Богдан Хмельницкий
- -
- 100%
- +
Польское коронное войско постепенно собиралось под Константиновым. Лагерь раскинулся на огромном пространстве и казался скорее какой-то ярмаркой, а не военным лагерем. Все пестрело, переливалось всевозможными цветами: все было нарядно, роскошно. Каждый пан стоял, как маленький царек, окруженный своими подчиненными; у него были своя конница, своя пехота, около него располагались свои шляхтичи; бесчисленное множество слуг состояло при его громадном обозе. Паны рядились так богато, как будто собирались на пир: их бархатные кунтуши с дорогой меховой опушкой переливали всеми цветами радуг; на кунтушах ярко выделялись толстые золотые цепи, спускаясь на груди до пояса; на шапках красовались целые кисти драгоценных камней; сабли блестели дорогими рукоятками. Но паны щеголяли не одними нарядами; они привезли с собой и всю обстановку: чудный фарфор, массивное серебро украшали их столы; конфеты, варенья, дорогие вина подавались за их роскошными обедами. Спали паны на пуховиках в прекрасных кроватях; утром брали ванны или умывались в изящных серебряных тазах. Жолнеры еще в июне получили жалованье вперед за три месяца; теперь это жалованье из подражания панам было проедено и пропито и коронное войско, посланное для охраны страны, грабило и разоряло жителей не хуже неприятеля.
Вишневецкий тоже подошел со своим отрядом, но он стал под Константиновым, а под Глинянами и намеревался действовать самостоятельно. Он был сильно оскорблен, что сейм не избрал его предводителем войска, и не хотел признать над собой начальство Заславского.
Был уже конец сентября, когда Хмельницкий подошел к небольшой речке Пилявке и расположился лагерем. Местность у Пилявки болотистая, а через речку устроена плотина; на другом берегу стояло польское войско, тоже подошедшее к реке.
Вечером 19-го сентября Хмельницкий сидел в своем шатре и раздавал приказания казацким старшинам. Во всех его движениях была заметна нервность, раздражительность. На замечание кого-то, что в польском лагере нет ни одного храброго воина и что разбить ляхов ничего не стоит после одержанных побед, Хмельницкий угрюмо посмотрел на хвастуна и резко сказал: – Кто знает, что будет: быть может нас ждет победа, а быть может и поражение, о крымцах ни слуху, ни духу, которого гонца к ним посылаю…
А без них трудно справиться с коронным войском.
Кривоносу Хмельницкий отдал приказание немедленно отправиться к Константинову в засаду, чтобы отрезать полякам путь, если они вздумают отступать.
– Послушайте еще, панове атаманы, – сказал Хмельницкий, – передайте все своим казакам, чтобы попавшие в плен пугали ляхов татарами; пусть говорят, что мы дожидаемся самого хана с ордой…
Затем Хмельницкий отдал приказание нескольким начальникам перейти плотину и окопаться на другом берегу шанцами. Сам он намеревался остаться в Пилявском замке за укреплениями.
– Главное, не слишком торопитесь нападать на поляков; заманивайте их, старайтесь раздразнить их удаль, но в решительную битву не вступайте; протяните время, быть может, и татары подойдут.
Угрюмо-серьезное настроение Хмельницкого сообщилось и всему лагерю. Казаки, против обыкновения, не гуляли, не пели; старики удерживали молодых и напоминали им, что скоро, может быть, придется сложить головы.
– Не петь теперь надо, а молиться, – говорили они.
И все войско усердно молилось, священники едва поспевали служить молебны; они воодушевляли воинов, напоминая им, что дело их правое, что они стоят за веру православную.
Не то было в польском лагере. Почти в каждом шатре шла шумная пирушка. Паны, по-видимому, не допускали и мысли, чтобы хлопы могли их победить…
– Разве стоит тратить пули на этих хлопов? – с презрением говорили они. – Смотрите, как они нас трусят, даже петь забыли. Стоит только приударить хорошенько на этот курятник и, несмотря на то, что он зовется замком, мы разнесем его и не оставим камня на камне.
Какой-то удалой шутник даже придумал молитву на этот случай и она пошла ходить из уст в уста. Паны молились: "Господи Боже! Не помогай ни нам, ни казакам, а только смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем".
Пан Корецкий, прибывший в лагерь, старался загладить свою вину. Он рвался в битву и выпросил позволение быть в передовом отряде.
– Не хорошо только, – шептали некоторые, – что мы начнем битву в понедельник: тяжелый это день, лучше его переждать.
