Разбойник Чуркин. Том 2. В Сибири

Старуха отправилась в светлицу будить дочку, отворила дверь и окликнула:

– Степанида, а, Степанида!

Ответа не было.

– Вставай, пора к заутрени одеваться!

Опять молчание.

«Ишь, как спит крепко», – подумала она и подошла к кровати, ощупала её руками и вскрикнула:

– Да где же она?

Не понимая, что это значит, в испуге вышла старушка в сенцы, начала звать Степаниду, но напрасно; выбежала на двор, подняла крик: – «Степанида! Степанида! где ты?»

– Чего ты там орёшь? – спросил у ней староста.

– Степаниду нигде не найду, – ломая руки, взвыла старостиха.

– Там где-нибудь куда ей деваться-то?

– Всё оглядела, нигде нет.

Староста встревожился, отошёл от лошади и вместе с женой начал горевать об исчезнувшей, неизвестно куда, дочке. Он побежал в дом кузнеца узнать, не у них ли Степанида, и не уехала ли она с женихом к заутрене, но, получив отрицательный ответ, возвратился восвояси и поднял по деревне тревогу. В избу к нему сошлись родные и начали рассуждать, куда бы это могла деваться девушка. Одни из них предполагали, что она одна ушла в село пешком, а другие думали, что она с кем-нибудь туда уехала, не желая беспокоить своих родителей. Осмотрели светлицу и увидали, что она ушла, одевшись в новое платье и в тёплую шубейку. Старуха плакала навзрыд и приговаривала, сама не зная, что; староста уговаривал её и сердился на её слезы.

– Ну, чего ты хнычешь, найдётся. Ведь она не иголка – не затеряется, – говорил он.

Старуха не слушала его и продолжала плакать безутешно. Один из родственников их взялся съездить до села и узнать, не в церкви ли исчезнувшая девушка, поехал и возвратился с неприятным ответом.

– Нет её там, – сказал он, бросая свою шапку на лавку.

Все бывшие в избе ещё более опечалились после этой вести и не знали, чему приписать исчезновение Степаниды.

Начало рассветать; кто-то из вошедших в избу принёс оставленный Степанидой на завалинке узелок с платьем и передал его старосте.

– Где ты его нашёл? – спросил тот, развёртывая платок.

– У твоего дома, на завалинке, – был ответ.

Начали разглядывать находку; позвали старуху, мать беглянки, которая, рассмотрев узелок, признала в нем все находящееся принадлежащим её дочери; но кем был оставлен на завалинке тот узелок – для всех оставалось тайною.

Весть о пропаже Степаниды дошла и до Чуркина, который призвал к себе Осипа и сказал ему:

– Слышал ты новость-то?

– Какую, атаман? – спросил тот.

– Старостина дочка сегодня сгорела.

– Как так сгорела? Кажись, и пожара не было, – уставив свои волчьи глаза на него, вопросил каторжник.

– Сбежала, вот что.

Осип задрожал от злости.

– Я понимаю, куда она девалась: её приказчик с урядником увезли, нас тобою провели, сердито высказался Чуркин.

– Значит, в дураках нас оставили, но за это они дорого и поплатятся, – сквозь зубы протянул каторжник. Такую обиду прощать нельзя. Нет, каков приказчик! Простотой всё прикидывался, да ластился ко мне, а сам, вишь, какую штуку выкинул, на-ко-сь тебе, ловко подъехал.

– Урядник, должно быть, всему головой был, а ему где бы на такую штуку подняться.

– Может быть. Ты, атаман, побывал бы старосты, да послушал, что они поют теперь.

– Нужно, так сами придут.

В избу к Ирине Ефимовне вбежала хозяйка дома, бледная, перепуганная, точно как будто над ней какая-нибудь беда висела.

– Слышала, Иринушка, дочка-то Старостина пропала? – сказала она.

– Как же, слышала, вот оказия-то приключилась!

– Все сараи, мать моя, обыскали, нет, как нет, точно сквозь землю провалилась. Думали, не повесилась ли она где-нибудь; да нет, не оказалось, теперь так все руками и разводят. Вот грех-то тяжкий случился.

Ирина Ефимовна молчала, она понимала, куда исчезла Степанида, но говорить о том побаивалась. «Не равен час, думала она, муж рассердится: «Не твоё, мол, дело, в. такие дела впутываться». Желая не подать хозяйке дома виду, что она что-либо знает. Ирица Ефимовна хладнокровно расспрашивала у своей гостьи подробности о Степаниде, и та ей рассказывала, как слышала о том от своих соседей.

– А в доме-то у старосты была ты? – спросила жена разбойника.

– Как же, мать моя, заходила, старуха так без памяти и валяется, да всё причитает какие-то несвязные слова, точно она и разумом-то рехнулась.

– Сам староста что говорит?

– Ходит, повеся голову, точно чумовой какой.

– А кузнец с сыном там, что ли?

– Как же, сейчас из села вернулись, обедни не достояли, оба сидят, да глазами только хлопают; а народищу в избе и около неё страсть сколько! Вся деревня сошлась, точно на поминки какие.

