Неоконченный пасьянс. Серия «Невыдуманные истории на ночь»
- -
- 100%
- +
Она качнула головою в чепце в сторону застеклённой витрины, заполненной разного рода кондитерскими вкусностями, но Гаевский даже глазами не повёл в ту сторону.
– И булочку вкусную хочу и «чего другого» для голодных мужчин тоже хочу, – с улыбкой ответил он, развлекаясь двусмысленностью беседы.
– Это чего же, например? – кондитерша сделала наивно-изумлённые глаза; она, похоже, тоже развлекалась пикантным разговором. – Что могут желать голодные мужчины? Может, какой-то сдобы с кремом?
– А вот, скажем… – Гаевский на секунду задумался.– Скажем, погулять вместе?
– Можно и погулять, – согласилась Матрёна. – Говорят, цирк-шапито хороший на гастроль приехал. У Нарвских ворот стоит. Представления каженный день даёт.
– Прекрасно, можно цирк-шапито посмотреть, – моментально согласился Гаевский. – Скажи мне, Матрёна, как ты работаешь, и мы с тобою выберем время для похода в цирк.
Менее чем за минуту сыщик назначил кондитерше свидание и, расположившись за столиком в углу, с аппетитом съел роскошную, почти на фунт весом, булочку с маком и выпил какао. Матрёна, обслуживая покупателей, заговорщически поглядывала в сторону Гаевского, а тот ей всякий раз подмигивал, чем, видимо, чрезвычайно забавлял женщину. Из кондитерской сыщик вышел очень довольный результатами своего визита. «Агафон будет ржать как кирасиркий жеребец, когда узнает, что у меня назначено любовное свидание в цирке-шапито», – подумал Гаевский и сам же от души расхохотался.
Столярный переулок, выходивший к Екатерингофскому каналу, был известным в округе «питейным местом». Был он коротеньким, всего в несколько домов по каждой стороне, но в каждом из них помещалось по одному, а то и по два питейных заведения: рюмочные, чайные, портерные, винные погребки, а то и просто распивочные под безыскусным названием «Водка».
По пути Гаевский завернул в полицейский участок, располагавшийся в угловом доме при входе в Столярный. Там, представившись, он взял в поддержку себе квартального надзирателя и его помощника. В таком усиленном составе группа направилась в дом Мухортина – закопчёный клоповник в самом конце Столярного.
Квартиру Власа Дмитриева полицейские нашли быстро, собственно, они её и не искали – домовой дворник показал дорогу и сопроводил до порога. Влас снимал комнату в довольно большой и грязной квартире первого этажа. Он оказался дома и встретил незваных гостей без удивления и очень спокойной, видать, выдержанный был человек, выглядел он кряжистым, крепким, из тех, о ком в России говорят «ладно скроен, крепко сшит», возрастом около тридцати лет. Бледное лицо с синими кругами под глазами выдавало в нём давнего жителя Петербурга. Судя по всему, он собирался в баню: на столе лежал развязанный узелок с бельем, а в руках он держал бритву и зеркальце в дешёвой плетёной ивовой рамке. На вошедших полицейских взглянул мрачно, исподлобья.
– Ты Влас Дмитриев будешь? – осведомился у него Гаевский.
– Ну, я. А что надо-ть?
– Бритву положи-ка на стол, а сам стань вон туда. – Владислав указал ему на противоположный угол комнаты.
Влас подчинился приказу, ничем не выразив недовольства или недоумения.
– Скажи-ка, братец, ты знаком с горничной Надеждой Толпыгиной? – поинтересовался Гаевский.
– Ну, знаком.
– Тогда собирайся. Поедешь с нами.
– Куда это?! – вскинулся Дмитриев.
– Куда я скажу.
– По-человечески сказать можете?
Вопрос прозвучал резонно. В конце-концов, любой человек имеет право знать, куда его собирается доставить полиция.
– В Сыскную поедем, – ответил Гаевский.– На Гороховую, значит.
– Да что случилось?! За что меня? – удивился он.
– Много текста, Влас, – остановил его Гаевский. – Там всё узнаешь. Лучше скажи, кем она тебе доводится?
– Толпыгина, что ль? Н-ну… – протянул, смущаясь, Влас.– Полюбовница она моя.
– Что ж, хорошо, – удовлетворённо сказал Гаевский. Подойдя к столу, он принялся перебирать сложенные там вещи: чистые портянки, простыня, пара чистого исподнего белья, кусок мыла. Ничего особенного, человек собрался в баню.
