Дейвид Гаррик. Его жизнь и сценическая деятельность

Глава I. Детство

В один из весенних вечеров 1727 года домик мистера Гаррика был сильно освещен. Маленький городок уже спал, и тем страннее было видеть движение и суету в скромном жилище небогатого капитан-лейтенанта. В «большой» комнате, обыкновенно закрытой и темной, толпилось много народу, слышался оживленный говор, камин пылал вовсю, а восковые свечи придавали особенную торжественность обстановке. Дело в том, что общий любимец, маленький Дейви, задумал устроить спектакль и мистер Уольмслей, епископский регистратор, поддержал его в этом намерении. А ведь мистер Уольмслей был богатый и влиятельный холостяк; не раз уже доказывал он свою привязанность к семейству капитана, и противоречить ему было неудобно… тем более, что никто не знал, каковы были распоряжения, которые так недавно еще сделал на случай своей смерти этот уважаемый человек… Итак, разрешение устроить спектакль было дано… все хлопоты и треволнения маленького антрепренера закончились сегодняшним вечером, а весть о спектакле собрала в скромную гостиную миссис Гаррик всю знать Личфильдского общества. Среди гостей виднеется болезненное и несколько томное лицо хозяйки дома, миссис Гаррик… ей не более 38 лет, но кажется она гораздо старше. Едва ли она была когда-нибудь красива, хотя доброе лицо ее так симпатично, столько преданности и любви в ее взглядах на мужа, что выбор капитана становится понятным. Кроме того, она и прекрасная хозяйка: нелегко одеть и накормить семь человек детей на офицерское жалованье, но она умудряется как-то это сделать. Много тревог вынесла добрая женщина из-за сегодняшнего вечера и теперь еще боится и дрожит за свою Лэнни, тоже участвующую в спектакле… Но напрасно она тревожится: до сих пор все идет гладко, а маленький Дейви приковал к себе общее внимание. Спектакль идет своим чередом и к 11 часам кончается среди грома рукоплесканий, поздравлений и похвал, которыми осыпают довольные гости маленьких артистов. Но герой вечера, конечно, предприимчивый Дейви; он весь сияет, а блестящие черные глаза светятся удовольствием: сын капитана Гаррика особенно чуток к похвале, и сегодняшний день – один из лучших в его жизни.

Среди явлений обыденной жизни часто выделяется какой-нибудь факт, который оказывает значительное влияние на всю будущность человека: зерно попадает на почву, именно для него особенно благоприятную, и вырастает в прекрасное дерево, привлекающее наше внимание. Дейвид Гаррик представляет личность во всех отношениях выдающуюся и крайне интересную; поэтому надо думать, что помимо своего сценического таланта он сумел бы тем или другим путем привлечь к своему имени внимание потомства. Но едва ли все-таки удалось бы ему завоевать себе такую всемирную славу, если бы в 1727 году в маленьком городке Англии не состоялся детский спектакль, имевший решительное влияние на судьбу его устроителя. Тому, кто внимательно изучал жизнь этого человека, прежде всего бросаются в глаза две черты: жажда похвал и успеха, с одной стороны, с другой – страстная, непоколебимая любовь к сцене; часто этим двум свойствам приходится бороться между собой, но, когда они действуют заодно, когда сцена обеспечивает успех, а успех заставляет еще больше работать для сцены, – они создают такую силу, которая способна выдвинуть человека на первый план. Если мальчик, любивший театр, но еще более жаждавший успеха, нашел в своем детском спектакле полное удовлетворение, то, конечно, этот факт не мог пройти для него бесследно. И я думаю, что через 50 лет, среди грома рукоплесканий и криков толпы, прощавшейся навсегда со своим любимцем, Гаррик вспоминал маленький город и ту комнатку, в которой он, первый раз в жизни, имел успех среди невзыскательной публики.

