Гостинодворцы. Купеческая семейная сага

– Я? Я ничего, папаша, – ответила та, нюхая сирень.

– Сичас к нам Аршиновы приедут.

– Я это уже от мамаши слышала.

– Так ты того, будь с ними поласковее, – проговорил мягко Алеев, критически оглядывая дочь с ног до головы.

– Я со всеми, кажется, любезна.

– Аршиновы – не все… Слышишь?

– Слышу.

– И помни это…

– Буду помнить, папаша…

– Спасибо. Почем знать, вдруг понравишься Ивану Афанасьичу… жених завидный…

Липа молчала. Алеев, прождав напрасно ответа, почувствовал некоторого рода неловкость. Он чувствовал, что ответа не будет, а продолжать разговор на эту тему – то же самое, что вопиять в пустыне. Алеев снял картуз, вытер платком лоб и посмотрел на небо.

– Кажется, дождя нонче не будет? – полувопросительно обратился он к дочери, усердно нюхавшей ветку сирени.

– Кажется.

– Однако я пойду… вдруг приедут, а я не встречу, нехорошо… да и тебе бы не мешало встретить…

– Зачем? Я останусь здесь, папаша.

– Ну, ну, – сделал уступку тот, хотя внутренне и возмущаясь противоречием дочери. – Самовар чтоб был готов…

– Вы домой идете, скажите мамаше! – повернулась та и медленными шагами направилась к беседке.

Алеев посмотрел вслед дочери, нахмурив брови, и быстро зашагал к калитке, выходившей из сада на двор.

У калитки уже стояли Аршиновы, Афанасий Иванович с сыном Иваном, и разговаривали с хозяйкой, просившей жестами пожаловать гостей в сад.

– A-а, гости дорогие! – бросился Алеев к ним, снимая на ходу картуз и раскланиваясь. – Милости просим сюда, на вольный воздух…

Аршиновы вошли в сад и поздоровались с Алеевым.

– Жена, самовар! – крикнул хозяин, держа в обеих руках протянутую стариком Аршиновым руку. – Очень, очень обязан вашим посещением, Афанасий Иваныч, душевно рад!

– Спасибо за ласку! – проговорил Аршинов, держа на отлет шляпу. – А ну-ка, показывай свои владения…

Гости, в сопровождении хозяина, пошли по дорожкам. Иван, прилизанный и припомаженный, шел сзади стариков и рассеянно посматривал на затейливо разбитые клумбы и круглые, как шапки, кусты сирени и жасмина.

Ему было не по себе, майский воздух, запах сирени тянули его за город, туда, в Марьину Рощу, где в одном из домиков жила черноокая цыганка Паша, с которой он свел дружбу в период кутежей и загулов. Маленькая, сухопарая, увертливая, как змея, смуглянка рисовалась его воображению и манила к себе в маленький садик с разросшимися кустами бузины, в этот укромный и далекий от родительских взоров приют, в котором он проводил дни и ночи, прожигая и жизнь, и отцовские деньги. Зачем он сюда приехал? И что он тут будет делать? Говорить с купеческою дочкой, в которую влюбился его брат? И приятного мало, да и говорить не о чем.

Иван посмотрел со злостью на жирную отцовскую шею, красными складками спускавшуюся за воротник манишки, и вздохнул.

«И на кой шут меня женят, спрашивается? – чуть не вслух подумал он, шагая за стариками. – Ну женюсь я, а потом? Все равно к Пашке уеду… нонче же уеду, не могу… тянет…»

Иван незаметно свернул с дорожки и пошел по траве.

– Иван! – окликнул его Афанасий Иваныч.

Иван вздрогнул, пришел в себя и, испуганно смотря на родителя, бросился к беседке, к которой подходили старики. Из беседки вышла Липа и молча поклонилась Аршинову.

– Моя дочь! – представил Алеев Липу, победоносно улыбаясь. – Прошу любить да жаловать!

– Очень приятно-с! – осклабился Афанасий Иванович, с видом знатока окидывая фигуру Липы быстрым взглядом. – Нас полюбите, барышня… а это мой сын Иван… рекомендую.

