Копье Судьбы
- -
- 100%
- +
Внешний осмотр может многое сказать опытному психиатру. Двигательно-волевые и моторные навыки были у него в норме, кататонического возбуждения не наблюдалось.
Скворцов предложенную сигарету взял, но не закурил, спрятал в карман куртки.
– На что жалуетесь? – спросил я. – Голова не болит? Как спите?
Я задавал обычные вопросы, он коротко отвечал, и я словно бы невзначай спросил.
– Скажите, вот эти ужасы, что про вас рассказывают, неужели это правда? Словом «неужели» я как бы давал понять, что не верю в его виновность.
– Женщин и детей не убивал! – заявил он. – Следак хочет повесить на меня чужие грехи. Я вообще, если вдуматься, никого не убивал. Эх, да вы все равно мне не поверите.
– Даже если не поверю, я вас выслушаю.
– И доложите, кому следует?
– Я дал клятву Гиппократа. Из этих стен ничего не выйдет.
Он усмехнулся.
– Ладно. Вот скажите мне, доктор, можно считать убийством, если человек держит в руке острую палку, а кто-то поскользнулся и случайно на нее напоролся?
– Это может быть квалифицировано как убийство по неосторожности…
– Убийство – это когда человек замыслил, напал, ударил, я же просто ДЕРЖАЛ копье!
– Выходит, все ваши жертвы падали на копье случайно?
Он хмыкнул, поглядывая насмешливо, словно раздумывал, довериться мне или нет.
– Первым был Чан, кореец, – заговорил он медленно, как бы припоминая. – Он гнался за мной по лесу. Не я за ним, а он за мной, понимаете? Знаете, зачем?
– Зачем?
– Чтобы умереть от копья. В прошлой жизни он убил меня штыком немецкого шмайсера, он был карателем в этих лесах. Догнал, прыгнул и напоролся на копье, а я только держал древко. Хотите, он сам вам все подтвердит?
– Кто?
– Чан.
– Но он же умер, как он может что-либо подтвердить?
– Ничего он не умер. Он в меня переселился.
Крепко пахнуло шизофренией.
– В вас переселился? – спросил я. – Каким, простите, образом?
– Через копье. Не верите?
Я подыграл ему.
– К вашему сведению, я немного занимался изучением Каббалы. Каббала допускает «гилгуль» – переселение душ.
Скворцов посмотрел на меня с уважением.
– А вы продвинутый «Гиппократ», – сказал он. – Ну, тогда вам будет интересно увидеть «гилгуль» в действии. Скажите, чтобы меня пристегнули наручниками. Чан – парень резкий, я не хочу, чтобы он причинил вам вред.
Я вызвал сержанта и попросил пристегнуть Скворцова наручниками к специальным креплениям на привинченном к полу стуле. Когда надзиратель вышел, Скворцов закрыл глаза и на какое-то время затих. Затем послышалось: «Выходи, ты же покурить хотел…»
Лицо его начало меняться, на губах проступила презрительная улыбочка. Открыв глаза на ширину лезвия ножа, он подергал рукой, пристегнутой к стулу.
– Предусмотрительный «псих», – сказал он блатным говорком. – Зачем меня видеть хотел, докторишка?
Его актерские старания вызвали у меня только улыбку, которую я постарался скрыть.
– Сергей, из вас мог бы выйти неплохой актер, но…
– Какой я тебе Сергей, – грубо перебил он. – Меня Андреем зовут. Фамилия Чан. Кстати, ты закурить предлагал, так я не откажусь.
– Я же дал вам сигарету.
– То ты Сереге дал, теперь дай мне,
Я взял пачку и протянул через стол. Он подергал пристегнутыми руками. Я вставил сигарету ему в рот, дал прикурить. Он молча курил, глубоко затягиваясь.
– Так вы что же, – прервал я молчание, – действительно, Андрей Чан?
– Ты чо, лепила, – сказал он, – держишь меня за фуфлыжника? Я могу и предъявить.
– Извините, Андрей, если, конечно, это вы. Вот Скворцов утверждает, что вы сами прыгнули и нанизались на копье.