В 1685 году последовала отмена Нантского эдикта, и Людовик XIV сразу лишился 50 тысяч самых честных, скромных и трудолюбивых своих граждан. Среди бежавших в Англию протестантов был и Дейвид Гаррик, виноторговец из Бордо, человек с положением, богатый и уважаемый. Его жена последовала за ним и, после довольно продолжительных скитаний по морю, прибыла наконец 5 декабря к мужу, который поселился в Лондоне. Но их испытания не были еще окончены. Маленький сын их Петр должен был остаться пока во Франции, и только 22 мая 1687 года Мэри Монгорье, верная служанка семьи Гарриков, привезла мальчика к его матери. Между тем дети появлялись один за другим. В живых остались лишь Петр, Дейвид и Джейн. В 1694 году умерла их мать, но старый гугенот не был совсем одинок в Лондоне: сначала к нему приехали брат и сестра, а по смерти их он смог найти поддержку и помощь у других изгнанников, которых было много в столице Англии. Между тем дети его подросли: Дейвид наследовал дело отца и поселился в Лиссабоне, где прекрасно устроился; Джейн вышла замуж, а Петр 12 апреля 1706 года был зачислен в драгуны. Скоро полк его отбыл в Личфильд, и здесь молодой прапорщик поселился надолго.

Личфильд – маленький английский городок, расположенный в живописной долине, пусть только в 18 верстах от Бирмингема, но в стороне от шумной рабочей полосы Англии. Странно попасть в это тихое местечко после оглушающего шума и гама Лондона, хотя только три часа езды отделяют Личфильд от столицы Англии. Глядя на этот уединенный, веселящий глаз красивый и уютный уголок, невольно думается о том затишье, которое царило здесь 150 с лишним лет назад, когда нужно было 26 часов трястись в скверном дилижансе, чтобы добраться до Лондона. В начале прошлого столетия в этом местечке жило около трех с половиной тысяч обывателей. Появление драгун должно было, конечно, поставить все вверх дном в маленьком городке, и не одна мисс подошла, вероятно, к окну в то утро, когда они вступали в город. Офицеры разместились по квартирам и не замедлили показать себя личфильдским обывательницам с самой лучшей стороны. Среди них был молодой прапорщик, обративший на себя особенное внимание. Красивый, прекрасно сложенный, хотя и небольшого роста, с изящными, даже изысканными манерами, – он сумел привлечь к себе общие симпатии. Грустное состояние его финансов нисколько не мешало прекрасному настроению духа, и никто не умел так быстро развеселить компанию, как мистер Питер Гаррик. Может быть, его иностранное происхождение немножко шокировало знать города Личфильда, но живость, постоянная веселость и добродушие должны были, конечно, пересилить всякое предубеждение. Наряду с другими домами молодой офицер попал также к мистеру Клею, принадлежавшему к духовенству городка, и там нашел свою Арабеллу, с которой отпраздновал свадьбу 13 ноября 1707 года. Г-жа Гаррик, кажется, ничего не принесла в приданое, а жалованья не хватало на соблюдение необходимого декорума. Но молодые люди не унывали: муж был весел, как всегда, а жена отважно вступила в борьбу с булочниками, мясниками и лавочниками. Вскоре затруднения усилились: в городе Личфильде сделалось одним гражданином больше, – а в доме офицера появился маленький Питер, требовавший громко и безапелляционно новых и новых затрат. 1715 год принес с собой чин капитан-лейтенанта и новое добавление семейства в лице дочери Магдалины. Но вот пришло известие о наборе рекрутов, в котором должен был принять участие и мистер Гаррик: его посылали в город Герфорд. Расстояние было порядочным, а пути сообщения не отличались в то время особенным удобством… да и все те приключения, с которыми связаны были тогда рекрутские наборы, не славились особенно спокойным характером. Однако, несмотря на все это, драгунский офицер не нашел возможным расстаться с женой, и миссис Гаррик последовала за ним. Это было тем неудобнее, что она находилась в ожидании нового прибавления семейства. Но, вероятно, жизнь на два дома была для них решительно не по средствам. Впрочем, все обошлось благополучно: мистер Гаррик кое-как довез свою супругу до места назначения и поселился с нею на краю города. Здесь стояла старинная гостиница «Angel Inn», в которой 19 февраля 1716 года благополучно появился на свет третий ребенок капитана. В метрической книге церкви Всех Святых можно и теперь видеть следующую пометку: «Христианин, Дейвид, сын мистера Питера и Арабеллы Гаррик, крещен 28 февраля».