Липа поклонилась Ивану и попросила гостей в беседку.

Она была бледна, но спокойна. Взглянув мельком на Ивана, растерянно следившего за всеми движениями отца и старавшегося подражать ему, она улыбнулась презрительно и села за стол.

Явилась и Анна Ивановна, запыхавшаяся от суеты, а следом за ней и самовар, принесенный курчавым кучером с серьгой в ухе.

Разговор, как это часто бывает с лицами, мало знакомыми друг с другом, вначале не клеился. Липа молча разливала чай, Анна Ивановна подвигала гостям варенья и пастилы, а Алеев не сводил глаз с Аршинова, предупреждая малейшее его желание. На выручку подоспел Александр. Разговор мало-помалу сделался общим. Говорили все, кроме Ивана, отвечавшего односложным «да» и «нет».

Он смотрел исподлобья на Липу и мысленно сравнивал ее со своею мучительницей, смуглянкой Пашей.

«Куда ей… далеко до Пашки!» – решил он, залпом выпивая остывший стакан чаю.

Александр спросил у старика Аршинова про Сергея.

– На фабрику послал, – ответил тот и тотчас же обратился к Липе с вопросом: – Чай, надоел он вам своими глупостями?

– Какими глупостями? – вспыхнула та.

– Так, вообще… недалек он у меня, все книжками бредит…

– Вы находите, что это худо?

– Пустые люди только, барышня, этими глупостями занимаются…

– Книжка – далеко не глупость! – резко проговорила Липа. – Говорить так о книжках могут только люди ограниченные.

Алеев откинулся на спинку стула, Анна Ивановна помертвела.

– Вот как-с! – с удивлением пробормотал Аршинов. – Не знал-с я этого, извините-с.

«Ах, шут возьми, – подумал он, чувствуя, как у него вдруг вспотела лысина, – девчонка-то тоже, видно, ученая».

– Извинять мне вас не в чем… Прежде чем судить…

– Липа! – возвысил голос отец, сверкнув глазами и вместе с тем сладко улыбаясь. – Ты бы лучше, заместо разговоров, прошлась бы с Иваном Афанасьичем и сад ему показала.

Липа молча встала и вопросительно посмотрела на Ивана.

Иван весь съежился, словно собирался чихнуть, и торопливо поднялся со стула.

Иван и Липа вышли из беседки. Александр поднялся было тоже, чтобы следовать за молодыми людьми, но тотчас же и сел под молниеносным взглядом отца.

Старик Алеев, рассыпаясь в извинениях за выходку дочери, налил рюмки.

– Это ничего, Спиридоныч, – ухмыльнувшись в бороду, остановил рассыпавшегося хозяина Аршинов, – молода, жизни не видала… попадет в руки к настоящему мужу, весь дух выветрит.

– Да уж это конечно, муж – первое дело… Прошу покорнейше осчастливить.

Старики чокнулись.

Иван и Липа между тем молча шли по дорожке. Иван шел несколько сзади Липы и, посматривая на пышную косу девушки, покашливал слегка, не зная, с чего начать разговор.

– Я слышала, – прервала молчание Липа, – у вас очень большой сад?

– Да-с, большой, даже весьма большой, пруд есть, караси-с…

– Как жаль, что у нас нет пруда!

– Вы, значит, любите карасей?

– Нет, я люблю воду.

– Для купанья это действительно приятно. У нас теплица тоже есть, для цветов. Вы любите цветы?

– Очень.

– У нас их пропасть. Папаша любит, чтоб в саду дух хороший был.

– То есть запах?

– Да-с. Мамаша тоже любит это…

– Я слышала от Сергея Афанасьича, что ваша мать – превосходная женщина.

– Ничего-с, родительница хорошая.

– Сергей Афанасьич просто молится на нее.

– Врет все.

– Как врет?

– Разумеется, врет. Мамаша – не икона, чтоб на нее молиться, а во-вторых, он и в церковь-то редко ходит. Какой уж он молельщик!

