. Иван Александрович завел содержанку, взял с бульвара. Рожа!.. Снял квартиру в Афанасьевском переулке на Пречистенке, обставил роскошно, завел лошадей, повара, задавал фестивали. Часто бывали у него и удивлялись: неужели лучшего-то не нашел ничего? Одно достоинство – была приветлива, угощать любила. Время проводили у него весело. У ней откуда-то появились знакомые офицеры – «поклонники» Перновского полка Дмитрий Дмитриевич и Александр Калиныч. В поездках к «Яру» и в «Стрельну» они всегда участвовали. Мы, бывало, когда Сам ляжет спать, заезжали на тройке Эчкинских лошадей за ними в театр. Сидела Любка со свитой всегда в ложе, просматривали последнее действие, неслись к «Яру» ужинать. На сцене великолепная программа: шансонетки, хоры, эквилибристы. Просиживали часов до 4-х ночи. Иван заедет к ней на часик, а аж в 8 утра к Самому за ключами от магазина – и в город. 23

Слышим, берет расчет горничная Марья. Узнаем от экономки, сошлась с Константином. Нанял ей квартиру в Афанасьевском переулке в доме Орлова. Долго он не приглашал никого, стеснялся. Такой барин, чистяк, франт – и вдруг сошелся с горничной. Она замужняя. Муж – стрелочник. Впоследствии мой краснослободский адвокат Симакин Михаил Иванович развел ее, и Константин женился на ней. Но было это после смерти Самого. Жили они дружно. В квартире чистота поразительная, весь день оба ходили с тряпками, повсюду вытирая пыль. Обстановка роскошная, чудные рысаки. Я думаю, Марье и во сне не снилось, что она так будет жить.

Приятель его задушевный был Шумов Николай Васильевич – из торговли. Звали его «Папаша». Знаток вин. Пил красное только «Пан Деконе» – лучшая марка. Жили скромно, никаких кутежей. Здоровье у него было неважное, страдал болезнью мочевого пузыря.

После смерти Старшого, так года через полтора, в семье Лыжина случилось большое горе: умер на фабрике скоропостижно сын Николай Александрович тридцати двух лет, тоже богатырь по сложению. Было так. Поехали в гости к леснику Дмитриеву с заведовавшим фабрикой Климовым Егором Васильевичем. Выпили там здорово. Возвращались часа в 2 ночи, разошлись спать. Климов рассказывал: «Только я заснул, жена будит: „Иди скорей, с Николаем Александровичем что-то плохо!“ Прихожу – лежит на постели красный, сильно храпит. Около него любовница, Александра Степановна Сорокина, плачет. Я говорю: „Беги скорей за доктором!“ Привели доктора, но он уже храпеть перестал. Пустили кровь. Все напрасно, он был уже мертв».

Приехали, сообщили Самому. Плакал сильно, горевал долго. Отпевали на Ивантеевке, в церкви он был старостой. Хоронить привезли в Алексеевский монастырь. Поминали на Остоженке, в доме. Готовил кондитер Фокин Василий Васильевич.

Любовница его, миловидная брюнетка Александра Степановна, была очень веселая, плясала хорошо. Бывал в «Яру», в кабинете. Хорошие плясуньи были в русском хору, но таких, как она, не было, всех забивала. Впоследствии вышла замуж за фельдшера на Ивантеевке, но были несчастливы, бил ее мертвым боем.

Примечания