Богдан Хмельницкий

– Хорошо! Завтра, так завтра! – коротко отвечал Хмельницкий, видя, что хан слишком разгневался.

Гетман ушел, а хан тотчас же позвал к себе визиря и Белибея; они о чем-то долго совещались, и, когда все уже в лагере спали, Белибей тайно поскакал в польский лагерь.

Гетману не спалось, он тихо стоял на пороге своего шатра и пристально рассматривал польский лагерь. Вдруг он кликнул дежурного казака и велел ему позвать Ивашка.

Через несколько минут казак стоял уже перед гетманом, молодцевато закинув чуб за ухо.

– Ивашко, хочешь быть полковником? – спросил гетман. Ивашко посмотрел на него и улыбнулся.

– Шутишь, батько!

– Нет, не шучу, – серьезно сказал Богдан. – Вот видишь этот польский редут на берегу реки? – продолжал он, показывая вдаль.

– Вижу, батько!

– Там у них стоят немцы. Они теперь, наверное, спят после битвы, и сторожей тоже не видать, верно, где-нибудь прикорнули за уголком и спят. Собери отряд смельчаков, переколи немцев и воротись в табор. Вот и будешь полковником.

– Попробую, батько! – коротко отвечал Ивашко.

Через полчаса казаки уже хозяйничали в сонном редуте, кололи и рубили так ловко, что ни один немец не пикнул, и весь лагерь продолжал спать. Долго работали казаки, а немцев оставалось еще много.

– Эк их сколько! – ворчали они шепотом, – даже руки устали.

– Слышите, панове братья, – сказал один из казаков. – Видно, мы с устатка-то последних не совсем прикончили, стонут.

Некоторые из умиравших, действительно, стонали, и один из сторожевых артиллеристов, дремавших у своей пушки, вдруг встрепенулся.

– Ну, братцы, на утек, – скомандовал Ивашко, – скорей в реку.

Один за другим казаки неслышно бултыхнулись в воду и пропали, промелькнув как молния в глазах у пушкаря. Он выпалил, забили тревогу, весь лагерь поднялся на ноги; жолнеры зажгли тысячи лучин и бросились к злополучному редуту. Там недвижно лежали перебитые немцы, и только немногие из них еще хрипели в предсмертной агонии.

– Враги! – разнеслось по лагерю. – Казаки, татары? Где они?

– Тут в лагере! Режут!

Все переполошились, все заметались, и только один пушкарь, поднявший тревогу, стоял на месте, неподвижно смотря в реку; он начал догадываться, в чем дело.

На другом берегу двигались какие-то черные пятна, и пушкарь указал на них рукой.

– Вот они! – проговорил он, – выбрались на берег и утекают к своим.

– Удивительно, непостижимо! – говорили поляки. – Но мы сами виноваты, нельзя спать!

Тотчас же обо всем донесли королю, и он отдал приказ готовиться к битве.

Когда казаки прискакали в табор, там тоже все поднялись, разбуженные пушечным выстрелом. Торопились устроить обычный четырехугольник из возов, устанавливали пехоту внутри четырехугольника, по бокам становили конницу.

Татары расположились на равнине длинным узким полумесяцем, загнутым назад. Против них стояло правое крыло польского войско под началом Потоцкого, а знаменитый польский герой Иеремия находился на левом крыле, под начальством Калиновского. Это левое крыло упиралось в реку, правое же тянулось до самого леса. В центре стоял сам король, охраняемый пятью стами знатнейших всадников, молодцеватыми гусарами с длинными копьями, немецкой пехотой и артиллерией. Позади этого несокрушимого ядра стояла пехота и лагерь, так же, как у казаков, защищенный связанными возами. Король не думал оставлять поле битвы; он бодро стоял на избранном пункте и взором опытного воина обозревал всю позицию. Приближенные советовали ему удалиться и предохранить себя от опасности.

– Посмотрите, ваше величество, – говорил ему канцлер Лещинский, –хана все считают храбрым воином, а между тем он только следит за битвой вдали от пуль.