Липа закусила губу, чтоб не расхохотаться.

– Вы меня не так поняли, Иван Афанасьич. Я хотела сказать, что ваш брат обожает вашу матушку.

– Наша обязанность такая, чтоб любить и уважать родителей.

– Не хотите ли присесть? – предложила Липа, садясь на лавочку.

– Благодарю вас. Можно. Сергей вам, кажется, часто надоедал своими визитами?

– Мы всегда ему были рады.

– Значит, вы книжки тоже любите читать?

– Люблю. А вы?

– Когда мне читать, помилуйте… Это человеку, который ничего не делает, можно этими пустяками заниматься.

– Сергей Афанасьич читает же, и много читает, значит, находит же он для этого свободное время.

– У него часть другая. Он у нас конторским делом занимается.

– А у вас какая же часть? – насмешливо посмотрела Липа на собеседника.

– У меня – торговая-с. Разве одно дело в голове? Не до книг-с. Газеты и то иной раз некогда прочитать, ей-ей! Вы не верите?

– Не верю. Если б была охота, всегда нашли бы время.

– Охоты особенной не чувствую. Не привык как-то, да и в школе еще книжки-то надоели; бывало, зубришь, зубришь, а тебе все кол да кол от учителя, а от родителя таска. Как возьмешь книжку, так школу и вспомнишь… иногда, знаете, и прочтешь, если что интересное.

– А театр вы любите?

– Между прочим, отчего же… цирк, по-моему, гораздо любопытнее… А вы цыганское пенье любите?

– Я никогда не слыхала, как поют цыгане.

– Неужели? – встрепенулся Иван. – Ну, вот погодите, бог даст… – Иван закашлялся и тотчас же поправился. – Услышите где-нибудь… Помилуйте, как же это не слыхать цыган?

– Как видите, не слыхала, – улыбнулась Липа.

– Душу всю отдать за пенье можно-с! – заволновался Иван, ерзая по скамейке.

– Вот как!

– Да-с. Чувства у них, сердца много-с. Запоет иная цыганка солой романс, ошалеть можно.

– Что же особенного в их пении?

– Рассказать это трудно, Олимпиада Сергеевна, надо самому послушать. За сердце хватает и всю душу наизнанку выворачивает. Я знаю одну цыганку, то есть слыхал ее, голос – бархат, контральта, можно сказать, у ней такая, что другой во всей Европе не найдешь, запоет она «зацелуй меня до смерти», так сам чувствуешь, как умираешь, заслушаешься, все на свете позабудешь, просто в тунбу какую-то обращаешься! Бей тебя в это время, режь – на все плевать!

– Однако вы отчаянный цыганоман, – насмешливо улыбнулась Липа.

– Люблю-с.

– И часто вы слушаете их пение?

– Редко-с, – вздохнул искренно Иван, – папаша у меня на этот счет строг, воли не дает, вот, бог даст, женюсь, так посвободней будет.

Липа встала.

– А Сергей Афанасьич любит цыганское пение?

– Где ему, дураку, разве он может понимать цыган?

– Разве? – поддразнила Липочка.

– Натура у него совсем другая-с. Чтоб понимать цыганское пение, нужно натуру широкую иметь, а у него никакой, по-моему, натуры нет. Болтать умеет, а натуры нет-с. Олимпиада Сергеевна, если вы желаете, я могу устроить…

– Что устроить?

– Цыганский концерт-с… попрошу папашу, он и пригласит хор. Когда прикажете?

– Благодарю вас, у меня, должно быть, тоже никакой натуры нет: никакого желания нет их слушать.

– Напрасно-с… очень даже напрасно-с.

Липа повернулась к беседке.

– А вон и молодежь наша идет! – крикнул Аршинов. – Иван, ну что, как их сад против нашего?

– Меньше, папаша, но хорош-с.

– Нравится тебе, а?

– Очень, папаша.

– Милости просим, барышня, к нам, наш сад посмотреть… Хе-хе-хе!..