– Что «хорошо»? – не понял Влас.
– Хорошо, что врать не стал, – пояснил сыскной агент.– А где грязное белье держишь?
Дмитриев ничего не ответил, но это и не требовалось – Гаевский сам увидел плетёный из лозы короб в углу. Подойдя к нему, он откинул крышку и стал ворошить содержимое.
– Зачем это? Что вы делаете? Это что, обыск в моём жилище? на каком основании? – занервничал Влас. – У вас смотровой ордер или как это там именуется? За подписью прокурора.
– Во время расследования дела по горячим следам следственные действия полиция может проводить без постановления прокурора. – спокойно пояснил Гаевский. – На это отводится двадцать четыре часа с момента открытия факта преступления. Так что закона я не нарушаю, не кипятись. Никто тебя ни в чём запутывать не собирается, не беспокойся, кому ты нужен? Нам просто надо разобраться…
– О каком преступлении вы говорите?
– Поедешь с нами и узнаешь, – закончив осмотр вещей в коробе, Гаевский повернулся к Дмитриеву. – Но это явно не всё бельё. Где ещё?
– Вон ещё в мешке под лавкой. Приготовил прачке снести, – буркнул Влас.
В полной тишине Гаевский осмотрел вещи из указанного мешка. Затем методично осмотрел сундук с вещами Дмитриева и переворошил его кровать на самодельном лежаке, сколоченном из нетёсанных досок. Сыскной агент не обнаружил никакой одежды или обуви с подозрительными пятнами, ничего такого, что хотя бы каким-то образом могло связать Дмитриева с убийством Толпыгиной. Влас Дмитриев, насупившись, всё это время просидел на табурете в углу. Он понял, что спорить и доказывать что-то сейчас бесполезно, поэтому молчал и раздражённо сопел.
– Ладно, с этим всё понятно, – подвёл итог своим розыскам Гаевский. – Покажи-ка руки!
Повинуясь приказу, Влас вытянул перед собой обе руки, а Владислав, перевернув их ладонями вверх, внимательно оглядел кожу. Никаких подозрительных повреждений – царапин или порезов – на руках не было. Сыскной агент составил уже вполне определённое мнение о возможной виновности этого человека; теперь подобное мнение должен был составить начальник Сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин.
3
Утро двадцать пятого апреля 1888 года выдалось очень солнечным и тихим. День обещал быть очень тёплым, по-настоящему весенним. С ярким озорным солнцем вмиг повеселели фасады домов, заблестели уже везде намытые окна, умиротворённо заулыбались прохожие, ещё накануне такие мрачные и раздражённые, а воробьи – так те просто сошли с ума. Птицы рядами рассаживались на чугунном ограждении набережных, подоконниках, откосах карнизов и крышах – словом везде, где был металл, быстро нагревавшийся на солнце. Растопырив крылья и толкаясь, они гомонили без умолку, по-своему приветствуя солнышко и настоящее весеннее тепло.
Иван Дмитриевич Путилин приехал на службу во власти какого-то смутного беспокойства, которое он при всём желании пока никак не мог чётко сформулировать. Что-то ускользающее беспокоило его в связи с имевшим место накануне убийством в квартире Александры Васильевны Барклай. Само по себе убийство горничной, при всей его необузданной жестокости, кровавости и кажущейся нелогичности не было таким уж выходящим из ряда вон событием. Погибшая не была ни особой царской крови, ни купцом-миллионщиком, ни иностранным посланником, в конце концов. В свою многолетнюю бытность начальником петербургской сыскной полиции – почитай аж с 1866 г.! – Путилин сталкивался с гораздо более шумными и «опасными для карьеры», как принято было их называть, преступлениями. В расследовании таковых малейшая оплошность, невнимание или нерадение могли стоить должности, а то и самой свободы. Всякий раз Иван Дмитриевич Путилин с честью выходил из самых безвыходных, патовых, неразрешимых ситуаций. Потому и дослужился до действительного тайного советника и награждён был практически всеми отечественными и многими европейскими орденами. Да и дворянство, кстати, тоже за службу получил, ведь вышел-то он из податного сословия!
И тем не менее, что-то беспокоило его сейчас. В который уже раз он перебирал в уме вчерашние свои действия – не упустил ли чего… И не видел ошибки.
Иванов и Гаевский уже дожидались его, попивая горячий чаёк с маковыми сухариками. Агафон, увидев из окна подъехавшую пролётку начальника, вышел на лестницу, приветствуя Путилина; Гаевский присоединился к нему. Начальник Сыскной полиции, увидев агентов, пригласил обоих в кабинет.