«Чан», или кто это был, пожал плечами.
– Черт его знает. Я черный пояс, а Серый – полный ноль в единоборствах. Как он мог меня подловить? Судьба, однако…
Я вызвал выводного и отправил Скворцова в камеру.
В его учетной карточке, в верхнем левом углу рядом с диагнозом «СНА» я проставил диагноз – «СС», что означает «склонен к симулированию».
ПУТЬ САМОУБИЙЦЫ
Когда открыли дверь «стакана», Скворцов выпал оттуда стоймя.
Конвой не дал ему отлеживаться, пинками погнал в камеру.
Сергей все уже решил – ночью он порвет простыню и вздернется на решке.
Зачем жить на земле, где жируют мажоры, депутаты, менты и следаки-садисты, а женщины – лживые предательницы-колдуньи?
Хата была пуста, сокамерников увели на прогулку.
Нет, оставался один человек.
Под окном в конце продола, свернув голову набок, висел с подогнутыми коленями Миша-женоубивец. Из-за уха его, туго опеленав шею, тянулась к решетке веревка, свитая из порванной простыни.
Вообще-то, в тюрьмах существует железное правило – одного в камере не оставляют. Мишу и не оставили. Под нарами у параши ютился чухан, который на попытку суицида никак не среагировал. А, может, спал и не видел.
Надзиратель подбежал, растянул петлю на горле самоубийцы. Припал ухом к груди.
– Иди сюда! – крикнул Скворцову. – Дыши в него!
– У него тубик…
– Дыши, я сказал! – надзир замахнулся дубинкой. – Делай ему искусственное дыхание!
– Я заражусь.
Удар палкой по бедру.
– Дыши!
– У него тубик. Он и так уже не жилец, а я заражусь.
– Заболеть боишься, а на человека тебе наплевать? Дыши!
Из-под нар вылезает тюремный чухан Шмонька. Грива всклокоченных волос спадает на костлявые плечи и сливается с косматым веником бороды. Одет чухан в одну рваную тельняшку, вислые муди колеблются меж искривленных ног.
– Дыши ему в рот! – крикнул чухану надзир.
– Низ-зя мне, – прошамкал Шмонька, – я его законтачу.
– Его черти на том свете контачат! Дыши, никто никому не скажет. Ты – дыши, а ты делай ему массаж сердца!
Сергей стал нажимать ладонями на грудь самоубийце. Шмонька задышал в туберкулезный рот. Наконец Мишаня всхлипнул и захрипел.
Надзиратель утер лоб обшлагом мундира.
– Фу, напугал, сволочь! Сидите тут тихо, сейчас его заберем.
Смерти в тюрьме администрация боится, как черт ладана, – статистика влияет на статус страны в мире, показывает уровень демократии и состояние прав человека, погоны могут полететь в один момент.
Шмоня сказал, вставая: «Придурь, кто ж на простынях вешается? Тюремное рядно ветхое! Свитер бы распустил, да сплел жгуток покрепче, эх!»
«Ты видел, как он вешается? – спросил его Скворцов. – Почему не остановил?».
Шмонька безразлично махнул рукой.
Сергей побрел к раковине.
Воды не было.
Высохший язык прилип к небу, губы приклеились к деснам, нутро полыхало.
– Ты откудова, Скворец? – чухан подковылял сзади на рогатине широко расставленных ног, похожий на шимпанзе в тельняшке из фильма «Полосатый рейс».
– В «стакане»… сутки… простоял…
Чухан имел вместо ступней «копыта», вместо ладоней – культи без пальцев.
– Что глядишь так брезгливо? – спросил он, приседая рядом со Скворцовым. – Думаешь, ты лучше от меня? Ты в пролежнях весь, из тебя говно пальцами выдавливают…
– Ты че несешь?
– И бородою почище меня оброс, и дышишь через трубку, как водолаз.
– Дао чем ты, дурак?
– Хоть дурак, а воду имею. Питочки небось хочется?
– Дай…
– А примешь? Из моих-то рук?