Липа поклонилась и села за стол.

У Аршинова от выпитой мадеры заиграли на лице розовые пятна. Он, видимо, находился в отличном расположении духа и подмигивал Алееву, покачивая головой на Липу и Ивана.

Александр грустно посмотрел на сестру и вышел из беседки.

Липа равнодушно помешивала ложкой чай и думала о Сергее.

«Что будет? Что будет?» – мучительно задавала она себе вопрос и вздрогнула от хохота отцов, раскатом несшегося по саду.

– Так, так, Спиридоныч, а? – говорил Аршинов, вставая.

– Да уж не перетакивать стать, Афанасий Иваныч, – ответил тот.

– Ну, давай поцелуемся!

Старики обнялись троекратно и стали прощаться.

– Ну, барышня, прощай! – ласково похлопывая по руке Липы, ухмылялся Аршинов. – Востер у тебя язычок, ох востер, ну да бог с тобой: я добрый, не сочту за вину. Что ж в гости опять не зовешь, аль не любы, а?

– Проси, Липа, – толкнула в бок дочери Анна Ивановна.

– Милости просим, очень рады вас видеть, – проговорила та автоматично.

– Рада будешь… Ой, так ли, барышня?

– Я всегда рада хорошим людям.

– Умница. Дай я тебя поцелую за умное слово. Спиридоныч, дозволяешь?

– За честь должна считать, что обращают на нее внимание, – ответил тот, подпихивая окаменевшую Липу к Аршинову.

Липа зажмурила глаза. Ее обдал теплый винный запах, и затем она почувствовала, как к ее правой щеке прикоснулись влажные губы и жесткие усы.

Она отшатнулась, вышла из беседки и быстро пошла домой.

– Липа! Липа! – кричал ей отец. – Постой!

Липа побежала, словно за ней гналась целая свора разъяренных собак. Задыхаясь, вбежала она в свою комнату и, бросившись в постель, зарыдала, как ребенок.

– Продана… продана, – шептала она сквозь рыдания, – все кончено… все!

– Бедная моя! Дорогая Липочка!..

Липа подняла голову. У постели, наклонясь над ней, стоял Александр и с состраданием смотрел на сестру.

Аршиновы в это время катили домой.

Иван, сидя боком в пролетке, глядел безучастно на вереницу встречных и пеших, и проезжих.

Липа, Алеевы и вообще вся процедура «смотрин» у него вылетела из головы тотчас же, как только они выехали из ворот алеевского дома.

В его голову гвоздем засела смуглянка, которую он не видал больше недели. Если б не отец, с которым ему поневоле пришлось возвращаться домой, он давным-давно уже катил бы в тихий приют возле Марьиной Рощи.

«Как только улягутся старики, так я сейчас и шаркну туда, – решил он, радостно улыбаясь. – Чай, соскучилось по мне фараоново племя. Эх, Пашка, Пашка! Вельзевул ты в юбке, проклятая!»

Иван так скрипнул при этом зубами, что задумавшийся Афанасий Иванович поднял голову и посмотрел на сына.

– Ты что говоришь, Иван? – спросил он.

– Я-с? Ничего, папаша, я, кажется, молчал-с.

– Ну, как тебе невеста? А? По сердцу, что ли?

– Как вам, папаша, так и мне, – уклонился тот от прямого ответа.

– Не я жениться на ней стану, чай.

– Как вам-с.

– По мне – девка добрая. Ветер в голове есть, ну да это не суть важное, поумнеет замужем, и семья ихняя вся мне по нраву.

– Люди хорошие, папаша.

– Значит, нравится?

– Олимпиада Сергеевна-то?

– Ну да.

– Ничего-с, ежели вам она нравится, так и мне-с. Вы, папаша, человек опытный, много на своем веку людей перевидали, а я что же-с?

– По-моему, лучше невесты и искать нечего, – погладил свою бороду Афанасий Иванович. – И приданое настоящее, я толковал с отцом, сто тысяч дает.

– Только-то? Я больше предполагал.