– Для меня не пример другие короли, – отвечал Ян Казимир. – Я хочу жить одной жизнью с моим народом, хочу, чтобы в опасности дворяне видели своего короля, это придаст им бодрости и устрашит врагов.

Войско стало, наконец, в боевой порядок, и тогда показалась процессия: несли чудотворный образ Холмской Божьей Матери, по преданию написанный евангелистом Лукой. С пением молитв, осеняя воинов крестом, духовенство медленно двигалось вдоль рядов. Король с блестящей свитой последовал за процессией. С непокрытой головой, с обнаженной саблей Ян Казимир громко вдохновлял войско к предстоящей битве.

В казацком таборе тоже служили молебны. Митрополит Иосаф в архиепископском одеянии на коне объезжал казацкие ряды. За ним на белом аргамаке, в горностаевой мантии, с драгоценной булавой и освященным мечом следовал гетман и громким голосом ободрял казаков.

Взошло солнце; густой туман, закрывавший окрестности, стал подниматься под его горячими лучами. И в том, и в другом лагере тихо и стройно стояли ряды воинов, стояли долго, с рассвета до полудня; ни та, ни другая сторона не нарушала безмолвия. Такое безмолвие было хуже битвы. Поляки не доверяли казакам и частенько посматривали назад, полагая, что это военная хитрость, что Хмельницкий думает напасть на них с тылу.

Некоторые из более суеверных утверждали, что хан призывает на них адские силы, и со страхом посматривали на белое знамя, развевавшееся вдали на холме.

– Не лучше ли отложить битву до другого дня? – говорили они.

Толки эти дошли до короля.

– Пан Отвиновский, – сказал король, обращаясь к одному из шляхтичей, знавшему восточные языки, – потрудится поехать к хану в качестве парламентера и передать ему от меня вызов поскорее начать битву. Отвиновский навязал на свое длинное копье белый платок и поскакал к холму. Он передал хану вызов короля.

Ислам-Гирей усмехнулся и только кивнул головой.

– Что же думает Хмельницкий? – спросил хан обращаясь к своим приближенным. – Если польское войско так ничтожно, как он говорил, то чего же он медлит? Скажите ему, что я приказываю ему двинуться на поляков. Гетману передали приказание хана и он подал знак пехоте.

Четырехугольник двинулся и в то же время татары с диким криком бросились на польский центр. Но князь Иеремия не дремал. Быстрым движением он бросился на казаков. С обнаженным мечом летел он впереди своего войска, мужественно прокладывая себе дорогу среди неприятеля. Пехотой в казацком лагере командовал Гурский, недавно пожалованный дворянством. Вместо того, чтобы встретиться с отрядом Вишневецкого, он отодвинулся назад, так что князи Иеремия со всем своим отрядом очутился среди неприятельского лагеря. Следом за ним двинулась артиллерия и иностранная пехота, а правое крыло атаковал Конецпольский со своими драгунами.

Началась адская резня. Загремели пушки. Повалились целые груды трупов и с той и с другой стороны. Стоны раненых, ржание коней, рев испуганных волов, все смешалось в нестройный грозный гул.

Поле битвы покрылось густой пеленой порохового дыма.

Несколько часов продолжался бой, как вдруг хан крикнул:

– Измена, коня!..

Быстро вскочил он в стремена, пустился по полю, а за ним в страшном беспорядке бросилась орда, побросав больных и мертвых, забыв о своей военной добыче, видя в своем паническом страхе только одно, что их высокий повелитель в первый раз в жизни бежит с поля.

Бегство хана так поразило гетмана, что он несколько минут стоял, как ошеломленный, на него нашел какой-то столбняк; полковники обращались к нему с вопросами, он не отвечал. Выговский спросил, не послать ли вслед за ханом гонца. Хмельницкий только махнул рукой. Придя в себя, он так громко позвал Джеджалыка, стоявшего тут же, что тот невольно вздрогнул.

– Ах, ты здесь? – как будто только что увидав его, проговорил гетман. – Я сам тотчас же поскачу за проклятым татарином, может быть, еще остановлю его, а ты прими начальство над войском. Держитесь крепко в лагере! – прибавил он. – Отступайте понемногу, я скоро вернусь.