– Давай.
Шмонька заполз к себе под нару, вернулся, неся питье.
Присыпанная мусором вода подрагивала вровень с краями миски, зажатой грязными культями. Меняла предупреждал – любой контакт с «чуханом» автоматически переводит в разряд опущенных. Но и пить хотелось невыносимо.
– Пей, чего уж, – сказал чухан, – никто не углядит, да и все равно тебе уж…
Мишаня на продоле хрипел и кашлял, глядя в потолок бессмысленными глазами. Этот сейчас ничего не поймет, никому не расскажет.
В критические минуты голос тела сильнее «понятий».
«Скворец» припал к щербатой кромке.
Тепловатая влага потекла по иссохшему пищеводу.
Блаженство утоления жажды… простое счастье…
Испив воды до половины, Скворец блаженно перевел дух.
– Почему… мне… уже… все равно? – на выдохах переспросил он.
– А тебе вскорости ко мне переезжать… – сообщил чухан.
– Куда к тебе?
– Под нары, куда же еще.
В сердце вонзилась заноза. «Блин, я реально законтачился и теперь завишу от этого грязного бомжары».
– Ты меня заложить хочешь?
– Я-то? Нет, ты по воле Божьей под нары залезешь.
– Тогда я спокоен. Богу до меня дела нет.
– Богу до всех дело есть. Не смиряешься ты, упорствуешь. Загонит Он тебя под нары, ох, загонит.
– Не каркай. Кому скажешь, что я твою воду пил, убью.
– Куда тебе, ты и встать-то не сможешь.
Сергей встал. Шатаясь, похвастался.
– Я сутки в «стакане» простоял.
Шмоньку это сообщение не впечатлило.
– Всего-то? – хмыкнул он в седую, пегую вокруг рта бороду. – Симеон Столпник тридцать лет простоял на столпе, стяжав дар исцеления и прозорливости, а ты – су-у-утки. Дворяне почему столбовыми назывались? Они испытание проходили на крепость духа, на столбах стояли годами. Кто проходил испытание, тем власть давали, а злые, жадные да трусливые на столбе и суток не простоят, им с самими собой страшно, из душ их беси лезут, вот как из тебя…
– Нет во мне бесов, ушли они.
– Тут они, никуда не делись. Когда устоишь на столбе, тогда уйдут из тебя беси, не смогут жить в душе твоей, аки в пещере огненной…
Скворцов с удивлением вглядывался в пожамканное лицо бомжа.
– Я думал, ты чухан зачумленный, а ты – рассуждаешь…
– А я не чухан.
– А кто?
В седых зарослях протаяли иконописные глаза. Шмонька даже ростом выше стал, когда объявил свистящим шепотом, от которого мурашки побежали по спине.
– Я есмь бич Божий!
Секунду длилось наваждение, потемневшая икона древнего святителя грозно глянула из серебряного оклада и тут же сгинула.
– Бич я, – жалобно забормотал Шмонька, – бичую в Бозе, ибо сказано, «последние станут первыми». А кто хуже тюремного-то чухана?
– Так вот ты кто… – прошептал Сергей, – ты юродивый…
– Ты попей еще.
Скворцов отпил треть оставшейся в миске воды.
– Теперь как себя чувствуешь? – спросил чухан.
Головокружение отступило, в глазах прояснилось, стихло жжение в «пролежнях» на спине и ягодицах, в местах прилегания к телу колючей «шубы» «стакана».
– Теперь лучше, – сказал Сергей.
– Из тюремки-то хочется выйти?
– Кто ж не хочет…
– Сказать тебе, как из тюрьмы выйти?
– Говори.
– А ты попроси. Я тебе великий секрет открою.
Сергей поколебался, ай, чем черт не шутит.
– Открой секрет, Шмонька, пожалуйста.
– Ты не меня, ты Господа проси. На колени стань, да поклонись Ему до земли. Тогда только на свободу выйдешь.
В тюрьме рад любой подсказке, любому объяснению происходящего с тобой ужаса. Поэтому Сергей не отметает с порога Шмонькины требования, какими бы безумными они ни казались, а чухан торопит-подгоняет.
