Богдан Хмельницкий
- -
- 100%
- +
– Пожалуйста, я об этом попрошу пана полковника. А на пана Кречовского, такого находчивого и ловкого, позволю себе возложить другое поручение. Никто, кроме него, не сумеет схватить эту старую лису. Пан Кречовский заманит его как-нибудь, а когда он очутится в наших руках, мы уже сумеем с ним управиться.
– Да вот и случай к тому представляется. Пан староста слышал, как казак этот говорил о коне. Я напишу Хмельницкому, что пан желает купить этого коня. Только надо бы направить его куда-нибудь в окрестности Чигирина.
– Чего лучше, в Бужине скоро ярмарка, – заметил Барабаш.
– Хорошо, я рассчитываю на пана Кречовского и буду ждать вестей. Разговор как-то не вязался, все трое были, видимо, взволнованы, и оба полковника скоро раскланялись с хозяином.
Барабаш сейчас же, как пришел домой, написал пространное письмо коронному гетману, исчисляя все проступки Хмельницкого и указывая на то, что такой человек во главе восстания может быть очень опасным. "Надлежит угасить огонь, пока он не разгорелся", заканчивал он свое послание.
Он не утерпел, чтобы не рассказать своей пани обо всем слышанном. Пани Барабашиха торжествовала.
– Не говорила ли я тебе, что этот беспокойный казак наделает всем хлопот. Еще хорошо, что скоро с ним раздружился, – прибавила она. –Смотри, теперь не зевай!
Кречовский возвращаясь домой, обдумывал все слышанное и невольно в душе смеялся над простотою пана старосты. Ему было немного досадно на Хмельницкого, что тот не уведомил его о раде и о результатах переговоров со старшинами казацкими.
"А еще обещал все делить пополам! – рассуждал он сам с собой. –Начинает же с того, что действует, ни слова не сказавши. Да постой, приятель, я с тобой еще сыграю штуку. Мне из-за тебя своей головой не жертвовать; надо ухитриться так вывернуться, чтобы перед панами остаться чистым. Да и кто знает, такая ли сила Хмельницкий? Сегодня – Хмельницкий, завтра – Пешта, а послезавтра – Кречовский; кого ни поставь во главе, все тоже будет, панам на этот раз несдобровать…”
На другой день рано утром Кречовский послал записку к Богдану. В ней он уведомлял, что если кум желает выгодно продать своего коня, о чем пан случайно услышал, то он может привести его на ярмарку в город Бужин; Покупателем, может быть, будет сам пан староста. Казаку, посланному с письмом, никаких других поручений не было дано, а на все вопросы Богдана он лаконически отвечал:
– Не знаю.
Настала ярмарка. Богдан с конем стоял в стороне и ждал обещанного покупщика, как вдруг его окружили жолнеры пана Конецпольского с Кречовским во главе. В первую минуту Богдан даже не понял, в чем дело, и собирался было здороваться с ним; но тот ему объявил, что арестует его по приказу пана старосты.
– Что это значит, пан Кречовский! – удивился Богдан, – не сам ли полковник писал, что пан староста желает купить у меня коня? Что это за шутки?
– Не всякому слуху можно верить, пан Хмельницкий, – с иронией заметил Кречовский. – Я думал, что пан Зиновий менее доверчив. Впрочем, куманек, –прибавил он тихо, искоса поглядывая на жолнеров, ехавших в некотором отдалении, – не слишком кручинься, я тебя как-нибудь выручу, только держи себя умненько с панами: тебе сделают строжайший допрос.
Пан староста ожидал своего узника в канцелярии. Кроме него был там и казацкий комисар Шембек, не то немецкого, не то еврейского происхождения, сухой, строгий, невозмутимый. С комисаром явилось несколько старшин казацких, и Богдан к своему удивлению увидел, что все это были из присутствовавших на раде. Писарь приготовился записывать показания. Комисар начал допрос.
– Богдан Хмельницкий, тебя обвиняют в том, что ты мутишь народ и что с целью подготовить восстание, ты собирал раду казацкую.