Но отложить битву уже не было возможности; панам хотелось скорее проявить свою удаль. С самого утра начались стычки в одиночку. Казаки, видимо, избегали вступать в общий бой и паны мнили себя уже победителями. Им удалось захватить несколько пленных; когда их допросили, они все в один голос заявили, что Хмельницкий ждет хана с большим войском. Это известие заставило панов призадуматься. Между ними многие уже не в первый раз имели дело с казацким войском.
– Гей, смотрите, панове, – говорили они, – не даром казаки прячутся в своем таборе, что-нибудь недоброе они замышляют.
– Они просто нас бояться, – самонадеянно возражали другие.
Прошел и вторник, а казаки все не вступали в серьезный бой.
Уже стемнело. Хмельницкий сидел в своей палатке и вел оживленный разговор с Выговским.
– Пану гетману непременно надо завязать более серьезные отношения с Москвой. Он видит, что на татар надежда плохая.
– Посмотрим, посмотрим! – отвечал Хмельницкий. – Может быть нам и те, и другие помогут.
В лагере в это время происходило какое-то движение; все суетились, бегали, шумели. Хмельницкий послал Выговского узнать, что случилось. Спустя несколько минут, полы палатки распахнулись, вбежал Тимош и бросился к отцу на шею.
– Здравствуй, отец! Я привел тебе четыре тысячи татар!
Хмельницкий радостно обнял сына.
– Наконец-то отпустил тебя хан! – проговорил он. – Дай-ка на тебя посмотреть; да ты теперь совсем казаком сделался. С кем же хан прислал татар?
– Их привел Карабча-мурза.
– Что-то не припомню такого, – в раздумье проговорил Хмельницкий.
– Да он не из старых; мы с ним очень дружны, он славный богатырь!
– Только четыре тысячи и дал хан? А что же сам-то думает?
– И об этих-то четырех они думали и гадали, посылать их или нет. Я, ведь, писал тебе, отец, что Ислам-Гирей послал грамоту ляхам с угрозой, что пойдет на них войной, если они не пришлют ему дань. Ляхи пожаловались на него турецкому султану и хану за его грамоту сильно досталось. Хмельницкий сделался очень серьезен и с минуту стоял молча.
– Эх, кабы удалось как-нибудь мирным путем достигнуть того, чего желаем. Больно трудно ладить с этими татарами, а с московским царем будет еще труднее… Ну, да мы попробуем взять, если не силой, то хитростью, –прибавил он. – Ляхи, страх, как татар бояться, мы их попробуем и четырьмя тысячами напугать.
Богдан кликнул дежурного казака и велел ему просить к себе в палатку полковника Чорноту.
Через четверть часа явился пожилой казак, здоровый, высокий, как из стали вылитый.
– Что надо пану Богдану? – спросил он.
– А вот что: пришли с Тимошем четыре тысячи татар.
– Видел, – коротко заметил Чорнота.
– А вы наделайте побольше шума в таборе; пусть ляхи подумают, что их не четыре, а сорок тысяч.
– Дуже! – также отрывисто отвечал Чорнота.
– Потом к завтрашнему дню отбери несколько тысяч казаков, наряди их татарами, пусть пришедший отряд с ними лишней одеждой поделится, а кричать "алла!" они сумеют.
– Эх, лихо! – радостно крикнул Чорнота. – Молодец ты, батько, хитер на выдумки, люблю тебя за это…
– Да как пойдешь, прикажи там хлопцу позвать ко мне Брыкалка.
Явился Брыкалок.
– Ну-ка, братику, – сказал Хмельницкий, – преобразись в священника и извернись так, чтобы паны тебя в плен взяли. А когда возьмут, пугни их хорошенько татарами.
– Слушаю, батько! – отвечал Брыкалок и с низким поклоном вышел.
Не прошло и получаса, как по всему лагерю разнесся оглушительный крик: алла, алла! Вслед за тем полилось шумное веселье, забили в бубны, стали палить из пушек и ружей, запели удалые веселые песни.
В это время в польский лагерь привели высокого, худого священника, взятого в тот момент, когда он пробирался между шанцами.
– Что это делается у вас в лагере? – допрашивали паны.
– Татары пришли! – лаконически сурово проговорил священник, исподлобья посматривая на ляхов.
Паны переглянулись.
– А много их?
– Теперь пришло только сорок тысяч, а ждут и самого хана с большим войском. Они с Богданом поклялись помогать друг другу до самой смерти.