– Как не сойтись! Небось такой беды ещё и не было никогда в деревне: на глазах девка пропала.

– Но куда? – Скажи, никто в разум не возьмёт: Да ещё в такой день, под заутреню.

– Ночные сторожа, небось, видели, куда она пошла?

– То-то, что нет, говорят, она и на улицу не выходила.

– Чудно как-то.

– Наум Куприяныч дома? – спросил старик-кузнец, отворив немножко дверь избы.

– У себя, он в светлице, небось, – ответила Ирина Ефимовна.

Кузнец вошел в светлицу, Чуркин принял его очень любезно и дал понять Осипу, чтобы он удалился.

– Ну, что хорошенького скажешь, друг любезный? – обратился разбойник к пришедшему.

– Да разве ты, Наум Куприяныч, не слыхал, что у нас в деревне случилось? – сказал тот.

– Слышал, что девка у старосты пропала… Так что ж? Найдётся, – куда ей деваться.

– Все оглядели, нигде её нет. Староста и мы совсем с ног сбились. Сходи, навести его.

– Пожалуй, пойдём вместе.

– Сделай милость, хоть ты его утешь, а то он заговариваться с горя начал.

– Охота ему из-за пустяков с ума-то сходить: пропала, так туда ей и дорога.

– Детище, небось, неразумное, как её не пожалеть, говорил кузнец, выходя с разбойником на улицу.

У дома старосты толпился народ, расступившийся перед Чуркиным, чтобы дать ему дорогу, встречая ею поклонами. Изба была переполнена женщинами и девушками, подругами Степаниды; при входе Чуркина вошли в избу и ребята. Староста сидел около стола, облокотившись на него руками, с опущенной головой; Чуркин подошёл к нему, ударил его по плечу рукою и сказал:

– Будет тебе, старина, горевать-то, успокойся.

Староста поднял голову, поглядел на разбойника, заплакал и бросился его целовать.

– Успокойся, говорю, беда не велика: поищем дочку, может быть, где-нибудь и окажется.

– Наум Куприяныч, друг ты мой, помоги, пожалей старика в горе таком, – говорил староста.

– Где же твоя старуха-то?

– Там, в светёлке, горюет, – обнимая Чуркина, ответил староста и вышел с ним из избы.

Мать, лишившаяся своей любимой дочери, лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и плакала; около неё стояли старухи и молча глядели на неё; при появлении старосты с его гостем, они отошли в сторонку.

– И чего только она хнычет, да убивается! – сказал разбойник, глядя на безутешную женщину.

– Как не плакать, Наум Куприяныч? Небось, больно и досадно. Вырастили мы дочку, собрали её замуж, а она вот чем нам заплатила, – говорил начальник селения.

– Может, она не по своей воле сбежала, – заметил Чуркин.

– Сбежала, говоришь, вот что и горько-то, вот что и обидно.

– Ну, что ж делать? Придёт и повинится когда-нибудь.

– Жди, когда придёт, да лучше бы и не приходила, срамница этакая, опозорила нас под старость!

Вошёл сват кузнец, взглянул на валявшуюся на кровати свою сватью, покачал годовой и, подойдя к ней, сказал:

– Будет тебе ныть-то, только на всех жуду нагоняешь, вставай.

Старуха не отвечала, как бы не слыша, что с ней разговаривают.

– Не люблю я бабьих слез, – протянул Чуркин, махнул рукой и вышел в сенцы.

За ним отправились и староста с кузнецом.

– Пойдёмте ко мне, посидим маленько, – обратился к ним разбойник.

Старики согласились и пошли за ним. Осип встретил своего хозяина у ворот дома, поклонился, как бы не хотя, старикам, пропустил их мимо себя и зашагал по их следам в избу.

– Ирина Ефимовна, подай нам водочки, да чего-нибудь закусить, – сказал разбойник, усаживая гостей своих за стол.

– Что ты, Наум Куприяныч, до питья ли нам теперь, в глотку ничего не пойдёт, – промолвил староста.

– Эх, сват, сват, что ж, по твоему, теперь и хлеба нельзя есть? – заметил ему кузнец. – По рюмочке, да по другой пропустить, и ладно, горе немножко забудем.

– Тебе что, а мне-то каково, сраму-то сколько! – ударяя себя в грудь, говорил староста.

– Ради праздничка и курицы пьют, – наливая в стаканчики зелено вино, шутил Чуркин.

Старики выпили, пропустил и хозяин избы.

– Эх, Наум Куприяныч, добрый ты человек, помоги моему горю! – обратился к нему отец Степаниды.

– Не знаю, чем я могу помочь тебе? – нахмурив брови, вопросил Чуркин.

– Посоветуй, что мне делать!

– Надо дочку отыскивать, не без вести же ей пропадать.

– Научи, – где? Куда за ней ехать?

– Недалёко, вёрст за шестьдесят отсюда, в Тагильский завод.

– Зачем она туда попадёт?

– Съезди и узнаешь; неужели же и теперь не догадаешься, к чему я веду речь?

– Растолкуй ты мне, тогда я пойму.

– Я думаю, что её приказчик винного складчика к себе увёз.