– Это за тебя-то больше? – иронически проговорил Аршинов. – А ты и за это скажи спасибо.

– Я знаю это-с, – поспешил тот, – благодаря вам-с, конечно.

– То-то, вот, благодаря нам-с! Вести себя не умеешь.

– Я, кажется, папаша, стараюсь, – съежился Иван, строя невинную рожу.

– Стараешься ты с цыганками кутить. Я, брат, все знаю. И ежели гляжу на тебя сквозь пальцы, значит, ты должен понимать это и стараться остепениться.

– Что же, я, папаша, готов; разумеется, иной раз от скуки и дозволишь, так ведь я в меру, папаша, другие и не то себе дозволяют.

– Мне другие не указ. Женишься – и аминь. Чтоб я больше о твоих глупостях и не слыхал никогда. Слышишь?

– Слушаю, папаша. Известно, женатому человеку не подобает канителиться.

– То-то, смотри у меня. Помни: холостой гуляет – себе только повреждает, а женатый гуляет – всю семью разрушает.

– Будьте покойны, папаша… Конечно, ежели Олимпиада Сергеевна меня будет любить.

– Почему же она тебя любить не будет? Что ты, урод? Дурак круглый? Какого еще ей мужа надо?

– Конечно, вы, папаша, умный человек и все далеко видите, а я, откровенно сказать, я насчет своего супружеского счастья не уверен-с… неподходящий я ей.

– Это ты своим умом дошел? – рассмеялся Афанасий Иванович.

– Своим-с… вы полагаете, что я так уж ни о чем и судить не могу-с?

– Ну, я тебя, Иван, утешу. Успокойся, брат, ума большого у тебя нету.

– Значит, я прав, что такой муж, как я, ей не подходящ.

– Кто ж ей подходящ, по-твоему?

– Кто-с?.. – замялся Иван. – Вообще, ей, папаша, нужен человек ученый.

– Вот как! Да она сама-то в каком ниверситете обучалась?

– От книжек поумнела-с!

– А кто тебе не велел самому от книжек поумнеть? – иронизировал Аршинов. – Нет, Иван, у кого ума нет, тому, брат, и книжки ума не прибавят. Чтоб умна она была, я этого вовсе не вижу. Просто девчонка нахваталась разной дичи и хвастает ею. Коли б умна была, так гостям глупостей не говорила, а она с первого же шагу со мной сцепилась. Молодость – глупость, только и всего. Выйдет замуж – другая станет… Пойдут дети – куда и книжки с завиральными идеями полетят. В девках – горячится, в бабах – смирится. Такой уж им предел свыше.

– Все это так-с, папаша… одно только вот… Сергей-с.

– Что Сергей? – сдвинул брови Аршинов.

– Препятствовать может.

– Сергей? Скажи, пожалуйста, какое пугало!

– Он на меня как вчера кинулся: «Не смей, – кричит, – на Олимпиаде Сергеевне жениться, я ее люблю и она меня любит».

– Ну, эту любовь можно и плетью вылечить.

– А я все-таки, папаша, предупреждаю вас: бог знает, что у Сергея на уме… вам самим известно, какой он у нас нигилист.

– Глупости! Дурак твой Сергей, да и девчонка дура. Повидались, может, раз десяток друг с другом и решили, что влюблены… у ней эта любовь после венца пройдет, а Сергея мы тоже женитьбой вылечим.

– Вам, конечно, виднее, папаша, но все-таки я должен иметь в виду такой факт-с.

– Перестань! Глупости! Сурьезу в этом я никакого не вижу.

– Да сурьеза-то промежду них я и сам так думаю, что не было.

– Ну и, значит, выкинь ты Сергея из головы. Влюблены! Да какая же это девчонка до свадьбы не влюбляется? Все, Иван, они из одной матушки-глины сделаны. И тот хорош, и этот прекрасен, а как выйдут замуж, так лучше мужа никого и на свете нет! Знаю я бабью натуру очень хорошо.

– Разумеется, вам известно, папаша… только все-таки я Сергея боюсь.