– В первый раз слышу! – отвечал удивленно Богдан. – Кто же меня обвиняет, и когда я собирал раду и где?
Он так ловко разыграл невинного, что пан Кречовский только посмеивался себе в ус.
– Кто тебя обвиняет, до этого тебе дела нет, – сказал комисар. – А раду ты собирал на этих днях в лесу, и на ней присутствовали все знатнейшие старшины казацкие.
Богдан с притворным удивлением посмотрел на комисара, потом подумал, как бы что-то припоминая, и, наконец, сказал:
– На днях мы, действительно, со знатными старшинами собирались в роще, но это была не рада, а приятельская пирушка. Вам известно, что я прежде был войсковым писарем, у меня осталось много старых знакомств, вот друзья и пожелали угостить мня. У меня же теперь нет пристанища, в Чигирине домишко маленький, и пришлось, чтобы попировать с приятелями, забраться в лес.
– Богдан говорит сущую правду, подтвердил один из казацких старшин, почтенный благообразный старик, бывший у Шембека, по-видимому, в особом почете. – Могу вам доложить, пан комисар, что все это так и было, как он вам рассказывает. Все мы вместе с ним пировали в роще, вот и товарищи то же скажут. Все мы готовы поклясться, что и слова лишнего сказано не было; пили да песни пели, какая тут рада.
Остальные старшины подтвердили слова своего товарища, а один из них еще прибавил:
– Да я и догадываюсь, кто на него донес. Это, верно, Роман Пешта, он давно с ним не в ладах; пусть-ка он попробует в лицо нам повторить свои клеветы.
– Видите, панове! – подтвердил Кречовский, обращаясь к старосте и комисару, – я говорил, что тут дело не ладно. Как бы нам не быть в ответе за Хмельницкого, к нему, ведь, и сам король благоволит, – добавил он вполголоса.
– Надо отдать его кому-нибудь на поруки, – сказал комисар, – а все дело немедленно представить на усмотрение пана коронного гетмана. Только кто возьмется за ним смотреть?
– Если позволите, – скромно заметить Кречовский, – я готов служить. –Зиновий Богдан Хмельницкий! – проговорил староста, – мы не можем решить твое дело помимо коронного гетмана. Пока мы получим его резолюцию, ты будешь сдан на поруки пану Кречовскому.
Богдан спокойно и с достоинством поклонился.
– Дело мое правое! – сказал он. – Я надеюсь, пан гетман посмотрит на него беспристрастно.
Кречовский вывел своего узника из канцелярии и в сопровождении жолнеров они молча доехали до его дома. Полковник, отпустив стражу, ввел Богдана в свои комнаты.
– Гей, хлопец! – приказал он вошедшему слуге, – подать нам закуску да вина самого лучшего.
Слуга вышел, а полковник с тонкой усмешкой остановился перед Богданом.
– Итак, куманек, ты теперь мой пленник! – сказал он ему. – Это тебе в отместку за то, что действуешь, не посоветовавшись. С тех пор, как приехал из Варшавы, ко мне носу не показывал. Ты теперь видишь, что и пан Кречовский на что-нибудь годен, хотя бы, например, на то, чтобы изловить хитрого пана Богдана.
Хмельницкий молча смотрел на него, не зная, к чему он клонит. Слуга принес закуску и вино; Кречовский, налив два кубка венгерского, высоко поднял свой кубок и провозгласил:
– За здоровье будущего украинского гетмана Богдана Хмельницкого! Желаю пана полного успеха, а главное – всегда так счастливо попадать в плен, как сегодня. Присядем-ка за закуску да обсудим, как бы тебе всего безопаснее убраться отсюда подобру-поздорову и ускользнуть из рук пана коронного гетмана. Он шутить не любит и, конечно, не замедлит прислать твой смертный приговор.
– А, ведь, я думал, что пан полковник мне изменил. Ты отлично выдержал свою роль и мог бы еще дурачить меня, сколько тебе угодно.