Священника арестовали. Паны совсем потеряли головы и не воспользовались даже несколькими часами, оставшимися до рассвета, чтобы приготовить войско к бою. Каждый спешил к своему обозу и отдавал приказания поспешно все упаковывать, снимать шатры, укладывать провизию. Это произвело еще большее замешательство в войске. Все суетились, хватали что попало и со страхом посматривали на казацкий табор, откуда доносились крики татар и веселые песни казаков.
Лишь только занялась заря, из казацкого табора бросились к реке многие тысячи татар и их дикие крики огласили воздух. Ужас объял польский лагерь. Начальники спешили отдавать приказания, но, не сговорившись заблаговременно, только перебивали друг друга. Конецпольский настаивал на том, чтобы встретиться с казаками на берегу реки, но Заславский и слышать об этом не хотел. Он предпочитал держаться в укреплениях.
Жолнеры схватились за оружие, но не получая приказания от начальства, начали действовать самостоятельно; каждая хоругвь занимала место по своему благоусмотрению, становясь там, где казалось удобнее. Между тем густая волна татар уже хлынула через плотину и атаковала шанцы. Чорнота со своими мнимыми татарами был впереди всех и схватился с двумя поляками. Полякам пришлось вступить в бой, чтобы отразить нападение, хотя они никакого приказания еще не получили. Хитрый казак не думал серьезно нападать, ему нужно было только выманить врага. После горячего натиска, он сделал вид, что отступает к плотине, поляки погнались за ним… Он перешел плотину и поляки, увлеченные преследованием, тоже очутились на другой стороне реки. Утренний туман, застилавший берег, скрыл оба отряда… Вдруг перед ними выдвинулись из тумана новые полки; поляки бросились назад, но отступление им было отрезано, на плотине стояли их же товарищи; произошла страшная давка. Одни попадали в воду, другие были потоптаны казаками; хоругви были совершенно уничтожены. К довершению беспорядка, в тылу из засады появился Кривонос, и полякам пришлось действовать на два фронта.
Когда вечером битва прекратилась, все поле усеяно польскими трупами. Паны втайне переговорили между собой и решили уйти из лагеря.
– А как же войско? – спрашивали некоторые.
– Мы пошлем сказать Вишневецкому, чтобы он принял начальство.
– А наше имущество? – с беспокойством осведомлялись те, у кого было много возов.
– Возы следует захватить с собой, – отвечали им.
Ночью, когда лагерь погрузился в сон, паны вместе со своими возами тихо и неслышно уехали до дому. Кое-кто из стражи видел это бегство; поднялась тревога, все войско поднялось на ноги; все убедились, что начальники покинули лагерь, и бросились бежать, сломя голову. Забрезжил рассвет холодного сентябрьского утра. Несколько казаков, в том числе Ивашко и Тимош, появились перед шанцами и стали вызывать ляхов на герцы.
– Гей, вы, ляхи! – кричали они, трусите вы нас, что ли? Куда вы все попрятались?
Но польский лагерь безмолвствовал, только слышалось одинокое ржанье коней да протяжный вой собак. Казаки подъехали к самым шанцам. Все точно вымерло.
– Что за диво? – сказал Ивашко. – Ведь, лагерь-то точно пустой?
В это время навстречу им поднялся из-за шанцев высокий худощавый священник.
– Брыкалок, ты?
– Я, хлопцы! – отвечал весело Брыкалок, держась за бока, и покатился со смеху.
– Куда же ляхи делись? – спросил Тимош.
– Ляхи-то? – едва проговорил Брыкалок сквозь смех, – утекли до дому, даже меня забыли прихватить. Милости просим в панский лагерь; паны все нам оставили: и возы, и лошадей, и горилку, и медь. А карбованцев и серебра, сколько хочешь, столько и бери. Даже, вот какие добрые, конфет и пирожного оставили, будет чем нам полакомиться.
– Да с чего ж это они? – удивились казаки.
– Татар испугались, – порешил Брыкалок. – Как пугнул я их ханом да сорока тысячами, так князь Доминик даже побелел. Паны-то впредь убрались, а за ними потом и войско. В лагере теперь только собаки да хлопы… А хлопы все попрятались: кто под возом сидит, кто в яме, кто в канаве, ни живы, ни мертвы. Впрочем, есть еще раненые да больные, впопыхах они их с собой не прихватили… Я уже часа два здесь брожу и все высмотрел.