– Прикажешь следовать за тобой, батько? – спросил Ивашко.

– Не нужно! – коротко отвечал Хмельницкий. – Твой полк здесь нужнее. Выговский, все время не отходивший от гетмана, не спрашивая позволения, поскакал за ним.

Верстах в двух от места битвы они нагнали хана. Хмельницкий хотел было остановить его, но хан увлек его за собой, и они молча проскакали еще версты две.

– Да остановись же ты, наконец! – не вытерпев, сердито крикнул гетман. – От кого ты бежишь? За тобой никто не гонится.

Хан сделал вид, что он только что пришел в себя.

– Не знаю, не знаю! – повторял он. – На нас на всех какой-то страх напал. Сегодня дурной день, мои воины ни за что не пойдут биться. Останься у меня мы подумаем вместе, а завтра опять пойдем на поляков.

Хмельницкий остался. В ночь хан двинулся дальше.

– Что же это значит? – спросил гетман.

– Я видел дурной сон! – говорил хан. – Да и как я буду воевать с поляками, они слишком сильны; они уже и теперь взяли в плен моих мурз, а у меня никого нет в обмене. Вот я и удержу тебя.

– Ты думаешь держать меня в плену? – спросил Хмельницкий. – За меня будет мстить все запорожское войско.

– Я пошутил, – отвечал хан. – Я возьму за тебя только выкуп. Надо же мне покрыть издержки этого похода. Пошли твоего писаря, пусть он соберет восемьсот тысяч талеров и привезет их в орду, тогда я отпущу тебя.

– Гетману больше не останется ничего другого делать, – советовал Выговский, как согласиться на предложение ханского величества. Я возьму эти деньги из Чигиринской казны, пусть только гетман даст удостоверение за своей подписью. Все это займет недели две времени, а две недели казаки продержатся под Берестечком. Затем можно будет отступить и основательно обдумать условия союза с Москвой, так пан гетман теперь сам видит, что нельзя рассчитывать на вероломную дружбу татар.

Хан милостиво отпустил выговского, а с Хмельницким обращался, как с дорогим гостем. По приезде в орду даже устроил в честь Хмельницкого торжество.

Для твоей же пользы держу тебя здесь, – говорил он Богдану. – Как бы ты пробрался теперь в свой лагерь? Ты, горячая голова, попался бы в плен к ляхам, а у меня ты в безопасности. Привезут деньги и я отпущу тебя с честью.

Хмельницкий закусывал губы, принимал смиренный вид, но в душе он готов был разорвать на куски своего вероломного союзника.

В последних числах июля приехал Выговский с деньгами. Гетман так обрадовался, что бросился к нему на шею и сжал его в своих мощных объятиях.

– Пан гетман задушит своего верного слугу, – шутя заметил тот, потирая плечи.

Хан повеселел, получив выкуп, и устроил гетману торжественные почетные проводы. Он хотел дать ему отряд, но Хмельницкий, опасаясь нового предательства, уехал в сопровождении пяти мурз и небольшого отряда казаков, приехавших с Выговским.

– Куда же мы направим свой путь? – спросил войсковой писарь.

– На Украину, конечно, на Украину! Моя душа не будет покойна, пока не узнаю, что сталось с моим войском.

– В Чигирине ничего не слышно, – отвечал Выговский. – Носятся какие-то неясные слухи, что казацкое войско потерпело поражение; но мне некогда было проверить их.

– Скорей, скорей! – в тревоге торопил Хмельницкий.

Он скакал день и ночь, почти не останавливался, угрюмо молчал, когда обращались к нему с вопросами, наконец достиг местечка Паволочи. Гетмана окружила густая толпа народа. Тут еще никто не знал о поражении под Берестечком, и все дивились, видя Хмельницкого одного без полковников и войска.

– Отчего, твоя милость, идешь один? – с беспокойством спрашивали его. – Что это значит?

Хмельницкий принял беспечный вид и старался успокоить горожан.