– А что, сват? Наум Куприяныч верно говорит, – воскликнул кузнец, пропуская другую рюмочку.

Староста взял себя за голову, подумал немножко и согласился с мнением разбойника.

– Некуда ей больше деваться! Он, супостат этакий, её увёз, пожалуй, уж и женился.

– Что ты, сват? На Рождестве разве венчают!

– И то дело, пожалуй, и нет; едем туда!

– С кем же ты поедешь?

– Тебя с сыном возьму.

– Зачем мне таскаться? Ты лучше свою старуху захвати, как мать.

– А что они там сделают одни? – сказал Чуркин.

– Приедут, отыщут этого самого приказчика и отберут у него свою дочку.

– Как бы не так, сейчас, подставляй полу; нет, брат, её теперь нелегко выручить.

– Так как же быть-то?

– Миром надо ехать, да становому обо всем требуется заявить, по моему так следует.

– Что ж и миром поедем, теперь праздники, соберу сходку, предложу мужичкам и поедут.

Осип стоял, прислонясь к перегородке, слушал про исходившей разговор, и мысленно бранил своего атамана за то, что он разъяснил старосте, где находится его дочка, вывернувшаяся у него из-под кистеня.

Старики покончили на том, чтобы завтра же собраться всем миром и ехать в Реши с просьбою к становому приставу выручить от приказчика Степаниду, простились пока с Чуркиным и побрели от него восвояси.

Из каморки вышла Ирина Ефимовна и разговорилась с мужем о Степаниде, позавидовала её счастью и предложила Чуркину как-нибудь побывать у приказчика в гостях.

– Что ж ты?! С законным браком хочешь их поздравить? – спросил её тот.

– Да, Вася, хотелось бы.

– А вот, когда позовут, тогда и поедем, – скрывая злобу, ответил ей разбойник и пошёл с Осипом в светлицу.

– Напрасно ты, атаман, сказал старосте, где дочка находится; мы сами бы её разыскали, – сурово заметил каторжник.

– Так, братец, нужно: по их следам, нам будет сподручней действовать, пояснил разбойник.

– Не поздно ли тогда будет?

– К чему же ты это говоришь?

– А к тому, – увезут её они, да и запрячут под замок, тогда её и не достанешь, а там мы с ней расквитались бы по своему.

– Не беспокойся, цела будет, от наших рук не уйдёт.

– Нет, каков, приказчик-то! Как он дельце обделал! – тряхнув головой, продолжал каторжник.

– За эту ловкость и сам поплатится.

– Да и следовало бы их вместе с урядником порешить, нечего с ними церемониться, ты к ним очень уж не кстати милостив.

– Я знаю, что делаю: мне хотелось с приказчика ещё деньжонок заручить. Пожалел он их, теперь пусть не раскаивается.

– Что же ты намерен делать?

– Ехать на завод, да объясниться с ними.

– По моему, и объясняться нечего, раз, – и готово.

– Там видно будет.

– Когда ехать-то?

– Вслед за мужиками. Остановимся на постоялом дворе. и выждем, что будет.

– Делай, как знаешь.

Вечером у дома старосты собралась сходка; мужички знали, зачем их вызвали, и галдели между собою о том, ехать ли им всем миром на завод или нет; одни стояли за поездку, а другие отнекивались: «зачем-де мы поедем в чужом пиру похмелье расхлебывать», говорили старики. На улицу вышел староста, мужички приподняли перед ним шапки, упёрлись костылями в снег и ждали, что он им скажет.

– Православные, вы слышали о моем горе; помогите мне в нем!

– Отчего же не помочь? Мы с радостью, – заголосили миряне.

– Дочку у меня увезли в Тагильский завод. Так вот, не откажитесь поехать туда со мною и выручить её. Я вас за то попотчую, – ведёрочку винца поставлю.

– Мы согласны, согласны! – кричали одни.

– А мы нет, не согласны, – горланили другие.

Улица огласилась этими возгласами; окружавшие сходку парни, бабы и девки были зрителями деревенского веча и ждали, чем оно решится.

Староста продолжал уговаривать мужичков; большинство было на его стороне и порешили ехать на завод. Избрав из своей среды своей шесть стариков, староста отвесил им поклон и повёл мирян к избе десятского, чтобы у него угостить православных водочкою. Тут пьющие отделились от непьющих, и последние потребовали угостить их чаем с баранками:, желание их было исполнено. Сходка вошла в избу десятского, староста взял с собою трёх парней и направился с ними в кабак Чуркина, чтобы взять ведёрко вина.

– Чем кончили? спросил разбойник у старосты.

– Мир порешил ехать на завод, так вот надо бы его водочкой попотчивать – отпусти ведёрочко.

– Изволь, хоть два, а деньги?

– Деньги получи, – вынимая из-за пазухи кожаный кошель, ответил старик и отсчитал сколько следовало за вино.

– Когда же поедете?

– Завтра думаем.

– Гляди, не опоздай, – отмеривая водку, протянул Чуркин.

Подошли носильщики, взяли железные вёдра с вином и понесли их на мирское угощение.

Примечания