– Нет, пан будущий гетман, теперь дурачиться некогда, надо тебе скорее бежать. Сейчас после закуски я дам тебе лучшего коня, а за тобой пусть едет и сын твой, я его уведомлю. Сделаем мы все это ловко, так, чтобы и я не был в ответе. Я притворюсь выпившим, а ты прикажешь подать себе коня от моего имени. Пока слуги разберут, в чем дело, ты уже будешь далеко; я постараюсь покрепче заснуть и не быть в состоянии распорядиться. Когда пришел ответ от Потоцкого с решительной резолюцией: "немедленно подвергнуть преступника смертной казни", Богдана и след простыл.
– Как же пан полковник не углядел за узником? – укорял Кречовского староста.
– Вот поди же, пан староста, – с самым невинным выражением отвечал тот, разводя руками. – Я, признаться сказать, лишнее выпил, да и сплоховал, не углядел, а он на коня и был таков!…
– Зачем же пан полковник его не запер?
– Я думал, что лучше держать его на глазах. Если бы только не это вино, то он не ушел бы от меня.
Пан Конецпольский махнул только рукой и досадливо проговорил:
– И везет же этому Хмельницкому, второй раз из-под ареста уходит.
11. ЗАПОРОЖСКАЯ СЕЧЬ
Гей друзi-молодцiБратья казаки запорозцiДобре знайте, барзо гадайте,И з ляхами пиво варити зачинайте!В тот год стояла зима чрезвычайно теплая, какой старожилы не запомнили. Снег едва выпал и тотчас же стаял. В воздухе веяло теплом, несмотря на то, что было начало декабря, многие степные ручейки и речки вовсе не замерзали, а сама степь покрылась топкой грязью. Обычный путь пролегавший в Запорожье, так называемы "Черный шлях", представлял одну сплошную жидкую массу. Бесконечной лентой тянулась она по оврагам и долинам, взбиралась на небольшие холмы и кряжи, терялась то там, то здесь в топких болотах.
Богдан медленно двигался по этому пути с небольшой кучкой вооруженных людей, человек в тридцать. Измена Романа Пешты научила его быть осторожнее в выборе, и теперь он ограничился самыми надежными сотоварищами. В числе их были Тимош, сын Богдана, Ивашко, Брыкалок, татарченок Саип, чрезвычайно гордившийся данным ему конем и оружием.
Путешествие по черному шляху представлялось далеко не безопасным; то приходилось сворачивать в сторону, наткнувшись на татарский отряд, то встречаться с далеко ненадежными гайдамаками, выехавшими на добычу, то ускользать от польских жолнеров, высланных Потоцким для поимки Богдана. Наконец 11 декабря они подъехали к Сечи и в нерешимости остановились, раздумывая, что удобнее: прямо ли проехать к кошевому или отправиться сперва к Довгуну, жившему не в курене, а на острове Томаковке, и у него отдохнуть от утомительной дороги. Ивашко настаивал на последнем:– Нам всем надо отдохнуть, батько! А как в Сечь заедешь, закрутишься, и домой не пустят.
– Эх, ты, хлопец! – смеялся Богдан, – хочется тебе своим хозяйством похвастать… Еще успеешь! Мне непременно надо кошевого повидать. Всего лучше вот что, – прибавил он, подумав, – ты отправишься с гостями к себе домой и, как хороший хозяин, позаботишься о нашем продовольствии, а я один проеду к кошевому. Это будет незаметнее. К вечеру подъеду и я… Только смотри, чтобы все было исправно, – погрозил он, – ты мне своими пчельниками хвастал, так угости медком, да чтобы и горилка была…
– Все будет, батько! – весело ответил Ивашко, молодецки заламывая набекрень кобуру с бобровой опушкой.
Маленький отряд разделился. Хмельницкий поехал на майдан, где расположены были курени, а Ивашко с остальными спутниками отправился к перевозу.