– Идут уже, ставай на колени, глупый! Глупый ты от гордости. Из-за гордыни сидишь тут. Перебори гордыню, попроси юрода, авось, через меня пришлет тебе Господь благовествование.
Стал Сергей на колени, склонился перед юродивым, залепив лицо руками.
– Подскажи, Господи, как выйти мне из тюрьмы?
А Шмонька и рад, что провел сокамерника: захохотал кудлатой пастью, подпрыгнул, захлопал руками, как крыльями, и прокукарекал, кривляясь.
Петя, петя, петушок,золоченый гребешок.Клюв горит, как жаркий уголь,поищи-ка пятый угол!По сусекам посвищи,Пятый угол отыщи!Там скрывается, увы,Выход из твоей тюрьмы.Подбоченился чухан и прокричал с перевзвизгами.
«А не найдешь пятый угол, так сидеть тебе тут вечно! Анафема убийце! Анафема вору! Анафема предателю!»
От криков юродивого волосы стали дыбом, мороз прошел по коже.
– Тьфу ты, старая сволочь! – выругался Сергей.
Заклацал замок. Чухан юркнул под нары.
Дверь открылась, вошли надзиратель с санитаром, погрузили самоубийцу на носилки и вынесли из камеры.
БУДЕШЬ МОИМ КИНШОНОМ?
Лукьяновское СИЗО, камера № 547
Вечер, температура воздуха 29 градусов.
Кухарю пришла передача. В картонной коробке среди прочей еды находилась палка вяленой колбасы «Скворцово».
– Скворец, колбаска-то твоего имени! – хохотнул Кухарь.
Качан вразвалочку подошел, отмел колбасу, Кухарь вцепился в палку, Качан дернул к себе, Кухарь не отдавал, Качан взърился, начал бить шныря.
Крики и стоны избитого «достали» пахана.
– Заткните ему пасть! – рявкнул Гусь из своего угла.
Качан затолкал в рот Кухарю комок майки, заломил ему руки за спину и, гыгыкая, наслаждался его конвульсиями. У Кухаря из ноздрей выдувались кровавые пузыри.
– Он же задохнется, – Сергей сам не понял, как осмелился произнести эти слова.
– Ты! – сморщился Качан. – Сиди в своем скворечнике и не чирикай.
– Он же задохнется!
– И че? Твои проблемы? Встал!
Скворцов поднялся. В грудине его, дотоле затопленной страхом, послышалось собачье рычание. Шалава! Овчарка осталась с ним! Она была готова принять бой. «Загрызу», решил Сергей, глядя остекленевшими глазами в точку на шее врага, где пульсировала под смуглой кожей сонная артерия. Качан, казалось, услышал угрожающее рычание.
– Фу! – бешено крикнул он на Скворца. – Фу, фу, фу, блядь!
Сергей показал на хрипящего Кухаря.
– Он сдохнет, получишь довесок за убийство – оно тебе надо?
– Уж не ты ли, стукачок, ментам цинканешь?
Кухарь захрипел. Урка толчком отпустил ему руки.
Сергей выдернул кляп. Кухарь задышал взахлеб.
Качан сплюнул без слюны.
– Че-то ты раскудахтался, петя! – и с силой толкнул Сергея в грудь, так что тот шлепнулся на нары. – Ступай в курятник, там кукарекай!
В хате наступила тишина, перемежаемая всхлипами Кухаря. Донесся крик с улицы: «Наташа! 3-2-2. Наташа! Привет! У тебя пересуд назначили…» «А Леньку? Его когда?» «Стасик! Стасик! Я его мама, где Стасик?..» «Лен Виктрна-а-а, он на допросе-е-е…»
Из паханского угла раздался свист. Качан ушел туда, вернулся.
– Пошли, – сказал он Сергею.
Они пробрались между шконок, Качан отодвинул занавеску.
– Садись, – сказал Гусь, хлопая рукой рядом с собой. – Ты мне должен. Срок отдавать.
