На всемирном поприще. Петербург – Париж – Милан
- -
- 100%
- +
Калачев обладал комнатою, где пять-шесть человек близких знакомых могли собираться для вечерних занятий или поговорить о сильно всех волновавших тогда ожиданиях, надеждах и событиях. Он мог доставать журналы и книги. Его знание иностранных языков навело его на мысль устроить литературные вечера, на которых читались и обсуждались переводы и извлечения заграницею появлявшихся брошюр и книг по разным жгучим вопросам. Таким образом Калачев слыл за коновода, хотя в действительности, обладая большою отзывчивостью, он значительно меньше многих своих друзей был одарен предприимчивостью и самодеятельностью мысли.
То было время, когда диапазон во всей России настроился выше среднего уровня, когда всякий порядочный человек на Руси, засыпая вечером, как будто назавтра чего-то ждал, а утром просыпался как к светлому празднику… Рутинные шероховатости и суровости жизни, к которым в обычное время всякий привык, от которых он только морщится, – тут с особенною назойливостью стали каждому лезть в глаза, коробить всех своею вопиющею несообразностью с поголовным одушевлением и ожиданием… В студенческом быту готовился довольно знаменательный перелом. В ожидании его, заветная грань между licet и nonlicet[66] стушевалась, колебалась каждый день, передвигаясь то вправо, то влево, так что и сами блюстители ее не всегда с достоверностью знали, где именно она находится в данный момент… Отсюда бесконечные истории. За одну из них Калачев был исключен в самом начале второго курса, без возможности продолжать занятия в другом высшем учебном заведении.
Обстоятельство это как громом поразило семью, возлагавшую блестящие упованья на ум, прилежание и доброе сердце Степочки. Сердились, охали; но как нужно же было что-нибудь предпринять, то и порешили, что, видно, сама судьба велит ему сделаться вольным художником: благо он с детства ощущал к рисованию прирожденную страсть и дивил учителей быстрыми своими успехами.
И вот, Степочка в Риме; но и здесь он нашел нечто очень сродное тому, что помешало ему мирно кончить курс в аудиториях N-ского университета. Только здесь оно являлось более определенным, приуроченным к живым именам и к очень немногим одушевляющим, общепонятным формулам. В академии, в траттории, в домах, только об одном и говорили. Одно слово и одно имя были на всех устах: – «возрождение»[67] и «Гарибальди».
Не только новые товарищи Степана Васильевича, но и сторожа, натурщики, и отчасти даже профессора, наперерыв стремились в Сицилию. Многих хватали, и они надолго исчезали потом в ужасных казематах замка Сант-Анджело. Даже отставной папский драгун, Беппо Чичьо, которого выразительное лицо рисовали, живописали и ваяли целые поколения художников, – ощутил в один прекрасный день непреодолимое желание убедиться воочию, что за чудеса творятся в неаполитанских краях и что за богатырь проявился там Дон Лубардо[68]?
В сообществе этого-то Беппо Чичьо и очутился Степан Васильевич в Палермо… Их направили в большой и светлый манеж, где молодой черноусый полковник, в красной рубахе и в маленькой черной войлочной шляпе набекрень, муштровал взвод любителей-кавалеристов, вызывавших его досаду своим слишком поверхностным знакомством с трудным искусством верховой езды.
– Вот еще какого вам молодца привел, – рекомендовал Беппо Чичьо нашего соотечественника, – è russo… di Moscovia[69], – добавил он, заметив, что первое его выражение может быть принято за намек на рыжеватые волоса и усики Калачева[70].
– В свободе все нации – сестры между собою, – учтиво заметил полковник.
Вечером этого дня, прибрав и выхолив своего коня, Степан Васильевич сладко заснул на своей койке, в казарме, где помещался только что сформированный эскадрон конных егерей Diavoli Rossi[71]; заснул сильно утомленный, но с сознанием, что он пристроился к великому историческому делу, что и он стал, наконец, чуть заметным, но не лишним винтом в том таинственном и чудовищно сложном механизме, который перемалывает судьбы человечества в какую-то провиденциальную муку будущего.