Окончив свои служебные обязанности, капитан возвратился в Личфильд, и жизнь пошла по-старому. За десять следующих лет в детской комнате капитана появилось еще семь маленьких ртов, и, хотя смерть сократила общее число детей на три, в результате все-таки составилась громадная семья, которая требовала больших расходов. А пребывание в драгунском полку само по себе стоило дорого, так что мистер Гаррик начал подумывать о перемене своего положения. Между тем дети подрастали, и семейный совет решил наконец отправить в начальную школу маленького Дейвида: шалун был весь в отца и его нужно было приучить немножко к дисциплине. В конце теперешней улицы Св. Джона полтораста лет тому назад стояло длинное низкое здание, в котором жил мистер Гентер, «свирепый малый», как называл его впоследствии доктор Джонсон. Страстный охотник, он, как говорится, игрою судьбы попал в школьные учителя и, вероятно мало отличая своих учеников от диких зверей, бил их нещадно, приговаривая после каждой экзекуции: «Друг мой! Я делаю это, чтобы спасти тебя от виселицы». Ему мало было дела до того, что должен был знать его ученик: мистер Гентер хотел, чтобы с момента вступления под его начальство каждый знал все, что он мог спросить, а потому никто, конечно, не смел надеяться избежать розог. Было, впрочем, одно обстоятельство, которое могло спасти от истязания: «виновный» иногда убегал в лес и возвращался с сияющим лицом, уверенный в прощении… свое невежество он вполне искупал «открытием» выводка рябчиков, о которых только и мечтал его строгий педагог! Питер только что окончил эту школу. Вместе с ним учился странный юноша – «длинный, тощий, вечно зевающий, которого часто секли за леность». Если этот портрет, который нарисовал впоследствии лорд Кэмпбелл, верен, то таков был в молодости знаменитый моралист и лексикограф Джонсон. Теперь и маленький Дейвид должен был являться к мистеру Гентеру, но едва ли ему приходилось много страдать от свирепости педагога: мальчик был, что называется, не промах, и рябчикам, вероятно, плохо жилось в окрестностях города во время его обучения. Тем не менее, мистер Гентер был все-таки знающим человеком и заставлял своих учеников заниматься. Впрочем, вечером маленькому Дейвиду было не до него. Дело в том, что в Личфильде гостила группа странствующих артистов, и нередко на сцене среди другой публики виднелся маленький джентльмен, с горящими глазами следивший за представлением… Вскоре, однако, все в доме капитана должно было измениться. Сперва ушел в море Питер, которого зачислили во флот, а там и маленькому Дейвиду суждено было предпринять путешествие. Однажды капитан получил письмо с португальским штемпелем, которое содержало интересные новости: брат его Дейвид приглашал к себе маленького племянника, своего тезку, и брался устроить его судьбу. Бедной Арабелле пришлось, вероятно, немало поплакать, отправляя своего любимца в далекую страну к незнакомому и чужому ей человеку, но… выбора не было: нужда говорила сильнее личной склонности, и маленький 11-летний Дейвид, как совсем большой, самостоятельный человек, один отправился в дальнее странствие. Это путешествие должно было иметь большое значение: португальский дядя был человек богатый и холостой: он мог не только воспитать своего племянника, но и обеспечить его дальнейшую судьбу. Однако живой, неугомонный мальчик пришелся не ко двору в доме пожилого холостяка, который, кажется, унаследовал суровый и сосредоточенный нрав своего отца. Надо думать также, что торговля мало привлекала Дейвида: мальчик был себе на уме и вместо того, чтоб присматриваться к продаже вин, предпочитал смаковать лиссабонское вино на ужинах, куда приглашали его знакомые англичане… Он взбирался на стол, декламировал стихи и передразнивал английских актеров, чем, конечно, несказанно забавлял присутствующих. Суровый негоциант счел за лучшее поскорее отправить домой веселого племянника, – но до конца дней своих виноторговец любил и вспоминал своего бойкого тезку, а по его завещанию Дейвид получил вдвое больше, чем каждый из остальных сестер и братьев.