Еще в начале отсидки Сергея угораздило сыграть в стиры с Качаном на палку сырокопченной колбасы, он проиграл, а Качан перепродал долг Гусю.
– Нет у меня колбасы, – сказал Сергей.
– Есть, есть у тебя колбаска, – глумливо ухмыльнулся пахан.
– Я постараюсь, – бормочет первоход, – я отдам. Подождите еще чуть-чуть…
– Да где ж ты возьмешь? Родаков у тебя нет, за так никто не дасть…
– Я заработаю как-нибудь.
– Да как ты заработаешь, смешной ты человек. В киншоны мои пойдешь?
– Куда?
– Будешь мне женой.
– Ке-е-ем?
– А че такого? Все так живут. Че глаза вылупил? Срока большие, куда деваться. Зато никто трогать тебя не будет, а я тебя кормить-поить стану. Со мной не пропадешь.
– Нет.
– Да ты подумай дурной своей башкой! «Жены» авторитетов хорошо живут, не работают, чистые ходят, пьют, кушают хорошо. Как сыр в масле будешь у меня кататься.
– Нет!!
Изглоданный тюрьмами и зонами, татуированный с ног до головы страшный человек нежно шепчет.
– Тогда в ротик возьми и мы в расчете, тут за занавесочкой никто не увидит, один только разик, а я никому не скажу, зуб даю. – Большой палец ковыряет фиксу.
– Да вы что! – вздыбливается в испарине стыдобы Скворец. – Нет, я сказал! На такое я не подписываюсь!
– Ну, тогда кулачком поработай, подрочи мне, полпалки считай отработал.
«Поймаешь “палку” и все, конец тебе, предупреждал Меняла».
– Нет.
– Ну и дурак! Отсосать ему впадлу. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. И не смотри на меня, как на гада. Ты меня полюби, тогда и я к тебе хорошей стороной повернусь. Я же вижу, слабый ты, сломают тебя по-любому. Соглашайся, я тебе защиту дам.
– Нет.
Гусь гневно гнет голову долу.
– Нагнетаешь! Ну, ничего, и из тебя кашу сварим. Набьем и тебе черта на фуфло, – он с размаху шлепает Скворца по ляжке. – Был Сережей, станешь Леной! Не хочешь «шоколадную», сдавай кровяную колбасу.
– Какую еще кровяную?
– Кровянку. Ты мне шлемку крови должен.
Сергей никак не может уразуметь, о чем толкует этот пещерный человек.
– Зачем вам моя кровь?
– Кровянку сделаем, че не понятно. Давай, засучь рукав. Кухарь, шлемку мою тащи сюда!
Избитый шнырь, хлюпая прохудившимся носом, приносит чистую миску. Гусь лезет пальцами себе в десны, достает из-за щеки… мойку, лезвие опасной бритвы «Нева».
– Ты не ссы, – говорит он, – вскрою аккуратно. Поработай кулачком. Вену надо резать вдоль, а идиоты режут поперек, потом хрен ее поймаешь. Не дергайся!
Оцепеневший Скворец только вздрогнул, когда кончик лезвия вскрыл ему вену. Из надреза побежала струйка крови, закапала с локтя в миску.
– Лучшую кровянку в Умани делают, у меня на родине, – мечтательно вздыхает пахан. – Она такая толстая, что крошится под ножом. Ты какую любишь, с гречкой или с перловкой? Я люблю, чтоб сало было такое, знаешь, полупроваренное, белое. Я кровяночку на сковородке обжариваю, до черноты, чтоб хрустела. Кухарь, как там сало?
– Поспевает….
– Поспевает у него. Пойду проверю, что там и как. Когда вот так наберется (Гусь показывает ногтем по краю миски), позовешь.
Шленка стоит на наре, кровь извивается струйкой, частой капелью срывается с локтевой чашечки. Теперь ты понимаешь причину животного страха, который внушает пахан сокамерникам. Психически он не человек – зверь. Почему его держат здесь, а не в психушке для маньяков?
Рука онемела, голова закружилась.