– Ничего, ничего! – отвечал он. – Я оставил против ляхов сильное войско и оно может долго обороняться, хоть три месяца.

– А Радзивилл не придет к нам? – спрашивали обыватели.

– Нет, нет! Он охраняет только границу Литвы, – отвечал гетман. Он остановился в Паволочи отдохнуть в ожидании ханской помощи. Хан обещал тотчас после его отъезда собрать отряд и послать вслед за ним.

На душе у гетмана было очень неспокойно.

– Гей, хозяйка, горилки мне покрепче! – то и дело кричал он женщине, у которой остановился.

– Пан гетман, – уговаривал Выговский, зачем нам дожидаться татар, лучше ехать вперед.

– Надо мне душу залить, сердце чует что-то недоброе, – говорил Богдан и принимался за горилку.

Три дня он провел в Паволочи. На третий день к вечеру прискакал один из старшин, бывших под Берестечком, Хмелецкий.

– Где гетман? – спрашивал он у горожан, собравшихся на площади.

– А вы откуда?

– Из-под Берестечка…

Прослышав про Берестечко, толпа плотнее сдвинулась и с любопытством стала прислушиваться.

– А что делается под Берестечком?

Казак махнул рукой.

– Все пропало! Мы разбиты так, что из каждого полка двух и трех не осталось… Как я покажусь гетману? Я один и идти к нему боюсь, убьет он меня.

– Ну, пойдем вместе! – охотно отозвались мещане в надежде услышать более подробные новости.

Хмельницкий сидел за чаркой горилки, задумчиво опустив голову.

Мещане с Хмелецким вошли к нему в комнату; он встрепенулся, увидев знакомого казака.

– Ты из табора? – вскрикнул он, вскочив с места.

– Нет больше табора! – отвечал Хмелецкий, – казаки бежали…

Хмельницкий вздрогнул и схватился за голову.

– Как вы смели? – вскрикнул он.

– Чего тут сметь! Как ты уехал, такая бестолочь поднялась, что никто и биться не захотел.

– А знамена где? – Пропали все!.. – А грамоты?

– И грамоты тоже! – А шкатулка с червонцами?

– Про то я не знаю! – уклончиво отвечал казак.

– Трусы, бессовестные! – закричал гетман в диком неистовом гневе. –Вы продали меня и Украину! Вы могли бы целые месяцы продержаться на такой крепкой позиции, а вы бежали от ляхов, как зайцы. Прочь с глаз моих! Отрубить ему голову!

Казак подвалился было в ноги, но Выговский вытолкал его, сказав тихо: – Молчи! Обойдется. Он всегда так.

Писарю уже не раз приходилось спасать осужденных, так как он знал, что сам гетман жалел о своей горячности.

Вслед за Хмелецким прискакал Джеджалык и нашел гетмана в самом печальном настроении. Богдан плакал навзрыд, как ребенок, бил себя в грудь, кричал, что все пропало, проклинал хана, казаков и ляхов. На Джеджалыка он бросился со сжатыми кулаками и не хотел слушать его оправданий. Наконец, он успокоился и велел позвать прогнанного им Джеджалыка.

Джеджалык начал свой рассказ:

– Я долго держался, но потом войско вместо меня выбрало Богуна; одни остались за меня, другие стояли за Богуна; пошла разладица. Все думали, что ты больше не вернешься. Мы и послали к полякам просить мира; но Потоцкий потребовал, чтобы мы выдали тебя и Выговского и не хотел подтвердить Зборовский договор. Казаки волновались, выбирали то меня, то Богуна, нам самим надоело сменяться. Мы видели, что в лагере долго не продержаться: если поляки не возьмут, свои выдадут. Мы стали втайне мостить болото, чтобы отступить. Только и это нам не удалось. Один казак перебежал к полякам и рассказал им об этом. Поляки поставили за болотом отряд. Что было делать? Хлопы зверями смотрели на нас, пришлось занимать их то вылазками, то горилкой, чтобы они не мешали утекать из лагеря. Ночью стали переходить через болото. Где было топко, бросали возы, кожухи, свитки, мешки, попоны. На другом берегу поляки, услышав крики и шум, подумали, что весь табор на них наступает, бросились врассыпную. Мы перебрались до зари, а хлопы и не знали об этом. Сидят себе утром, попивают горилку да закусывают кулешом. Как вдруг кто-то крикнул: "Хлопцы! Уж ни одного полковника нет в таборе, утекли все!" Тут такой крик поднялся по всему табору, что даже ляхи испугались, стали строиться в ряды, думая, что на них нападают. Хлопы побросали всех пленных, а сами все побежали к плотине, и не было силы их остановить, они валились в болото, как мухи; толкали друг друга, вопили от страха и ничего не понимали. Никому бы из нас не спастись, если бы ляхи сразу поняли, в чем дело. Но они смотрели на нас, вытараща глаза, думая, что это хитрость с нашей стороны. Они, говорят, опомнились только тогда, когда к ним прибежали пленные ляхи из нашего лагеря. Тут они бросились в наш лагерь, да и то с голоду прежде всего накинулись на еду. Вот так-то и случилось, что мы остались еще в живых.

– А митрополит? – спросил Богдан, безмолвно с поникшей головой слушавший рассказ.

– Убит, – отвечал Джеджалык. – Он вышел в полном облачении, хотел удержать хлопов, но его заколол шляхтич.

– А казна моя? – спросил гетман нерешительно. – Спасли ли ее?

– Где тут было спасать? Поляки все расхватали, и письма, и печать запорожская, и знамена, все досталось королю.

Гетман несколько минут угрюмо смотрел в сторону, потом начал спрашивать о казаках.

– Много храбрых осталось в болоте; целых три тысячи казаков не успели переправиться и засели за холмом, в числе их были и Брыкалок, и Ивашко… Много ляхов перебили они, но из них в живых осталось только тринадцать человек. "Сдавайтесь!" – кричали им ляхи. В ответ они побросались в реку и засели на небольшом островке. Опять осадили их ляхи и стали их обстреливать. Коронный гетман послал к ним парламентера и уговаривал их сдаться, обещая богатую награду за их храбрость. "Жизнь нам не дорога, а блага мирские мы ни во что не ценим!" – отвечали они. "Вот смотрите!" –прибавили они и побросали в воду золото, серебро и драгоценности, взятые ими на остров. "Не продадим своей свободы!" Сам король прискакал посмотреть на храбрецов. Две хоругви подступили к острову. Казаки перецеловались на прощанье, громко прочитали молитву и бросились на ляхов; всех их перебили. Брыкалок держался дольше других, вскочил в лодку и стал отмахиваться косой. Король послал сказать, что дарует ему жизнь за храбрость. "Зачем мне жизнь, когда все братья умерли!" – крикнул он. "Лучше смерть, чем неволя!" Тогда несколько немцев вошли в воду по шею и закололи его копьями.

– А Ивашко? – спросил Богдан.

– Я видел, как он свалился, когда еще бились на холме.

Хмельницкий еще ниже опустил голову и задумался.

Прибежали и другие полковники, кто с двумя стами, уцелевшими от его полка, кто с сотней, а то и менее.

– Больше войска нет? – спрашивал Хмельницкий.

– Нет, пан гетман! Все на поле остались!

Гетман не знал что ему делать. Войска было так мало, что о продолжении войны нечего было и думать.

К вечеру гетман увидел волнение среди столпившегося люда и вышел узнать, в чем дело. Прибежало несколько беглецов из Литвы и сообщили, что Радзивилл разбил Небабу и находится уже в пределах Украины.

Мещане приступили к гетману.

– Пан гетман говорил, что Радзивилл не пойдет на нас, а он уже и на Украине?

– Что же мне с ним делать? – в отчаянии отвечал Хмельницкий. – Не сдержал слово Радзивилл.

Среди казаков тайно начало распространяться недовольство гетманом; его обвинили во всем, что случилось. "Он дружит с ляхами, он изменил нам!" – говорили они. "Соберемте-ка черную раду, выберем нового гетмана!" Решили собраться на Масловом Броде на реке Русаве.