Воспоминание о короткой, блестящей кампании Обеих Сицилий[72] навсегда запечатлелось в восприимчивом мозгу Калачева, как память о радостном, изящном и торжественном празднике. Задетый шальною пулею в стычке при Реджио[73], он должен был провести недели две в семье пожилого крестьянина горной калабрийской деревушки, который неожиданно оказался православным[74], так как происходил от греческих поселенцев, давно уже забывших свою родину и променявших свой язык на гортанную калабрийскую речь. Калачев был принят здесь как герой в рыцарских романах; его чуть-что не носили на руках. Когда, совершенно оправившись, он садился в дилижанс, направляясь к Неаполю, начальник местной национальной гвардии напутствовал его краткою, но витиеватою речью, в которой слова Libertà, Patria, Fratellanza dei Popoli[75], сыпались как из мешка и в которой сам оратор начинал уже безнадежно путаться, когда трубачи заиграли гарибальдийский марш:
Разверзлись могилы, воскресли герои,В борьбе за свободу сложившие жизнь…Старик-хозяин картинно-драматически благословил юношу на новые подвиги. Пятнадцатилетняя дочь его, Чезира, стройная и дикая как горная коза, тут же обняла его всенародно на площади, трижды поцеловала и, с улыбкою сквозь слезы, дрожащим, ласкающим голосом, шепнула только ему одному слышное:
– Beh! Perchè non rimani con noi (Ах! Зачем ты не остаешься с нами!)
…А затем знойное allegro furioso[76] стоянки под Неаполем. Каждодневные овации и демонстрации, с знаменами, с цветами и народными гимнами, которые пелись с инстинктивною гармонией сотнями стройных, страстных мужских и женских голосов. Это казалось голосом целого народа, восторженно пробуждающегося к новой жизни, к свободе.
Калачева тешили даже будничные подробности его службы: ночные разъезды под безоблачным сентябрьским небом, искрившимся целыми мириадами звезд; захватывающие дух засады, когда он лежит на брюхе под деревом близь дороги, а по ней, как привидения, тянутся попарно длинною вереницею неприятельские уланы в белых как саван плащах. А в заключение, удачная, смелая до смешного кавалерийская атака, которою польский генерал Мильбиц[77] кстати прекратил самую кровопролитную и суровую изо всех гарибальдийских битв, 1-го октября, при Вольтурно…
Вечер… В небе обычная фантасмагория: солнце не успело еще спрятаться за синею линиею холмов, а серебряный полурог месяца уже засверкал мягким, ласкающим светом… А на земле что-то совсем необычное: всюду густые клубы белесоватого дыма, окутывающие живописные группы апельсинных и миндальных дерев. На помятых кукурузных полях валяются трупы; живописные фермы горят, и никто не думает их тушить. Массы людей копошатся в быстро густеющей мгле… Ухо напряженно слышит тишину, наступившую внезапно после двенадцатичасовой пушечной пальбы…
Степан Васильевич или, как его называют теперь: Stefano il Russo, несется в ухарской скачке, сам не узнавая себя. В горле пересохло от жажды и копоти… Он видит подле себя запыленную фигуру Беппо Чичьо на взмыленной чалой лошади, покрытой клочками белой пены. Но это не тот Беппо Чичьо, с которым они так часто болтали и которого он столько раз рисовал. Это угловатое, загорелое лицо с седою эспаньолкою, с черным глазом, дико сверкающим из-под нависшей брови, – всё это хорошо знакомо Степану Васильевичу, но знакомо как будто не из жизни, а из прочитанного давно и очаровавшего его в отрочестве романа Вальтер Скотта… Но сообразить что бы то ни было некогда. Дух замирает от скачки. Впереди волнуется нестройная масса, алеют красные штаны, щетинятся штыки, трещат беспорядочные выстрелы… И над всем разносится дружный, страстный клич:
– Viva Garibaldi e la libertà![78]
И сам он бессознательно повторяет эти слова и восторженно машет саблею…
VII
Когда этот шумный и торжественный праздник прошел, Степан Васильевич был как будто удивлен, почувствовав себя снова охваченным пресною канителью ни к чему не приуроченной жизни. Он стал было усердно работать, чтобы наверстать потерянное время, но скоро убедился, что или судьба не создала его художником, или же время наше не таково, чтобы живой человек мог пробиваться всю свою жизнь одними только картинами.
Вскоре вспыхнувшее восстание в Черногории[79], казалось, указывало ему исход. Со своими скудными денежными средствами он не без труда добрался до Цетинье, где встретил самый радушный прием. Старый Марко, дядя князя, хорошо говоривший по-русски, принял его под нарочитое свое покровительство. Драться его черногорцы, однако же, не пустили, говоря, что их война не чета итальянской.
– Не турчин, не пули страшны, – утешал его Марко, – с голоду, с жажды помрешь. Сколько дней не едал?