Было воскресное утро. Запорожцы только что отслушали обедню и толпами валили в предместье. Жиды уже открыли шинки, а мелкие торговцы сидели в маленьких курных лавчонках и продавали всевозможные ткани, оружие, безделушки, съестное, в особенности же множество калачей и баранок. Тут сновали армяне с перекинутыми через плечо "шалевыми пасами", т. е. Широкими шелковыми поясами, затканными на каждую четверть серебряными и золотыми нитками. Расположился и грек, продававший рубахи-сороки из толстого холста, украшенные шелковый стежкой в узоре, и всякие кафтаны, шелковые, парчовые, суконные, новые и поношенные, добытые во время казацких набегов; свиты с разрезными рукавами и с кобеняком, т. е. капюшоном сзади. В маленькой лавчонке еврей продавал оружие: самопалы, ножи отточенные с обеих сторон, пистолеты, сабли, кольчуги. Валах торговал вином, сухими фруктами и сушеной рыбой; татарин – кожами и шкурами, преимущественно лошадиными. Все это лепилось главным образом в куренных лавках, между тем как гостиные лавки, не находившиеся под покровительством куреней, стояли по большей части запертыми, мало кто решался их занять, боясь казацких насилий во время беспорядков в Сечи.
Хмельницкий приостановил коня и задумчиво смотрел на пеструю толпу, рассыпавшуюся между возами и лавчонками по базарной площади. Торговля, по-видимому, шла плохо: время стояло глухое, Сечь прожилась и пропилась; запорожцы бродили оборванные, угрюмые, не обращали внимание на предлагаемые им товары, раздумывая, чтобы им еще спустить в одном из тридцати восьми шинков. Жиды-шинкари принимали все, что им приносили, начиная с лишнего оружия и кончая самой поношенной одеждой. У возов и ларей с калачами тоже толпилось много народу, это были по большей части поссорившиеся, имевшие какое-либо дело до своего начальства и запасавшиеся хлебом-солью. Среди этого люда толпились бандуристы, кобзари, дудари и скрипачи; кое-где образовались группы танцующих.
Проехав базарную площадь, Хмельницкий направился к высоким башенным воротам земляного вала, окружавшего майдан (площадь). Внутри земляного вала двумя полукругами располагались курени, носившие названия различных городов Украины. Одно полукружие называлось верхними куренями, другое –нижними. Между верхними куренями возвышался дом совета. Там собирались на совещание атаманы и кошевой. Тут же рядом в одном из куреней помещалась квартира кошевого. Хмельницкий подъехал к крыльцу, отдал коня казаку и вошел в курень. Его встретил пожилой благообразный казак с длинными седыми усами и черным чубом с проседью.
– Добро пожаловать, пане Богдане, – приветствовал он Хмельницкого, пытливо посматривая на него своими проницательными глазками. – Откуда и куда путь держишь?
Хмельницкий отвесил кошевому низкий поклон, помолился на образа и, усевшись с хозяином на широкую лавку, не торопясь проговорил:
– Еду из Украйны, где меня опозорили и выгнали, хочу искать и суда, и расправы у запорожцев, в ваши руки предаю и душу, и тело.
Кошевой, помолчав, ответил:
– Слухи до меня уже доходили, но я им не верил. Неужто вправду отняли у тебя все и убили твоего сына?
– Правда, все правда! – с горечью подтвердил Хмельницкий.
– Что же ты думаешь делать и какой помощи ждешь от нас?
– Думаю, что ты по старой дружбе не откажешь поднять запорожскую силу…
– Поднять запорожцев не трудно, – в раздумье проговорил кошевой, – и теперь самое время; пойдут на кого угодно, лишь бы не сидеть, сложа руки… Но дело это нескорое, все теперь поразбрелись, в Сечи и трех тысяч не наберется, надо кликнуть клич, а как огласишь такое дело, оно не выгорит… Подле самого Запорожья сидит польская залога: пятьсот регистровых казаков да триста жолнеров… Я думаю, что пан коронный гетман уже послал к ним гонца, и они тебя как красного зверя выследят…
– Это все я уже обдумал, друже, – возразил Богдан. – В Сечи у вас я не остановлюсь, буду жить у Довгуна на Томаковке… А ты не разглашай нашего дела, собирай людей потихоньку да помаленьку… Потом я думаю проехать и в Крым, к хану, буду просить у него помощи.