– Ну-с, ребятки, что откопали? – спросил он, расположившись в своём кресле и пробегая глазами подготовленную секретарём сводку уголовных происшествий в столице за сутки; Путилин должен был подписать её для представления градоначальнику, который далее отправлялся с этой сводкой на утренний доклад Государю.
Иванов стал докладывать о результатах посещения Николаевского вокзала. Агафон прекрасно знал замечательную способность начальника делать одновременно несколько несвязанных дел, как, например, говорить и читать.
– На вокзале никто из опрошенных грузчиков, кассиров и жандармских дежурных по перронам не помнит того, чтобы госпожа Барклай в первой половине дня садилась в поезд, – закончил своё краткое сообщение Иванов.
– А ты всех спросил? – скорее для проформы уточнил Путилин.– С платформами ничего не напутал?
Общаясь в узком кругу, Путилин позволял себе переходить со своими подчиненными на односторонее «ты». Выглядело это не как панибратство, а как свидетельство доверия со стороны начальника. Агенты принимали эту манеру безоговорочно, понимая, что такое обращение является знаком искреннего расположения.
– Обижаете, Иван Дмитриевич, старого служаку…
– Ладно-ладно, то же мне, нашёлся старый боевой конь! – усмехнулся Путилин. – Плохо, Агафон, плохо. Сам-то понимаешь, как это плохо?
– Понимаю, конечно, Иван Дмитриевич. Искать надо госпожу Барклай.
– То-то и оно, – вздохнул Путилин. – Телеграмму дал в Боровичи?
– Так точно. Попросил ответить на наш телеграфный узел.
– Ладно, подождём до обеда. – Путилин закончил изучать сводку и, не сделав ни одной правки, подписал её, после чего повернулся к Гаевскому. – А что у тебя, Владислав?
– А у меня все в ажуре, – бодро заверил тот. – Подозреваемый Влас Дмитриев найден и благополучно доставлен в нашу камеру. Сидит со вчерашнего вечера, вас дожидается. Я его специально в неведении подержал, не сказал, за что он взят. Пусть помаринуется. Глядишь, перед вами с ходу «колоться» начнет.
Это был старый и весьма действенный полицейский приём – продержать задержанного ночь без допроса. Давно уже было замечено, что человек с нечистой совестью чрезвычайно болезненно переживает томительную неизвестность и оттяжку в разрешении вопроса о собственной виновности; не зная, что именно ему вменят в вину полицейские, такой человек обычно проводит ночь без сна и поутру впадает состояние крайнего раздражения. Нередко уже вначале допроса подозреваемый оказывается готов выложить всё начистоту, лишь бы только поскорее сбросить с себя тяжесть ожидания и неизвестности. Разумеется, приём этот не был абсолютно надёжным и порой его эффект оказывался совсем не тот, что ожидали полицейские. Например, подозреваемый мог попытаться покончить с собою, либо впадал в долгую, тяжёлую истерику, делавшую невозможным последующий допрос, но таковые последствия были всё же весьма редки.
– Он при задержании не оказал сопротивления? – уточнил Путилин.
– Ни-ни. Был изумлен – это да. Я его помучил нарочито, квартирку неспеша обыскал, одежду перетряс, вещички там, барахлишко. Он зубами поскрипел, но ничего более, никаких глупостей не делал. Вещички, кстати, все чистые, никаких подозрительных следов.
– Что вообще он из себя представляет?
– В принципе, приятный мужчина, выдержанный, без хамства. В общем-то под стать Толпыгиной, она ведь тоже была приятной женщиной. Должно быть хорошая была пара.
– Ну-ну, попроси секретаря, пусть скомандует доставить Власа. Посмотрим, что скажет. – Путилин откинулся в кресле, скрестив руки на груди.
Гаевский, вышел за дверь, передал приказание начальника Сыскной полиции, потом вернулся в кабинет. За незначительным разговором прошло минут пять-семь ожидания, наконец, дверь отворилась и под полицейским конвоем – два унтера с шашками наголо шли по сторонам – вошёл Влас Дмитриев. Был он хмур, помят, на его щеках проступила синева небритой щетины. По всей вероятности, спать этой ночью ему почти не пришлось. Он недружелюбно и вместе с тем испуганно оглядел присутствовавших и, безошибочно определив, кто здесь главный, остановил взгляд на Путилине.
– Присаживайся, Влас Дмитриев, – Путилин шевельнул бровями, указав на роскошный обитый бархатом стул перед своим столом.