– Ой, ой! – спохватился Ивашко. – Они уже значит далеко ушли. Надо скорее скакать назад и оповестить батька.
В первую минуту Хмельницкий не поверил известию, но явился Брыкалок и подтвердил слова Ивашка.
– На коней! – скомандовал Хмельницкий. – В погоню за ляхами!
– А как же лагерь? – спросили нерешительно некоторые.
– Лагерь от нас никуда не уйдет, – отвечал Хмельницкий, – весь наш будет. Часа через полтора стали настигать ляхов. Они бежали в полном беспорядке, густой, тесной толпой; в ней нельзя было отличить не полков, ни хоругвей… Когда татары с казаками ударили на задних, у бегущих совершенно помутился ум; кто мог, тащил своего соседа с коня и летел сам вперед, тесня и давя остальных. Татары набрали столько пленников, что веревок не хватало вязать их. В страхе паны сами подставляли шеи под татарские арканы, лишь бы сохранить свою жизнь. Добежали до Константинова, а когда переправлялись через Случу, то от тяжести поломали мост, и множество ляхов потонуло. Передовым удалось спастись во Львове. За стенами этого города можно было рассчитывать на безопасность; но паны начальники и во Львове боялись остаться. Они разбрелись по своим замкам и даже Вишневецкий, прибывший несколькими днями позже, не решился принять на себя защиту города.
19. ВЫГОВСКИЙ РАБОТАЕТ В ПОЛЬЗУ ВОССОЕДИНЕНИЯ С МОСКВОЙ
Ходит ляшок по риночку, шабельку стискае:Казак ляха не боиться – шапки не знiмаеСильно поживились казаки в Пилявском лагере. Они везли теперь за собой громадные обозы с провиантом, дорогими одеждами, с золотом и серебром, со множеством волов и коней. Но богатство не шло им впрок, они не знали ему цены. За талер можно было купить у казака вола, а за кварту горилки приобрести прекрасную бархатную шубу или кунтуш. Удача сопровождала казаков. Они беспрепятственно занимали города, брали с них откуп. Так они заняли Константинов и Збараж. Но затем на Хмельницкого снова напала нерешительность.
– Не ладно дело, – говорил он, – больно уж нам везет, как бы наши соседи на нас зубы не оскалили.
– Так что же, батько? – отвечал Чорнота. – Оскалят, мы их пристукнем. Как задавим панов, будем сами господа, никто с нами не справится. Мой тебе совет, батько, не дремать. Иди на Варшаву.
– Что рада скажет, как рада велит! – уклончиво отвечал Хмельницкий.
– Рада, так рада! – отозвался Чорнота. – А по мне, так и без рады можно.
На раде Хмельницкий всячески старался убедить казаков не идти на ляхов.
– Мы уж достаточно поживились от врагов наших, – говорил он, – не вернуться ли нам в Украину, не отдохнуть ли от боевых трудов?
Но казаки не хотели и слышать об отступлении.
– Веди нас на ляхов! – кричали они. – Добьем их и станем господами на земле своей.
Хмельницкий видел, что на этот раз ему надо уступить.
– Хорошо! – сказал он. – Мы пойдем вперед, а загоны с их атаманами могут, кто хочет, действовать сами по себе, пускай чистят понемногу землю русскую.
– А куда ты думаешь двинуться, батько? – спросил Чорнота.
– Займу Львов, а затем уже пойду и в Польшу.
Вечером Хмельницкий совещался с Выговским.
– Зачем пан Хмельницкий исполняет волю казаков?
– А что же прикажешь мне делать? Они рвутся в бой с поляками, пусть их потешатся.
– А слышал ли пан Хмельницкий, ходят слухи, что королем будет избран Ян Казимир?
– Не только слышал, – с усмешкой отвечал Хмельницкий, – но даже сам принимаю деятельное участие в этом избрании.
– Пан гетман? – удивился шляхтич.
– Да! – отвечал Хмельницкий. – Я уже говорил с послом от Яна Казимира. Его королевское величество будущий король Польши обещает дать нам все льготы и привилегии добровольно.
Выговский улыбнулся.
– Прошу пана Богдана верить, что король его только заманивает.
– Посмотрим! А все же лучше попробовать достигнуть желаемого мирными переговорами.
Выговский не возражал более; остальные же шляхтичи, окружавшие Богдана, даже радовались его намерению помириться с панами.