И когда Калачев, конфузясь, признался, что ему и двух дней порядком поголодать не случалось, старик снисходительно потрепал его по плечу; но на все его просьбы пустить его в горы отвечал решительным отказом.
Степан Васильевич написал плащаницу для церкви и портрет княгини Дарьи; объездил для князя арабского жеребчика и, отплатив таким образом за гостеприимство, возвратился домой, куда его вызывало письмо матери, извещавшее о тяжелой болезни отца.
Был он учителем, работал на заводе, – сначала просто слесарем, а потом, присмотревшись к делу, сделался управляющим; затем направился он в Петербург, где промытарствовал месяца два или три. А затем, пока еще позволяли накопленные на заводе средства, переплыл океан и очутился в Америке.
В Нью-Йорке он, почти не искавши, пристроился на заводе, который, однако, скоро обанкротился, благодаря наступившему кризису. Наш турист двинулся далее к западу. Трудовая жизнь с заботою о насущном хлебе мало оставляла времени для сомнений и размышлений. К тому же, его сильно интересовала эта страна, полная черноземных сил, но совсем не таких, как знакомые ему курские и тамбовские. Почти отвыкая слышать русскую речь, наш турист больше чем когда-нибудь душою жил в России. В самые трудные минуты его ободряла мысль, что это только временный искус, что здесь он научится практическому делу, разгадает роковую загадку… С этою надеждою он легко выносил и нужду, с которою близко спознался здесь не раз: приходилось с киркою работать в снегу, или ворочать вагоны целый день за кусок насущного хлеба… Случайная встреча с бывшим управляющим обанкротившегося завода доставила ему место разведчика при железной дороге, проводившейся через Техас.
Трудовая жизнь в степи, с короткими передышками в живописных городах с англо-мексиканскою физиономиею, пришлась ему по душе и прельщала его новизною. В то время как товарищи его вели отчаянные спекуляции, скупая на остатки своего небольшого жалованья участки придорожных земель, Степан Васильевич, довольный судьбою, работал с увлечением, а в свободное время рисовал окружавшие его дико-поэтические сцены, и, наконец, женился на миловидной бесприданнице, с которою познакомился во время зимовки в San Lucas.
Женатому жизнь в степи была уже не подстать, и Калачев охотно променял свое инженерное звание на представившееся место машинного рисовальщика в Нью-Йорке. Только здесь, очутившись в многолюдном городе, Степан Васильевич снова вспомнил, что на свои скитания в Америке он смотрел не как на пристань, а только как на выучку… Его стало тянуть назад, по ту сторону Атлантики: если не непременно в Россию, то, по крайней мере, поближе, куда долетают хоть отдаленные веянья родных краев…
Случайно выставленные им несколько акварелей из жизни в Техасе имели среди нью-йоркских любителей неожиданный успех. Они принесли нашему странствующему рыцарю личной независимости такой куш, о котором он даже не мечтал. Это дало возможность привести в исполнение заветную мечту о возвращении в Европу, тем более, что фирма, для которой он работал, предложила ему место ее корреспондента на время выставки.
В Париже, как и в Нью-Йорке, техасские акварели обратили на себя внимание, не столько искусством исполнения, сколько верностью чувства и поэтическим пониманием красот этой свое образной жизни…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
«Записки гарибальдийца» (СПб.: Алетейя, 2016, 188 с.); «Последний венецианский дож. Итальянское Движение в лицах» (СПб.: Алетейя, 2017, 332 с.); «Неаполь и Тоскана. Физиономии итальянских земель» (СПб.: Алетейя, 2018, 354 с.). По предложению автора этих строк корешки трех томов были окрашены в цвета итальянского национального флага.
2
Мечников Л.И. Очерки французской литературы от Просвещения до натурализма. Сост. Р. Ризалити, науч. ред. М.Г. Талалай. М.: Индрик, 2020. 400 с.
3
Из переписки Герцена с О.Р. Скарятиной / публ. Н.П. Анциферова // Литературное наследство. Т. 63, № 3. М.: изд. АН СССР, 1956. С. 93–103.
4
Сосницкая М. Блеск и нищета российского гарибальдийца: к 170-летию рождения и 120-летию смерти // Интернет-издание «Русский журнал»; http://www.russ.ru/pole/Blesk-i-nischeta-rossijskogo-garibal-dijca (дата обращ. 14.7.2021).
5
Цит. по: Гончаров И. А. Полное собрание сочинений, в 20-ти тт. Т. 10. СПб.: Наука, 2014. С. 84–86.
6
Там же. С. 75.