Подозреваемый сел на краешек стула. Он явно робел и выглядел ошарашенным обстановкой важного кабинета: императорским портретом в полный рост, лепниной по стенам и потолку, гардинами с золотой бахромой по краю.
– Разговор у нас будет длинный, – важно начал Иван Дмитриевич, поглаживая свои длинные седые бакенбарды. – Или не очень. Это как ты сам захочешь. Знаешь меня?
– Вы… – Влас запнулся. – Вы – градоначальник?
– Хуже, намного хуже. Я начальник Сыскной полиции, действительный тайный советник Путилин. Иван Дмитриевич. А где мы находимся, знаешь?
– Увольте, ваше высокоблагородие, не знаю.
– Это мой кабинет на Гороховой улице. Это самое высокое здание в Петербурге. Из окна за моей спиной видно даже Нерчинские серебряные прииски. Приглядись получше, не видишь часом?
– Не-е-ет…
– Кхе… – только и крякнул Иван Дмитриевич. – А я вот вижу. Я вижу тебя прикованным к тачке. В России нераскаянных убийц на рудниках приковывают к пятипудовой тачке. Знаешь для чего?
– Нет.
– Если крепкого мужика просто заковать в кандалы, то он может драться кандальной цепью как кистенём, к нему не подойти, штыком колоть приходится, либо стрелять. Поэтому телесно крепких убийц обычно приковывают к тачке, а тачка весит пять пудов, ею не больно помахаешь…
– И что?
– Вот я вижу тебя прикованным к такой тачке… На Нерчинской каторге.
– За что, ваше высокоблагородие?
– А ты, стало быть, греха за собой не знаешь, да?! – пытливо спросил Путилин, возвысив голос.
– Помилуй Бог, ваше высоко… благородие..! Кто ж без греха из нас? Да только вы об чём? – подозреваемый робел всё более. Он старался держаться с достоинством, но всё более бледнел и терялся. – О каком таком грехе вы говорите?
– А ты не понимаешь, стало быть? Хочешь узнать, что мы об тебе знаем?
Неожиданно Дмитриев упал на колени и осенил себя крестным знамением:
– Истинный крест, не пойму я вас… Да вы только скажите, об чём разговор, ваше высокоблагородие, я ж повинюсь, я ж не стану камня за пазухой держать!
– Сядь на стул и не паясничай. – сурово приказал Путилин. – Не люблю я божбы напрасной. Когда преступник дело чёрное делает, то Бога не помнит, а как в каземат попадёт, то тут начинается представление… Я жду от тебя правдивого рассказа о твоих отношениях с Надеждой Толпыгиной!
– Да на что вам далась Надежда? Вот и господин, меня заарестовавший вчера, упомнил… Ну… какие отношения? Да самые обыкновенные… знакомая моя. Полюбовница. Что случилось-то? Что вы на меня насели? – Влас говорил торопливо, глотая окончания и взгляд его метался с Путилина на Гаевского, с Гаевского на Путилина.
– А то случилось, что её вчера нашли убитой, зарезанной, – внушительно заявил Путилин. – Кто-то ей голову почти отрезал.
Дмитриев вмиг ссутулился, схватился руками за голову и беззвучно закачал ею из стороны в сторону, моментально сделавшись похожим на старика. Секунд десять он безмолвно качался на стуле, затем, взяв себя в руки, выпрямился:
– Вы думаете, это я…? Ну да, конечно думаете… Но я этого не делал. Слышите?
– Расскажи, когда виделся с нею последний раз.
– Было это… Господи, когда же это было? сбился, надо же..! Третьего дня это было, часа в три пополудни. Она пришла на рынок в галантерею, ну и ко мне в магазин заглянула. Проведать, значит… – голос его дрогнул. – Разве ж я знал, что вижу её в последний раз, э-эх?!
– А если б знал, то что? – Путилин тут же ухватился за обронённую фразу.
– Плохо мы с ней расстались. Я ведь попенял ей, что на работу ко мне пришла – у нас хозяин этого не любит. А она так весело мне – «а пусть завидуют». Оладьев с мёдом принесла, да.
– Какие у вас с ней были отношения? Вы не ссорились?
– Да чего ж нам ссориться? Женщина ладная, красавица, молодец во всём… Нет, мы пожениться хотели в будущем году.
– А почему в будущем? почему не сейчас? Ведь в грехе жить – душу губить.