Гусь вернулся.
«Ладно, хватит, сказал он, мы пока в расчете», и туго перебинтовал Скворцу ранку.
Сергей лег на шконку. Скудное питание, жара и лишения обессилили Сергея, а тут еще вынужденное донорство, да еще в таких размерах.
Миску с кровью Гусь «поставил на факела», скрутил газеты в жгуты, обернул целлофановыми пакетами и поджег. Камера наполнилась тошнотворной вонью горелого железа и кипящей крови. Когда факела прогорели, пахан довел булькающее варево до кипения на «печке» из самодельной пружины, сунул в горячее варево палец, облизнул, добавил перца, специй, нарезанного мелкими кубиками сала. Свернувшаяся кровянка напоминала томатную пасту. Гусь ложкой намазал ее на краюху хлеба и с чавканьем сжевал.
– Хочешь попробовать? – спросил он, подходя к лежащему в прострации Скворцу.
– На, куфай!
Горбушка со слоем «гематогена» повисла над лицом.
Скворцова чуть не вырвало.
– Благодарствую, я сыт.
– Конь ссыт, – проворчал Гусь. – Кушай давай, причастись…
– Доедать за кем-то – западло…
Пахан недобро усмехнулся, доел горбушку.
– Запомни, – икнул, – ты сам отказался.
Скворца тошнило, он встал, пошел к дальняку. Что-то громко щелкнуло в ушах с резким звуком – пью! – переходящим в галактический гул, вперемешку с гомоном многих голосов. В глаза потемнело, завертелось, потолок сделал оборот и заменил собой пол.
Очнувшись, Сергей нашел себя лежащим ничком на полу камеры. Болела ушибленная скула и правый висок. На голову вылили миску воды.
Он сел, потекший, улыбаясь непослушными губами.
«Угорел малость…».
Послышалось ленивое переругивание:
«Накурили. Вот парень и спекся…»
«А ниче, пусть привыкает, не пан-барон. Тут тебе не курорт!»
КАМЕРА ОБЪЯВЛЯЕТ СКВОРЦУ ОСТРАКИЗМ
Опасность в тюрьме начинаешь чуять, как собака. Достаточно косого взгляда, ухмылки, раздутых в твою сторону ноздрей. А уж если тебя сторонится вся хата, это ввергает просто в панику.
На прогулке Сергей попытался заговорить с Иловайским, но тот обошел его, как памятник.
– Юрий Соломонович, чего вы боитесь?
Иловайский снял очки, подолом рубашки протер стекла. Он делал вид, что случайно остановился возле изгоя, смотрел в другую сторону и разговаривал, едва шевеля губами.
– Я не знаю, где вы накосячили, но мне было сказано держаться от вас подальше.
Денек стоял солнечный, после камерного сумрака глаза радовались яркому свету, а легкие привольно дышали свежим осенним воздухом. По огражденному периметру крыши прохаживалась полная женщина-контролер в темно-синем кителе. Она следила, чтобы заключенные не нарушали режим, не перебрасывались через решетки записками и дачками.
– Миша вернулся с больнички, он мог рассказать, что я откачивал его вместе со Шмонькой.
– Имею интерес спросить, вы шо, дотронулись до того шмокнутого Шмоньки?
– Я пил воду из его рук.
Еврей даже перепрыгнул на месте, будто сплясал па из хава нагилы.
– Вы с ума сошли! Зачем?
– Воду отключили, я сутки простоял в «стакане», ничего не соображал. Помогите мне, Юрий Соломонович!
– Кто-нибудь видел, как вы пили?
– Только Миша. Но он никому не расскажет, я же его спас.
Иронический прищур сквозь треснутые очки.
– Вы думаете, он вам мерси скажет? Вы теперь для Миши хуже надзирателя, вы же вернули его обратно в гееном, из которого он чуть было успешно не сбежал. Ну, вот шо вы улыбаетесь, как скаженный? Вам шо, пломбы жмут в зубах? Быстро вспоминайте, кто видел, как вы пили Шмонькину воду? Дубак видел?