– Верю тебе, пане Богдане! Если ты затеял дело, то и обдумал его. Постараюсь исполнить то, о чем ты просишь… Месяца два-три на это потребуется. А пока будешь жить у нас, вот тебе мой совет: опасайся всякого, держись в стороне, от залоги и старайся выиграть время. Хмельницкий распрощался с кошевым и отправился к Ивашку. Через несколько часов он уже был в скромном жилье молодого казака, притаившемся в углу острова в густом лесу. Довгун устроился хозяйственно: во время его отсутствия другой казак смотрел за пчелами, за хатой и кормил пару запасных коней. Богдана ждало целое пиршество. Кроме обычной соломаты, на столе была и тетеря, т. е. Рыба, сваренная с жидкой просяной кашей, и калачи, и свежий мед, и даже две бутылки венгерского; недоставало только мяса, но его заказывали заранее, и хозяин извинился, что не может попотчевать своего дорого гостя жарким. Приехавшие с Хмельницким казака расположились в просторном сарае; Богдана Довгун поместил в своей хате, сам же перебрался на ветхий чердачок.
Так прошло несколько дней и, по-видимому, все было спокойно, но из осторожности Богдан посылал то того, то другого из более ловких казаков на разведки. Как-то раз утром отправился Брыкалок. Часа через два он вернулся обратно и поспешно вошел в горницу Богдана.
– Не ладно дело, батько, – проговорил он. Пан коронный гетман узнал, что ты в Сечи, он приказал залоге тебя схватить… Если мы живо не уберемся отсюда, то всех нас переловят, как кротов в норе.
Через несколько минут все закопошились. Решено было воспользоваться несколькими лодками, стоявшими в бухте, и спуститься в лиман; коней же послать сухим путем с кем-нибудь из слуг. У Довгуна были знакомые на низовых островах, и он рассчитывал хоть на время укрыть там Хмельницкого. Весь маленький отряд отправился к бухте, разместился в трех больших лодках с камышовой обшивкой и острыми кормою и носом. Взяли на дорогу съестных припасов, запаслись оружием и порохом, дружно ударили веслами и понеслись по только что вскрывшейся реке. Первый день путешествия прошел благополучно; они остановились в камышах на ночь, а утром тронулись дальше; в полдень они собирались пристать к берегу и, оставив лодки в камышах, продолжать путь далее на конях, ожидавших их в условленном месте. Слуги же приведшие коней, должны были вернуться в Сечь на лодках. Кони немного запоздали; Хмельницкий решил расположиться на отдых в небольшом овражке у так называемого зимовника, т. е. Сторожа-корчмаря, жившего в своей маленькой хатке у колодца. Не успели путешественники позавтракать, как вдали послышался конский топот, и через несколько минут прискакали во всю прыть слуги с табуном коней, взмыленных, измученных, загнанных.
– Что такое? – в тревоге спросил Хмельницкий.
– Ляхи за нами по пятам гонятся!
Ивашко тотчас же нашелся.
– Нам надо взять в сторону и скрыться в том лесочке, так как теперь нам от них не ускакать. Мы выиграем время, а как стемнеет, можем продолжать путь дальше.
Густой лес на краю оврага хорошо укрыл беглецов. След их терялся в ручье, текшем по оврагу и скрывавшемся за опушкой. Богдан поставил по опушке несколько сторожевых, они тихо спешились и спрятались за деревьями, остальные же отошли в глубь, соблюдая всевозможную осторожность. Нельзя было себе представить, чтобы неприятель не выследил их позиции; но дело было главным образом в том, чтобы выиграть время и не выдать сразу своей малочисленности.