– Так-то оно так, но для женитьбы капитал надо какой-никакой скопить, а то что это за жизнь, когда жена у одних хозяев служит, а муж у других, и видятся только по воскресеньям да праздникам? Не-ет, это не жизнь… Жена должна дома сидеть, детей растить, за мужем ходить. Я планировал на будущий год из приказчиков уйти, прикупить булочную, братьёв из деревни выписать, семейное дело закрутить, ну, тут и жениться. Да, видите, Ваше высокоблагородие, как всё обернулось.
– А что ты делал вчера? Опиши весь день.
Влас на секунду задумался, потом твёрдо, словно даже с каким-то облегчением, стал отвечать:
– Да всё как обычно. Открылись в семь. Почти сразу поехал с грузчиком в пекарню, она там же, на другом конце Апраксина двора, загрузили подовой хлеб, привезли…
– Самовывозом, стало быть берёте? – уточнил Путилин.
– Конечно, самовывозом. Так дешевле, быстрее и не зависишь от скорости их развозки. А то ведь не угадаешь, кому первому пекари хлеб повезут: тебе или кому другому.
– Ясно, давай дальше.
– Сгрузили, значит, два возка…
– Когда грузили, ты где был?
– Тут же, сам и грузил вместе с возницами. Я ж только называюсь приказчиком, а так… и жнец, и на дуде игрец, всё делаю. Да там-то работы крепкому мужику на пять минут всего.
– Ясно, дальше давай. Только не ври, Влас, мы ведь всё проверим..!
– Примерно около восьми, стало быть, закончили. Потом в магазине сидел, кассу держал. В девять обычно привозят белую булку. Белый хлеб привозит другой приказчик. Моё дело принять после разгрузки, проследить, чтоб не было недостачи, рассортировать и разложить по поддонам для удобства торговли. Ну и попутно торговать. Всё надо успеть. Так работал до десяти. К этому времени обычно приходит хозяин. Ну, вчера тоже пришёл. Мы с ним ушли в кабинет, правда, это громко сказано: просто закуток позади торгового зала, и я показал ему приходно-расходную книгу. Потом выпили с ним чаю – он завсегда пьёт чай с баранками и липовым цветом.
– Откуда же в апреле липовый цвет?
– Так с лета ещё, засушенный. Целая коробка в закутке стоит специально для Нил Степаныча.
– Так, ясно с чаем. Что дальше?
– Ну вот, потом уже, около одиннадцати, Нил Степаныч уехали, а я пошёл в зал, на подмогу продавцу Фёдору, у него самая торговля пошла.
– То есть ты был в торговом зале? – уточнил Путилин.
– Именно так, выше высокоблагородие. В первом часу пополудни прибежал посыльный из Гостиного двора, там купец Полотенников именины праздновал, так для всех своих служащих заказал кренделей и ватрушек. Я именно его и обслуживал. Да и других обслуживал. Это будет легко проверить. Примерно в два пополудни я пошёл обедать в трактир, знаете, поди» Самовар» в Апраксином переулке? – продолжил свой рассказ Дмитриев, но начальник сыскной полиции его остановил:
– Ключи у тебя были от квартиры Барклай?
– Ключи??? – опешил Дмитриев. – Отродясь никаких ключей от господских квартир в руках не держал!
– А не слыхал ли ты от Надежды Толпыгиной, что барыня её собиралась уехать на несколько дней?
– Нет, про то мы не разговаривали. Не было у нас обычаев хозяев обсуждать. Меня отец учил: справный работник о хозяине не говорит. Вот и мы с нею о хозяевах не разговаривали. Надя всё про сапожки тараторила, которые в обувной лавке присмотрела, всё звала, чтоб пойти примерить. Но я не мог отлучиться. Хозяин того не любит. Кто ж знал…
– Ладно, Влас, хорошо. Мы твои слова живо проверим. А покуда посидишь в кутузке. Спешить тебе всё равно особенно некуда: сегодня тебя ещё следователь будет допрашивать «под протокол». Если твой рассказ подтвердится, спать отправишься к себе домой.
– А вы что же, правда подумали, что это я свою невесту убил? – голос Власа задрожал от сдерживаемой обиды. Он возмущенно подался всем корпусом вперед, словно непременно желая заглянуть в глаза Ивану Дмитриевичу.
– Что я подумал, тебе того лучше не знать! – резко ответил Путилин. – Жизнь – штука с одной стороны хитрая, а с другой – очень даже простая. Всякое бывает. И ревность, и обида, да и люди тоже все разные.