По возвращении жизнь пошла по-прежнему: тот же свирепый мистер Гентер по утрам и те же ожидания момента, когда удастся пробраться в заветный зал. В то время театромания распространилась по маленькому Личфильду и охватила всех: детей и взрослых, богатых и бедных. Как раз в это время (в 1730 году) правительство решило укрепить Гибралтар и снабдить его особенно сильным гарнизоном. Вместе с другими войсками туда был отправлен и тот самый полк, в котором служил мистер Гаррик. В июле 1731 года бедной его жене пришлось еще раз плакать при расставании. Они не были уже молодыми супругами; однако ни 25 лет совместной жизни, ни десять детей не уменьшили их взаимной привязанности: добрая Арабелла слегла, провожая мужа в Лондон, и сознавалась потом в письмах к нему, что она «смертельно ревнует». Но только бы ей добраться до дому, а там она встретит милого юношу, любящего, нежного, веселого, молодые блестящие глаза которого так напоминают ей доброе старое время, когда счастье манило ее и вся жизнь была впереди… Он, может быть, немножко легкомыслен, этот юноша… жажда веселья и успеха в обществе иногда отвлекают его от любящей и больной матери, но кто не был молод?..

Мистер Уольмслей все больше и больше увлекается своим юным другом, прочит ему громадную будущность, а пока не забывает, что молодость бывает раз в жизни, и старается сделать ее возможно веселее и приятнее для своего Дейвида. Впрочем, тот не весь отдается веселью: мистер Гентер все еще наставляет его, а епископский регистратор, обладая солидными познаниями, руководит чтением юноши. Возникают уже кое-какие «вопросы»… не обходится дело и без религиозных споров. Но есть и другая сторона его жизни в это время. Вся переписка с отцом возложена на него, и какою неистощимою веселостью, добродушным юмором и любовью веет от этих милых писем!.. По-видимому, капитан не всегда твердо помнит, что в маленьком личфильдском домике живет почти десять человек, требующих поддержки и помощи, что жена его больна и нуждается в особом попечении, и надо видеть, как тонко, умно и весело молодой Дейвид напоминает отцу о существовании и нуждах их многочисленного семейства. Он же усиленно хлопочет о возвращении капитана, так как это «единственное средство, которое может вылечить мать».

В 1736 году в газетах появилось объявление, гласившее, что «в Эдиэле, близ Личфильда, в Стаффордшире, молодые джентльмены приглашаются на жительство, причем обучение их латыни и греческому взял на себя мистер Сэмюэл Джонсон». Учеников в этой «академии» никогда не было более восьми, но среди них появились – конечно, по настоянию Уольмслея – два Гаррика, Дейвид и Джордж. Первому было уже 19 лет, и он походил скорее на сверстника Джонсона, чем на его ученика…

Между тем капитану тяжело становилось без семьи в его изгнании… ему шел 50-й год; трудности походной жизни, болезни и денежные невзгоды рано состарили его. Не раз, вероятно, рисовался ему теплый уголок в далекой Англии, где его все так любили, и больная жена, и сын, судьбою которого надо было наконец заняться. Словом, капитан готов был вернуться. Можно себе представить общий восторг, когда в маленьком домике миссис Гаррик снова появилось дорогое всем лицо добродушного капитана! Снова был собран семейный совет, на котором, может быть, в последний раз присутствовал и мистер Уольмслей: увы, старый холостяк неожиданно для всех женился и семья Гаррика не могла уже на него рассчитывать. Все были согласны, что Дейвид должен сделаться адвокатом, но как добиться этого без университета, который был не по карману бедному джентльмену? Во всяком случае, что-нибудь надо было предпринять. К счастью, мистер Уольмслей вспомнил, что в Рочестере живет его старый приятель Кольсон, довольно известный в то время ученый. Решено было, что Дейвид отправится к нему. А между тем и Джонсон собрался в Лондон: «академия», ученики и преподавание в достаточной мере ему надоели, да и денежные средства поистощились к этому времени. Учитель и ученик соединились вместе и, запасшись рекомендательными письмами к мистеру Кольсону, в одно свежее мартовское утро вышли на лондонскую дорогу. Лошадь у них была только одна, и ехать приходилось по очереди; финансы приятелей тоже были не в очень цветущем состоянии, но… оба они были молоды, решительны, талантливы и уверены в себе: в кармане Джонсона лежала драгоценная «Ирена», турецкая трагедия, которой он думал составить себе имя, а Гаррик вез к Кольсону письмо, в котором значилось, что он – «самый многообещающий юноша» из всех, с какими приходилось встречаться доброму мистеру Уольмслею.