– Вот наладил, право!

– Вы не знаете его, папаша; отчаянный он человек.

– Сергей отчаянный? – с изумлением приподнял брови Афанасий Иванович.

– Да-с, Сергей. Он на все пойдет. У него сейчас пистолет куплен. Для чего, спрашивается? Убьет, папаша.

– Кого убьет?

– Меня-с. Ей-богу, убьет. Ему что? Он, вот, как-то начал насчет души говорить, так у меня душа в пятки ушла. Для него чужая душа все равно что наплевать.

– Пустяки, а где этот пистолет-то?

– У него на стенке висит-с.

– Нонче же убери.

– Уберу-с. Только ведь он, папаша, завсегда другой может купить.

Афанасий Иванович задумался. В первый раз он серьезно подумал о Сергее, которого до сих пор считал за пустого, непригодного к делу человека. И ум, и время у Афанасия Ивановича всегда были поглощены делами. Жена и дети существовали для него, как и для всякого увлеченного своим делом коммерсанта, только как цель, для которой он работал, вкладывая в эту работу всю наличную энергию и все силы своего ума. Заглядывать же в душу каждого члена семьи у него не было ни времени, ни охоты, ни нужды. Жена – жена и есть, в сущности, баба, у которой вся дорога от печи до порога. Дети – все дети, то есть Иваны, Андреи, Петры, до последнего издыхания главы семьи обязанные покоряться и слушаться во всем отца. Философия домостроя не дозволяет никаких уклонений в сторону, и поэтому Афанасий Иванович, воспитанный в правилах домостроя, не интересовался никогда внутреннею жизнью жены и детей. Только тут, в первый раз, Афанасий Иванович задал себе вопрос: «Что за человек Сергей?»

– Папаша, приехали-с! – дотронулся Иван до плеча отца.

Афанасий Иванович вздрогнул, посмотрел на свой дом и вылез из пролетки.

– Андрей дома? – справился он у выбежавшей на крыльцо горничной.

– Дома-с, в саду, кажется.

Аршинов молча прошел в сад и крикнул:

– Андрей, тут, что ль, ты?!

– Здесь, здесь, папаша! – показался из-за кустов старший сын Афанасия Ивановича и остановился в почтительной позе.

– Пойдем, мне надо посоветоваться с тобой, – озабоченно проговорил Афанасий Иванович, беря под руку Андрея.

Андрей вытянул, как гусь, голову вперед и насторожил уши.

– Со смотрин я, – начал Афанасий Иванович и остановился.

– Ну, что же-с, – спросил Андрей, – пондравилась?

– Девка-то? Ничего. Подходяща.

– Я сам так думаю, что для Ивана партия хорошая.

– Хороша-то хороша, да запятая махонькая есть, обдумать нам надо.

– Обдумаем, обдумаем, папаша, да вы присядьте на скамеечку лучше, сидя-то голова спокойнее работает-с.

Аршиновы уселись и принялись обдумывать план действий.

Иван зашел к матери, перекинулся с ней несколькими словами и поспешил в комнату Сергея.

Из окна он увидал сидевших в саду отца с братом и улыбнулся.

– Обмозговывают! – проговорил он вслух. – Андрей все в затылке чешет, стало быть, я им хорошую загвоздку запустил…

Иван осмотрелся и презрительно щелкнул по корешкам книг, стоявших на полках.

– Книгоед настоящий! Ишь ты, сколько их набрал, на хороший полок не уложишь, а где ж его пистолета-то? Неужли с собой взял?.. Стой, вот он… как его взять только… вдруг возьмет да и выпалит?.. Ну его к шуту, еще убьет сдуру…

Иван прислушался и крикнул:

– Аркадий Зиновьич, вы дома?!

За стенкой послышалось кряхтенье.

– Дома, значит… подите-ка сюда на минутку…

– Ах, это вы, Иван Афанасьич! – появился на пороге Подворотнев, застегивая на ходу сюртук. – Добрый вечер, во всех отношениях!