После того как Дмитриева увели конвойные, Путилин опять откинулся на спинку кресла и задумчиво пробормотал:
– Учить я вас не буду, что делать сами знаете. Слова Власа – проверить. Если окажется, что он действительно всё утро был безотлучно в магазине, то его надо отпускать. Эх, как нас задерживает то обстоятельство, что нельзя поговорить с госпожой Мелешевич.
Едва он успел закончить фразу, как в дверь постучали и на пороге появился секретарь. На самом деле его должность в «штатной росписи» Управления называлась непонятно и витиевато – «журналист Сыскной полиции», но к литературе его род занятий не имел ни малейшего отношения. Этот человек вёл «журнал происшествий», регистрировал входящие сообщения, готовил сводки и всё это надлежащим образом архивировал; строго говоря, его следовало именовать «референтом» или, на худой конец, «архивариусом». Поскольку все эти профессии для полицейского уха звучали не просто неуместными в этих стенах, а прямо-таки оскорбительными, «журналист» именовал сам себя «секретарём его высокопревосходительства Начальника Управления Сыскной полиции».
– Прошу прощения за беспокойство, но на ваше имя, ваше высокопревосходительство, поступило телеграфное сообщение, – важно сообщил он. – Передано-с полицейским шифром из Боровичей.
Путилин жестом подозвал секретаря, принял из его рук бланк.
– Начальнику Управления… м-м… так-так… дальше… – принялся он читать телеграмму. – На полученный запрос… так-так… По свидетельству управляющего имением Синельникова и сторожа Семелюты госпожа Мелешевич последний раз была масленицу тчк Полицмейстер Петров… угу… Отправлено: двадцать пятое апреля, одиннадцать пятнадцать. Оперативно успели, я до полудня и не ждал ответа… Н-да, великая штука телеграф!
Несколько секунд Путилин сидел молча, невидящим взглядом уставившись в пустоту. Затем резко поднялся, оттолкнув кресло.
– Вот что, господа сыщики! Отставить проверять заявление Власа Дмитриева, – громко провозгласил он. – Есть дела поважнее!
– Какие же? – синхронно спросили Гаевский и Иванов, поднимаясь со своих мест.
– Едемте искать труп!
Через каких-то пятнадцать минут Путилин, Иванов, Гаевский, а также урядник и двое рядовых чинов из четвёртого участка Спасской части прибыли к «яковлевке». Зайдя в парадный подъезд, полицейские сразу же увидели, выглянувшего из-за двери своей комнатушки под лестницей дворника. Домоправитель, стало быть, надзор за квартирой обеспечил. Дворник был Путилину незнаком, был он постарше и пощуплее Филимона. Борода веером, старый кожаный фартук на тесёмках. Завидев полицейские мундиры, вышел навстречу, сдёрнул с кудлатой головы картуз.
– Агафон, возьми урядника да ступай на черную лестницу, проверь печати на двери, – негромко распорядился Путилин. – Мы же отсюда зайдём.
Гаевский, внимательно осмотрев печать на бумажном «маячке» и не заметив ничего подозрительного, открыл сначала наружную ждверь, а потом внутреннюю. Однако в квартиру полицейские войти не успели: с улицы забежал Агафон Иванов и, заговорщически наклонившись к уху Путилина, зашептал:
– Иван Дмитриевич, у нас непорядок: печать на двери чёрного хода нарушена. Кто-то пытался проникнуть в квартиру, однозначно.
Путилин отправился посмотреть сам. Иван Дмитриевич извлёк из кармана лупу и внимательно рассмотрел наклеенный на дверные створки бумажную полоску с оттиском гербовой печати полицейской части. Полоска не была разорвана, но выглядела вовсе не так, как должен был выглядеть лишь вчера наклеенный «маячок»: клей пропитал бумагу насквозь, и фиолетовый оттиск сделался расплывчат.
– Иван Дмитриевич, обратите внимание, кое-где клей засох прямо поверх бумаги. – шептал в ухо Путилину сыскной агент. – Такого вчера не было, клянусь. Я ведь сам внутренние замки ставил и «маячки» клеил.
– Ай-яй-яй, – покачал головой Путилин. – Это кто же у нас такой умный? Как-то всё некрасиво получается, нас совсем уж за дураков держат в этом департаменте… Похоже, что бумажечку пытались отклеить и, вероятно, даже отклеили, да при попытке вернуть на место здорово нагрязнили. А ты молодец, Агафон! Хвалю за наблюдательность! Что ж, давай, открывай дверь, посмотрим, что таинственный гость сделал с нашим замком на внутренней двери.