Глава II. На пути к сцене

Поездка к Кольсону была, однако, почему-то отложена на время. Товарищи по путешествию остановились в Лондоне и с ужасом заметили вскоре, что деньги их пришли к концу. Гаррик вспомнил об одном книгопродавце, Уилькоксе, с которым он встречался когда-то. Скрепя сердце, приятели отправились к этому малознакомому человеку и описали ему свое положение. Уилькокс дал им 50 рублей. Впрочем, эти затруднения, по крайней мере, для Гаррика, были временными: вскоре он в состоянии был поступить в юридическую школу и внести за себя 30 рублей, которые, конечно, он получил из Личфильда. Между тем еще в январе этого года капитан ездил в Лондон, чтобы продать свой офицерский патент и составить завещание. Почему-то ему не удалось выполнить первое из этих намерений. На обратном пути он заболел и в конце марта умер в Личфильде. Бедной миссис Гаррик, оставшейся без средств, пришлось оплакивать свою судьбу и заботиться о многочисленном семействе. Бог весть, что сталось бы с бедной вдовою, если бы как раз в это время не пришла помощь от лиссабонского дяди, приехавшего в Лондон, чтобы в последний раз повидаться с родными. Старик умер вскоре после брата, оставив все свое состояние семейству капитана. Дейвид очутился теперь собственником 6 тысяч рублей и мог позаботиться о своем образовании. Мысль о мистере Кольсоне снова пришла ему в голову, и в 1737 году он поселился в Рочестере.

Биографы Гаррика, желая выгородить своего героя, всеми средствами старались унизить его преподавателей. Но, кажется, нет нужды в таких приемах. Трудно представить, что малые успехи Гаррика на научном поприще объясняются только странностью и бесталанностью его учителей. Сильно развитая живость, впечатлительность и нервность редко соединяются с усидчивостью, и едва ли бы Дейвид почерпнул большие познания даже под руководством первых преподавателей Англии. Он испробовал все: классические дисциплины, юриспруденцию, математику – и везде уходил неудовлетворенный, не окончив курса. Да и разве из книг черпают свои познания такие натуры? Быстрая восприимчивость, кружок образованных людей, знакомство со всем, что привлекает и интересует толпу, – вот их школа, вот источник тех разнообразных, хотя и часто поверхностных сведений, которыми поражают они в первое время более глубоких, но менее блестящих людей… О его успехах у мистера Кольсона мы знаем мало. Зато дочь этого профессора сохранила воспоминания о счастливых вечерах, проведенных ее семьей в обществе веселого и занимательного молодого человека, а жители города Рочестера имели полное право хвастаться впоследствии, что они первые оценили будущее знаменитого артиста, хлопая ему на любительских спектаклях, почему-то именно в это время особенно частых в их глухом уголке.