– Нет, он ушел за санитаром.
– Откуда же босота узнала? Тут везде глаза и уши. Ничего нельзя скрыть. Скорее всего, сам Шмонька вас и заложил. Вы не знаете чуханов. Думаете, их зря загоняют под нары? Они спецом стараются запомоить как можно больше народу. Слушайте сюда! Если будет очная ставка с этим клятым Шмонькой, отпирайтесь, говорите, что с чуханом не контачили, ничего не знаете. Ваше слово против его. Надеюсь, Мишаня не подтвердит, ему самому смерти подобно, что Шмонька его откачивал, он тоже тогда законтаченный. Этот шлема из дурдома имеет обыкновение орать что ни попадя из-под нар.
– Он частушку мне спел, «клюв горит, как жаркий уголь, поищи-ка пятый угол», это к чему?
– Это намек на петуха, шо не понятно.
– Да нет же, он твердил, что выход из тюрьмы находится именно в пятом углу.
– Серожа, не сходите с ума из-за бреда костюженого чухана. Все просто. Шмонька знал, что запомоил вас, потому и предсказал пятый угол и даже частуху петушиную исполнил вам в подарок. Ай, беда, беда, беда…
РАЗБОРНЯК
Лукьяновское СИЗО. Киев. Камера 547
Ночь
В 22–00 дали отбой.
Работал телевизор, за дубком воры играли в карты, на нарах храпели.
В паханском углу загорелся фонарик.
Темные фигуры соскользнули со шконок. Скворца рывком сдернули с нар, проволокли по продолу, прижали к стене. В глаза ударил луч света, сиплый голос сказал.
– Скворец, ты что же это? Назвался мужиком, а сам мокрушник…
– О чем вы?
– Ты, когда малолеток и баб резал, что думал – не заляпаешься?
Зрачки режет блестящий раструб отражателя. Ослепленный, ты отворачиваешься. Пекучая оплеуха возвращает твое лицо в исходное положение.
– В глаза нам смотри!
– Женщин и детей – не трогал, клянусь!
В бликах света ворочаются угрожающие рожи, кричащие рты.
– Не трогал? Не трогал?! – в самое ухо орет Качан. – А кого ты трогал, тварь?
– Никого!
– Врешь! Сколько детей убил? Отвечай! Че шифруешься, дуплись!
– Никого не убивал.
Сильнейший удар в печень – ты выблевываешь язык, падаешь на колени, получаешь удары ногами в живот, по ребрам, – «на, на, сука!» – испускаешь хрип боли вперемешку с матом: «бляа-а-а…»
– Не бейте… за что?..
Качан за волосы задирает твою голову, заглядывает в заведенные под лоб зрачки.
– Почему не сказал, что ты серийный мокрушник? Упырина, сколько на тебе трупов?
– Остынь, – одергивает его пахан, – тут не ментовской беспредел, а правилка по понятиям. Сейчас сделаем предъяву, пусть ответит.
Гусь садится во главе стола. Татуированный торс его облачен в белую майку-алкоголичку.
– Вот газета, видишь? – говорит он Скворцу. – Тут статья про тебя. Ты, когда прописывался, что сказал? Что ты мужик. А ты не мужик. Ты мокрушник. Резал малолеток, женщин насиловал и убивал. Знаешь, что с такими делают?
Качан врывается в разговор.
– Сначала мы тебя замесим всей хатой, переломаем всего, потом отпидорасим и загоним под шконку. Там ты будешь молиться, чтобы сдохнуть побыстрее, но никто тебе не поможет, потому что все будут тебя трахать и п„.здить беспощадно.
– Мытник, делай предъяву, – Гусь указывает на место рядом с собой.
Таможенник в синей прокурорской тенниске садится справа от пахана.
Вдоль маленького стола уместились Рубленый, Зира, Кухарь и Меняла. Остальные либо стоят, либо свисают со шконок. Гусь передает фонарик Мытнику, тот разворачивает на столе газету. Сурово пружиня ноздрями над шевченковскими усами, «прокурор» читает.