– Я вас вот зачем, папаша приказал пистолет от Сергея отобрать, а я, признаться, не умею с ним обращаться: возьмешь, а он вдруг выпалит.

– Да он, кажется, незаряженный.

– Все одно. Уберите-ка вы его к себе, а Сергею, если хватится, скажите, что папаша взял.

– Хорошо-с. Да для чего же, собственно, Афанасью Ивановичу пистолет Сереженьки понадобился?

– Да так, знаете… убрать его с глаз долой и от греха дальше.

Подворотнев взял пистолет и пристально посмотрел на Ивана.

– Странно… даже, во всех отношениях, странно-с… Неужели Афанасий Иванович такую мысль допустил, что Сереженька себя лишить жизни может?

– Не себя, так другого кого-нибудь. По-моему, такие игрушки не след иметь глупому человеку.

– Действительно, – улыбнулся хитро Подворотнев, – оттого, должно быть, вы и не хотите к себе пистолетик-то взять?

– Ну его! – засмеялся Иван, не поняв шутки старика. – Еще во сне сниться станет… А я, Аркадий Зиновьич, сичас невесту смотрел.

– Вот как-с! У кого же, ежели это не секрет, во всех отношениях? – прищурился тот.

– У Алеевых.

– Так-с. Ну, и что же-с? Понравилась вам? – спросил старик, перекидывая пистолет с руки на руку.

– Так себе. Девка здоровая, лупоглазая. Косища, словно каната, толстая. Уберите вы пистолет, ей-богу, выпалит!

– Хе-хе-хе, трусите, во всех отношениях?

– Не трушу, а неприятно ожидать: вот-вот хватит.

– Уберу-с, будьте покойны, ну а вы-то невесте понравились?

– Да отчего ж не понравиться? – хвастливо поднял Иван голову. – Что я, хуже Сергея, что ли? Да унесите вы пистолет, ну вас…

Иван торопливо скрылся в свою комнату и завалился на постель.

Подворотнев посмотрел ему вслед, усмехнулся печальной улыбкой и положил пистолет на стол.

– Плохо, Сереженька, во всех отношениях, плохо! – проговорил он и, заперев на ключ комнату Сергея, ушел в свою келью.

В десять часов аршиновский дом уже спал. Ворота были заперты. По двору бегали, глухо лая, собаки. По заведенному исстари порядку, ключ от замка, которым запирались ворота, после ужина приносили к хозяину в кабинет, и тогда уже нельзя было никому ни войти, ни выйти из аршиновского дома.

Молодые Аршиновы между тем ездили и в гости, и в театры и возвращались домой и в два, и в три часа; для многих, знакомых с порядками, заведенными Афанасием Ивановичем, было загадкой, каким образом сыновья могли и уезжать из дома вечером, и приезжать обратно поздней ночью.

Афанасий Иванович сам был озадачен, однажды узнав в разговоре от знакомого купца, что у него накануне были на именинах и Андрей с женой, и Иван с Сергеем.

Он долго ломал голову над этою задачей и только благодаря простой случайности открыл секрет просто отпиравшегося ларчика.

Прогуливаясь как-то в саду и осматривая подгнившие столбы забора, выходившего в глухой переулок, он наткнулся на калитку, запертую внутренним замком.

Афанасий Иванович хлопнул себя по лбу и расхохотался.

– Ну, народ! – похлопывая себя по бедрам, покачивал головой Аршинов. – Просто жулики, ей-богу! В голову другому не придет такую лазейку прорезать…

Сыновьям, однако, Афанасий Иванович и виду не подал, что открыл их лазейку, и только улыбался, если Андрей или Иван просились у него в гости.

К этой-то лазейке и пробирался Иван, когда все улеглось в аршиновском доме.

Приласкав бросившихся к нему собак, он нырнул в сад, окутанный мглой сумерек, и скрылся в кустах.

Через пять минут он шел уже по переулку, напевая цыганский романс и вглядываясь в темную даль.

На углу переулка стояла извозчичья гитара.

– Степан, ты?! – крикнул Иван, подходя к извозчику.