Богдан был в это время в Корсуне и вел переговоры с Москвой. Как-то под вечер он сидел в хате, составляя новый универсал к народу, как вдруг отворилась дверь и вошел казак, закутанный в бурку. Хмельницкий всмотрелся в загорелое лицо и чуть не вскрикнул: перед ним стоял Ивашко. Гетман вскочил с места и невольно попятился; ему пришло в голову, что он не совершил панихиды по усопшему и что тот пришел теперь требовать с него поминок.

– Сгинь, сгинь! Наше место свято! – шептал он в страхе.

Ивашко оскалил свои белые зубы.

– Чи пан гетман думает, что я с того света утек? – со смехом спросил он.

– Да ты жив? – с удивлением спросил Богдан.

– Живехонек! – отвечал весело казак. – Был в плену у ляхов, да утек. Только болтать-то теперь некогда. Знает ли пан гетман, что казаки собрали черную раду?

– Нет! – отвечал Богдан. – Зачем же это?

– Хотят нового атамана, за то, что ты из-под Берестечка ушел.

– Ах, они негодные! – крикнул Богдан. – Сами, как зайцы, табор бросили, да я же еще и виноват. Вот я им задам черную раду. Где они собираются?

– На Масловом Броде. Я знаю это место и проведу пана гетмана.

Погожая весенняя ночь только что опустилась над рекой Ржавой. Из-за ближнего лесочка стали появляться одна за другой закутанные в бурки фигуры; молча прокрадывались они к береговым камышам и бесшумно исчезали в них, как ночные птицы. Ровно в полночь пронесся над рекой глухой крик совы, потом другой, третий. Медленно, тихо поползли из тростника, точно приведения, какие-то тени, перешли полянку и скользнули в овраг.

Засветилась одна лучина, другая, третья и слабый свет озарил угрюмые казацкие лица. Собралось человек до двухсот, все выборные от разных сотен, полков, местечек и округов.

– Все ли тут? – спросил кто-то шепотом.

– Кого нет, того дожидаться не будем! – ответили собравшиеся. –Довольно нас и так.

Началось совещание.

– Панове братья! – начал один из ораторов. – Войско казацкое посрамлено и побито ляхами. А отчего это случилось? Гетман бросил его, он изменник, он дружит с ляхами и продает нас…

– Врешь, вражий сыне! – раздался громкий голос.

При бледном свете лучины заговорщики среди своего круга увидели самого гетмана. Произошло смятение, все попятились назад, некоторые даже перекрестились, полагая, что над ними шутит нечистая сила. Никто не мог понять, как он очутился среди них.

– Что, трусы, судить меня вздумали? – гневно сказал гетман, обводя всех глазами. – Сами вы изменники! Бросили табор, да и разбежались, а я виноват. Что ж выбирайте другого гетмана! Я и сам, пожалуй, от вас уйду… Не хочу больше воевать с ляхами. Вот вам булава и бунчук! – прибавил он, вытаскивая их из-под бурки и бросая на землю.

– Что ты, что ты, батько! – заговорили в толпе. – Да мы с тобой куда хочешь пойдем. Прости нашей казацкой глупости. Это все они нас подбили! –накинулись казаки на нескольких зачинщиков. – Где Грицько? Где Громыко? Где Гаркуша? Подавайте их сюда!

Но их уж и следа не было. Как только они увидели, что дело принимает иной оборот, они скрылись.

– Уж ладно, не ищите их! – остановил Хмельницкий. – Все вы виноваты! Но так и быть, на этот раз вас прощаю! Ивашко, где универсалы? – спросил он. Ивашко достал из-под полы пачку бумаг.

– Вот вам мои зазывные грамоты, – сказал Богдан, раздавая большие, неуклюжие листы с привешенными к ним гетманскими печатями. – Несите в свои округи. Это вам мой сказ и приказ.

– Слушаем, батько! – говорили казаки и с низким поклоном удалились, шепча про себя: "А, ведь, колдун наш батько, вдруг ниоткуда взялся! Где ляхам с ним справиться!”