Хмельницкий послал на сейм несколько казаков и вручил им грамоту к сейму. В ней он требовал, чтобы сейм избрал Яна Казимира. А между тем, он осадил Львов. Город сильно укрепился и Хмельницкий простоял под ним без успеха недели три. Казаки несколько раз предлагали взять город приступом, но Хмельницкий удерживал их. Наконец, он взял с города выкуп, снял осаду и отправился к Замостью, одной из самых сильных польских крепостей. Под Замостьем ему пришлось бы также, вероятно, долго простоять, но в это время пришло известие об избрании Яна Казимира. Тогда Хмельницкий послал в город сказать, что он прекращает неприязненные действия, гарнизон может отворить ворота и принять их, как своих союзников; но паны в Замостье не сразу поверили этому. Они дали уклончивый ответ, сказали, что будут ждать прибытия самого короля.
Стояла уже половина ноября, когда к казакам явился королевский посол. Торжественно развевались в таборе знамена, довбаши били в литавры, стреляли из самопалов и громко приветствовали посла. Хмельницкий встретил его у самого въезда в табор и с большим почетом проводил до своей палатки. Там их ждала богатая закуска со множеством вин.
– Прошу пана посла не побрезговать на нашем угощении, – с поклоном сказал Хмельницкий. Посол привез Хмельницкому королевскую грамоту. Король приказывал отступить от Замостья и в Украине ждать его комисаров. Богдан внимательно прочитал королевскую грамоту, почтительно поцеловал ее и сказал:
– Верю, что вновь избранный король есть избранник Божий, и что он рассудит меня по справедливости. Повинуюсь королевскому приказанию, довольно крови и вражды… А теперь садитесь пан посол и выпьем за здоровье короля… Хорошо ляхи сделали, что избрали Яна Казимира, – сказал он смеясь, – а то я уж собирался сам идти в Краков и дал бы корону тому, кому бы захотел.
– Пан гетман, – сказал Выговский, входя в палатку и кланяясь послу, –не дать ли знать городу о прибытия посла его величества короля Яна Казимира?
– Да, да, пан Иван, – сказал Хмельницкий, – спасибо, что напомнил. Пошли тотчас же трубача в город, пусть паны порадуются нашей радости, –прибавил он с иронией. – Надо сказать пану Смяровскому, – обратился он к послу, – что в Замостье не слишком-то долюбливают Яна Казимира, им бы хотелось Карла, да не так вышло, как они желали. Передай им от меня, пан Выговский, что я ухожу завтра, могут служить благодарственные молебны, что так легко от меня отделались. Но я не хочу даром проливать кровь… Я уверен, что при новом короле все пойдет иначе, и вас, панов, он будет держать в руках, – прибавил он, похлопав посла по плечу.
– Если пан гетман позволит, – вежливо прибавил посол, вставая и кланяясь, – я проеду в Замостье и объявлю об избрании Яна Казимира.
– Не торопись, пан Смяровский, – удержал его Хмельницкий. – Выпьем за здоровье благородного шляхетства; полагаю, что мы теперь будем жить в дружбе.
Часа три продолжалось угощение. Затем посол поехал в Замостье, а Хмельницкий приказал готовиться к отступлению.
Лишь только отдано было приказание, в палатку вошел Карабча-мурза рассерженный, недовольный.
– Что это значит, Богдан Хмель? С чего ты вздумал отступать? – угрюмо спросил он Хмельницкого.
– Я исполняю повеление моего короля, – отвечал гетман.
– Да ты ослеп, алла послал помрачение на ум твой… Зачем тебе король, ты сам можешь овладеть всей Польшей…
– Я подданный короля и не хочу выходить из его воли.
Мурза только пожимал плечами.
Всех больше волновался Чорнота.
– Забражничался наш гетман, – кричал он, – стал он поблажать полякам, обманет он нас, отдаст в руки панов… С такой силой, как у нас, и отступать… Отступать, после того, как мы забрали и войско, и гетманов… Он совсем с ума сошел…
Шляхтичи же, окружавшие Хмельницкого, радовались, что дело кончается миром, и восхваляли гетмана до небес. Богдан чувствовал свою силу, ему не страшна была теперь воркотня казаков. Он не обращал внимания на угрюмые лица и распоряжался отступлением. Оно состоялось через пять дней.
Король прислал ему новых послов с бунчуком и булавой и этим совсем растрогал Хмельницкого. Он издал универсалы к полковникам, приказал загонам прекратить набеги, а народу возвратиться домой.
– И пан гетман полагает, что может потушить восстание? – спрашивал Выговский.
– Полагаю, пан писарь!