Уже в 1738 году Дейвид снова в Личфильде, и мы застаем его в серьезных дебатах с вернувшимся Питером об их будущей деятельности. Сухой, методичный, несколько ограниченный старший брат и не подозревал, конечно, какие планы зрели в неспокойной голове Дейвида. Вместо блестящей деятельности, успеха и славы, рисовавшихся его воображению, Питер предлагал брату заняться делом гораздо более прозаическим: он открывал виноторговлю в Личфильде и хотел, чтобы Дейвид помог ему деньгами и личным участием. Мать их была еще жива, и, конечно, нечего было пока и думать осуществить мечты, в которых едва ли сам молодой человек сознавался себе открыто: даже в столице на актеров большинство смотрело в то время как на полубродяг, полуавантюристов, забавных подчас, но развратных и опасных. Что же должны были думать о них темные обыватели Личфильда? Бедная миссис Гаррик умерла бы с горя, узнав, что ее Дейви сделался комедиантом… и юноша понимал это: его матери оставалось жить недолго, и он часто говорил впоследствии, что не простил бы себе никогда, если бы излишнею торопливостью ускорил ее кончину. Он сделал уступку взглядам того провинциального общества, где вырос и воспитался: решено было соединиться в предприятии; Питер открыл контору в Личфильде, а Дейвид отправился в Лондон, и скоро на одном из небольших домов Дергэм-Ярда, недалеко от Стрэнда, появилась вывеска, гласившая об открытии новой торговой фирмы, столичным представителем которой был мистер Дейвид Гаррик.

В то же время в окрестных кофейнях стали особенно часто появляться два джентльмена, весьма различные по наружности и характеру. Один из них был высокий брюнет средних лет с ястребиным носом и несколько хищным выражением морщинистого лица: его быстрые движения и резкие речи выдавали горячий, порывистый темперамент, а постоянные «истории» со всеми окружающими доставили ему прозвище «бешеного ирландца». Другой не имел с ним, казалось, ничего общего: небольшого роста, прекрасно сложенный, с красивым умным лицом и быстрыми веселыми глазами, – он производил впечатление мальчика рядом со своим солидным товарищем. Его сдержанность, изящество, мягкость в речи и манерах привлекали всех и каждого, а остроумие, находчивость и замечательная подражательная мимика делали его «самым приятным собеседником в Англии». Первый, Чарлз Мэклин, был актер Друрилейнского театра, второй – виноторговец из Дергэм-Ярда мистер Дейвид Гаррик. Разница в летах, характерах и положении нисколько не мешала их взаимной привязанности, и любопытно было видеть, как юмор и неизменно веселое расположение духа Гаррика постоянно обезоруживали вспыльчивого ирландца. Была какая-то внутренняя связь между этими двумя людьми, поддерживавшая их отношения; они оба страстно любили театр, и любили его одинаково. Между тем сцена «падала» день ото дня: драматическое искусство того времени выродилось в ходульную декламацию, в бесстыдный и грубый буфф. Падение достигло кульминационной точки, и реакция должна была наступить. Провозвестниками ее явились Мэклин и Гаррик. Первый из них вновь создал на сцене театра Друри-Лейн и играл с небывалым успехом роль Шейлока и дал такую правдивую, трагическую фигуру, о какой и не мечтала публика, привыкшая видеть комическое изображение «венецианского жида». Второй посвятил себя всего «проповеди» естественной игры, иллюстрируя ее комическими изображениями современных надутых актеров. «Надо вернуться к жизни», – твердил он и не раз приводил в восторг многочисленных посетителей театральных кофеен прочувствованными, правдиво переданными монологами из пьес Шекспира. Вокруг него толпились молодые энтузиасты-студенты, всегда чуткие к делам театра, театральные доктора, бросившие практику и прилепившиеся к сцене, среди которых были знаменитый когда-то Барроуби и Кеннеди, разорившийся во время своих скитаний по тавернам. В этой толпе появлялись подчас презрительные лица актеров, а какой-нибудь заезжий провинциал в темном кафтане и широкополой шляпе в руках с удивлением ерошил свои не покрытые париком и незавитые волосы, глядя, как толпа кричала от восторга, когда маленький джентльмен взбирался на стол и выражал желание поговорить об исполнении новой пьесы. Среди множества народа, толпившегося в то время вокруг Гаррика, один человек остался дружен с ним до самой смерти: это был Хогарт, знаменитейший живописец Англии. И тут была та же «подкладка» в их отношениях. Хогарт проповедовал правду в искусстве и потому сблизился с Гарриком. Они подготовили общими силами спектакль и сыграли пародию на «Юлия Цезаря». Хогарт был очень комичен, но никак не мог запомнить своей роли: тогда Дейвид предложил написать ее на фонаре, освещенном изнутри; с этой «шпаргалкой» живописец прекрасно исполнил свою небольшую роль.