7
Недавно географ В. И. Евдокимов, образцово переиздавший трактат Мечникова «Цивилизация и великие исторические реки» (М.: Айрис-Пресс, 2013), высказал решительное суждение о том, что повестью Мечникова «Смелый шаг» вдохновлялся Лев Толстой при сочинении своей «Анны Каренина» («Прообраз треугольника из “Анны Карениной”» // Наш современник, № 9, 2018»). В качестве основного аргумента были выдвинуты «очевидные и многочисленные параллели» любовных треугольников. Однако сам Толстой, никогда в своей жизни не упомянувший Бранди-Мечникова и его повесть, говорил о влиянии на него незавершенного отрывка Пушкина «Гости съезжались на дачу», которым он был потрясен, тут же сев писать новый роман. Нельзя исключить и другие литературные влияния. Скорей всего, как это бывает в большой литературе, у треугольника в «Анне Каренине» было несколько прообразов, в том числе, из реальной жизни: толстоведы, давно занимавшиеся этой проблемой, указывают, к примеру, на соединение у главной героини внешности Марии Гартунг с трагическими историями любви Анны Пироговой, М. М. Сухотиной, С. А. Миллер-Бахметевой и несколькими иными знакомыми романиста.
8
См. Варварцев Н.Н. Лев Мечников и Италия // Мечников. Неаполь и Тоскана… цит. С. 17–18.
9
Охтинский (ранее Охтенский) пороховой завод – старейшее предприятие Петербурга по производству порохов и взрывчатых веществ, возникшее в 1715 г. Ныне, с названием Охтинский химический завод, также научная и экспериментальная база в области взрывчатых веществ и ракетостроения. Здесь и далее – прим. М. Г. Талалая.
10
Берейтор, иначе берейтер (нем. Bereiter) – учитель, обучающий верховой езде. На Галерной улице (в 1918–1991 гг. – Красная ул.) действовал известный Конногвардейский манеж, построенный Джакомо Кваренги в 1804–1807 гг.
11
Популярная французская газета, выходившая с 1789 по 1944 г., несколько раз меняя свое название.
12
Джузеппе Мадзини (1805–1872) – радикальный вождь итальянского патриотического движения.
13
Декларация прав человека (фр.).
14
Дурной тон (фр.).
15
Французская премия за добродетель (prix de vertu), а также за сочинения на пользу нравственности, учрежденная в 1784 г. филантропом бароном Антуаном Оже Монтионом (1733–1820).
16
«La religion naturelle» («Естественная религия», 1856) – философский трактат Жюля Симона (1814–1896).
17
Жюль Мишле (1798–1874) – историк, публицист, представитель романтической историографии,
18
Ср. строфу из «Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя до половины / Я очутился в сумрачном лесу…» (Ч. 1. Ад. Песнь первая; пер. М. Л. Лозинского).
19
Латинизм: потомство.
20
Вопрос чести (фр).
21
Главный полковой барабанщик, обычно высокого роста.
22
Колодец (диалект.).
23
Герои комедий Н. И. Хмельницкого «Говорун» (1817) и А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1825).
24
Семен Николаевич Смарагдов (1805–1871) – историк, педагог, автор популярных учебников по истории.
25
Русский учитель (фр).
26
Это безбожник, мадам! И он ничего не скрывает от ребенка! (фр.)
27
Эпоха, названная по вольнолюбивому поэту Александру Ивановичу Полежаеву (1804–1838).
28
Рассказ И.С. Тургенева из цикла «Записки охотника» (первое отдельное издание: 1852 г.).
29
Джозеф Ланкастер (1778–1838) – английский педагог, новатор народного образования.
30
Здесь: неприятный оборот, подвох.
31
Нечто темное, трудно понимаемое (лат.).
32
«У нее есть алмазы и жемчуг и всё, что люди желают» (нем.) – слегка измененная цитата из стихотворения Генриха Гейне «Du hast Diamanten und Perlen» (1823/24).
33
Принципы (фр.).
34
Арман Барбес (1809–1870); Гракх Бабёф (1760–1797) – французские революционеры.
35
«Рауль – Синяя борода» – коварный муж, выведенный в сказке Шарля Перро.
36
Героини пьес Шекспира «Гамлет» и «Как вам это понравится».
37
Как полагает В. И. Евдокимов, под именем Ситичкина выведен художник Николай Николаевич Ге (1831–1894); см. https://denliteraturi.ru/article/5106 (дата обращения: 17.9.2021).
38
По одноименной повести А. Дюма (1833).