– Пан гетман рассчитывает на милость короля, думает, что мирным путем получит все привилегии?
– И рассчитываю, и думаю, пан писарь!
– Напрасно! Пусть поверит мне, что паны его обманут. Гораздо благоразумнее подчиниться московскому царю. Уж если подчиняться, так, по крайне мере, действительной власти, а не мнимой, какова власть короля в Польше.
– Пан писарь берет на себя слишком большую смелость! – запальчиво остановил его Хмельницкий. – Я не спрашиваю его советов и сам знаю, кому мне подчиниться, московскому царю или королю польскому.
Выговский замолчал, он знал, что возражать гетману опасно:
Хмельницкий совсем не выносил противоречий, на него иногда находили припадки бешенства, особенно после горилки.
– Позвать ко мне чаровницу!
– Которую прикажете, пан гетман? – спросил Выговский.
– Марушу!
Через несколько минут вошла в палатку Маруша, высокая, полная, молодая еще женщина, смуглолицая, с черными бровями дугой и вьющимися черными волосами, распущенными по плечам. Ярко-алая атласная плахта была подвязана запаской золотистого цвета с причудливыми узорами, вышитыми шелками. В ушах блестели дорогие серьги, а богатое самисто из самоцветных каменьев опутывало шею в несколько рядов. На белой рубахе тоже был вышит прихотливый рисунок из каких-то переплетавшихся змей; на голове, несколько на бок, была надета небольшая шапочка с кистью из жемчугов, перемешанных с бирюзой. Парчовый пояс, осыпанный драгоценными каменьями и щегольские черевичкм на серебряных подковах довершали ее дорогой наряд. На одно плечо была наброшена свита, крытая зеленым бархатом и опушенная прекрасным собольим мехом. Всего более в Маруше поражали ее глаза. Это были глаза хамелеона: каждую минуту они меняли и цвет, и выражение и придавали лицу то кроткий, то гневный, то мягкий, то хищный, то веселый, то угрюмый оттенок. Пытливый блеск этих глаз заставлял нередко потупляться самого гетмана. Из всех колдуний только одна Маруша могла говорить ему правду, не опасаясь его вспыльчивого нрава.
– Пан гетман звал меня? – проговорила она почтительно целуя его руку. – Погадай мне, Маруша, – ласково проговорил Богдан. – Что-то сердце у меня неспокойно.
Колдунья быстро окинула его взглядом своих проницательных глаз и сказала:
– Здесь гадать неудобно: много народу к пану гетману ходит, помешают. Я знаю одно местечко, пойдем, проведу, там все, как на ладони, пану выложу.
– Где же это местечко? – спросил Богдан.
– Да тут недалеко, у старой мельницы.
– Пойдем! – согласился Богдан.
Они вышли. Вечер стоял тихий. Легкий мороз чуть-чуть веял в воздухе, делая его совершенно прозрачным. Ярко горели звезды на небе, луна металлическим блеском освещала окрестности. В лагере уже все спали; только изредка слышались окрики сторожевых казаков. Выйдя из лагеря, колдунья взяла вправо к овражку и по крутой тропинке спустилась вниз, оглядываясь по временам на своего спутника. Богдана охватило какое-то странное чувство: не страх, но неопределенность ожидания, какая-то смутная тоска…
Если бы не стыд перед женщиной, он непременно вернулся бы к себе в палатку. Маруша точно угадывала его настроение. Блеснув на него своими темными глазами, она тихо усмехнулась про себя и что-то забормотала.
– Что ты бормочешь? – угрюмо окликнул ее гетман.
– Читаю заклинание, вельможный пане, время теперь полуночное.
– А далеко еще до твоей мельницы?
– Вот тут сейчас за пригорком.
Они поднялись на пригорок. Внизу перед ними была котловина. Среди густой сухой травы и голых кустарников с шумом протекала речка, ниспадавшая с пригорка. Несколько тощих, высохших деревьев стояли подле старой заброшенной мельницы. Речка текла быстро, осенние дожди взмутили ее волны, она клубилась и пенилась около поломанных мельничных колес, покачивавшихся с каким-то жалобным визгом и треском. Дверь сорвалась с петель и лежала на земле, а внутри белым силуэтом, точно мертвец в саване, обрисовывался жернов со столбом, освещенные луной. Из ветхой крыши торчали пучки соломы; при легком колебании ветра они таинственно шуршали. Засохшие ветви деревьев раскинулись над мельницей и густые тени их перебегали, как призраки, по струям кипевшей воды.