Такова была лондонская жизнь Дейвида. Очень даже понятно, что дела их совместной фирмы шли при таких условиях скверно и от брата из Личфильда не раз, вероятно, получались строгие запросы о причинах подобной неурядицы. Впрочем, Дейвид оправдывал себя тем, что для распространения вин их погреба нужны большие знакомства и постоянное пребывание в театральных тавернах, куда он якобы поставлял свой товар. Скоро ко всему этому присоединилось еще новое обстоятельство, окончательно отвлекшее Гаррика от прозаической возни с расписками и накладными. Молодой человек был страстно влюблен. В 1740 году в Лондоне появилась ирландская актриса Маргарита, или, как все ее тогда звали, Пег Уоффингтон. Толпу привлекали к ней естественность, «чувство жизни» и смелость, которые вносила она на «мертвую» сцену того времени. Вся огонь и оживление, молодая артистка казалась иным пуританам даже чересчур много позволяющей себе, «дерзкой, нахальной». Но таланта в ней не отрицал никто, и, когда молодая женщина, изображая светского хлыща, появлялась на сцене в красном кафтане, шикарном галстуке, изящно загнутой шляпе поверх напудренного парика, со шпагой и тросточкой, легкомысленно привешенной к пуговице, – театр гремел аплодисментами. Однако в партере был человек, который не одобрял ее выбора: ему казалось, что женщине играть мужские роли невозможно без необходимой в таком случае натяжки… кроме того, вероятно, чудный образ, который рисовал себе молодой человек, глядя на эту женщину, шел вразрез с мужичьими ухватками и полухриплым голосом сэра Уильдера. Бедняга! Он был влюблен в нее по уши и страдал, и мучился, идеализируя свою героиню до nec plus ultra[1], и писал в честь нее множество чувствительных стихов. Наконец они познакомились. Она была окружена поклонниками, среди которых особенно выделялся изящнейший франт и «фешенебельный» джентльмен мистер Чарльз Уильямс, которому «не хватало только нравственности, чтобы быть совершенством», как говорила про него леди Монтегю. Но блестящие глаза, веселый нрав и серьезная привязанность молодого Дейвида Гаррика превозмогли все притязания, и актриса полюбила его. Между тем сезон закончился, и Уоффингтон заключила контракт с друрилейнским антрепренером Флитвудом. Теперь особенно сильно привязалась она к Гаррику и, казалось, переживала с ним вторую весну. Часто ожидал он ее в фойе театра, и вот отворялась дверь, и Уоффингтон вбегала вся радостная, сияющая, усталая и счастливая от только что исполненной сцены… Он брал ее за руки и усаживал на скамью перед камином, чтобы сказать ей, как он любит ее, и тысячу раз поцеловать ее руки… но прибегал мальчик-посыльный: она должна была идти, а он устремлялся в зрительный зал – встречать свою любимицу аплодисментами. Эта привязанность была весьма серьезной с его стороны, и не раз он сам заговаривал о свадьбе, но… у молодой женщины были свои недостатки, и этому браку не суждено было совершиться. Между тем в судьбе Дейвида произошли некоторые перемены. Еще в 1739 году умерла его мать в Личфильде, ненадолго пережив своего мужа. Денежные средства его подходили к концу: виноторговля не давала ничего, кроме убытка, а веселая и беззаботная жизнь требовала затрат, и, хотя он старался быть аккуратным, скупым и методичным, положение его все ухудшалось и ухудшалось. Надо было подумать о каком-нибудь выходе из создавшегося положения. Вдобавок ко всему он испытал уже театральный успех: 1 апреля 1740 года в театре Друри-Лейн была представлена первая его пьеса, очень понравившаяся публике.