39
В этом пассаже можно усмотреть автобиографический мотив: автор действительно уехал в Италию, намереваясь стать там художником; именно в Италии, во Флоренции и был сделан смелый шаг его будущей жены, порвавшей с мужем.
40
Автор намерен рассказать в свое время читателям правдивую историю бедного художника Макарова [неустановленная персона. – М.Т.], из мещан. – Прим. автора.
41
Ставка (фр.).
42
Район «красных фонарей»; по улице Нотр-Дам-де-Лорет в XIX в. женщин легкого поведения называли лоретками (rue Breda позднее переименована в rue Henry Monnier).
43
Галлицизм: кабак.
44
Школа изящных искусств (фр.).
45
Анри Мюрже (1822–1861) – французский литератор, бытописатель парижской богемы.
46
Неустановленный персонаж; его нельзя отождествить с примитивистом Анри Руссо (1844–1910), который обосновался в Париже и стал известен уже после выхода повести Льва Мечникова.
47
«Единство – Свобода – Джузеппе Гарибальди» (ит.).
48
Росток лилии (нем.), Розовый сад (нем.), Быстрый (фр.).
49
По обязанности (лат).
50
«Хорошенькая Eulalie» (Элали) – здесь она из региона Овернь – фигурирует также и в повести Мечникова «Смелый шаг» (нельзя исключить и некий автобиографический мотив).
51
В пáру (фр.).
52
Абсолютно, совершенно (фр.).
53
«Ниниш» и «Жена папаши» – популярные оперетты Флоримона Эрве.
54
Коктейль (фр.).
55
«Извольте»; «прошу вас» (фр.).
56
Леон Мишель Гамбетта (1838–1882) – видный французский политик.
57
Эмиль Перейр (1800–1875) и Исаак Перейр (1806–1880) – известные в ту эпоху предприниматели.
58
Галлицизм: должностное лицо военного ведомства, производящее «рёмонт» (обновление) конского строя для войск.
59
Ильинская ярмарка проходила (с 1852 г.) в Полтаве, Коренная – в Курске.
60
Самый живописный и идеальный представитель маленькой колонии настоящих русских бояр в Париже (фр.).
61
«а ля Ролла» – как у итальянского виртуоза Алессандро Ролла (1757–1841).
62
Пригород Парижа.
63
Здесь: толстушка (фр.).
64
Карточный термин; здесь: с самого начала, с первого шага, сразу же.
65
В русском фольклоре – фантастические места.
66
Аллюзия на латинскую крылатую фразу «Quod licet Jovi, non licet bovi» – «Что позволено Юпитеру, не позволено быку».
67
Перевод ит. термина Risorgimento – Рисорджименто, которым обозначают патриотическое движение за объединение Италии.
68
Искаж. от Гарибальди.
69
«Русский… из Московии» (ит.).
70
«Russo» могло было быть воспринято как «rosso» – «рыжий».
71
«Красные дьяволы» (ит.) – прозвание конных егерей из Палермо, которых автор также упоминает в своей книге «Записки гарибальдийца».
72
Имеется в виду т. н. экспедиция «Тысячи» – гарибальдийский поход 1860 г., в результате которого упраздненное Королевство Обеих Сицилий стало частью объединенного Итальянского королевства под эгидой Савойской династии.
73
Совр. транслитерация: Реджо (полное назв. Реджо-ди-Калабрия) – город на материковом берегу Мессинского пролива.
74
Православных потомков греческих (и албанских) переселенцев к тому времени в Калабрии не было, они все были подчинены Католической Церкви в качестве католиков византийского обряда (греко-католиков, «униатов»), при ряде уступок: сохранен греческий литургический язык и восточные облачения, устроена особая епархия и пр. При этом многие, в самом деле, несмотря на свою принадлежность к Католической Церкви, считали себя православными.
75
Свобода, Родина, Братство народов (ит.).
76
Быстро, неистово, яростно (муз.).
77
Александр Исеншмид граф де Мильбиц, иначе Мильбитц (1800–1883). Автор говорит о нем и при описании битвы на Вольтурно (1860 г.) в «Записках гарибальдийца», а также в романе «Гарибальдийцы» – см. прим. # в данном издании.
78
Да здравствует Гарибальди и свобода! (ит.)
79
В январе 1861 г. в Герцоговине вспыхнуло антитурецкое восстание, поддержанное в Черногории. Иван Прянишников, прототип Калачева, в самом деле тогда отправился в Черногорию, но вскоре вернулся в Италию.