Отряд, посланный в догоню за Хмельницким, состоял из пятисот казаков и трехсот жолнеров. Доехав до оврага, польский отряд выставил разведчиков. Сперва они поискали следов и, не найдя их, донесли своим начальникам, что, по-видимому, казаки скрываются в лесу. Тогда вся залога окружила лес и остановилась в выжидательной позиции, не решаясь напасть. Поляки совершенно верно рассчитали, что, когда смеркнется, казаки захотят пробиться дальше. Богдан между тем советовался со своими товарищами.
– Нам нет другого исхода, как попытаться побить поляков их же оружием. В этой залоге у меня есть несколько доброжелателей между регистровыми. Надо, во что бы то ни стало, переговорить с ними. Кто из вас отважится на это?
– Я, батько! – нисколько не задумываясь, вызвался Ивашко.
– И я тоже! – отозвался и Брыкалок.
Нашлись и еще охотники, но Хмельницкий заявил:
– Двоих довольно! Смотрите же, други, – сказал он, обращаясь к обоим запорожцам, – от вашего уменья зависят наша жизнь и спасение. Будьте мудры и красноречивы, говорите то, что вам Бог на душу положит.
– Слушаем, батько! – ответили казаки.
К ночи жолнеры выбрали удобную позицию в овраге у ручья, а казакам приказали оцепить лес и стеречь Хмельницкого. При малейшей попытке его к бегству они рассчитывали тотчас же быть наготове и вовремя поспеть ко всеобщей схватке. Густая цепь казаков неподвижно стояла настороже с атаманами во главе, зорко всматриваясь в темноту ночи. Вдруг недалеко от одного из атаманов в овраге раздалось глухое, едва слышное: "гук-гук!" Окрик этот слишком был знаком казацкому уху; так обыкновенно вольные казаки перекликались с регистровыми, когда нужно было переговорить о чем-нибудь важном.
– Кто там? – также тихо откликнулся атаман.
– Братья казаки! – был ответ.
– Что вам нужно?
– С поручением от Богдана, – тихо произнес Ивашко, наполовину показываясь из оврага.
Ближайшие казаки придвинулись к послам и образовали тесный круг. В первую минуту атаман сжал в руке саблю, предполагая какой-нибудь обман; но увидя безоружных запорожцев, тотчас опустил руку и ласково спросил:
– Какое же поручение ваше?
Ивашко снял шапку и низко поклонился на все четыре стороны; то же сделал и брыкалок.
Брыкалок начал:
– Братья казаки! Послал нас к вам батько наш Богдан, чтобы удержать вас. Для чего вы на своих идете? Нам ли, казакам, дружить с ляхами? Богдан вступился за правое дело, за веру православную, а вы хотите поднять на него руку.
Пока он говорил, все казаки собрались вокруг него и внимательно слушали.
– Если вы пойдете с ляхами на веру нашу благочестивую, то дадите за это ответ Богу, – прибавил Ивашко.
В толпе пронесся ропот, а Брыкалок продолжал:
– Разве не теснят вас ляхи так же, как и нас, вольных казаков, разве не терпите вы от них всякое надругание? И чем виноват пан Богдан, за что его преследуют? Только за то, что он, осмеянный и поруганный панами, стоит за правду, за народ русский и не потакает панским беззакониям… Как хотите, братья казаки, – закончил он, – вас больше, чем нас, вы можете нас перебить, а мы на вас рук не подымем.
Вся толпа загудела; казалось, все ненависть к ляхам сразу пробудилась:
– Смерть ляхам! На погибель! – кричали они и бросились с обнаженными саблями в овраг.
Брыкалок и Довгун не ожидали такого скорого полного успеха. Они поспешили к Богдану с радостной вестью. Все вскочили на коней и тоже отправились в овраг.
Поляки в первый момент не поняли, в чем дело. Они думали, что Богдан вышел из засады, и недоумевали, зачем казаки несутся прямо на них. Но услышав зловещий клич, они сразу догадались об измене. Защищаться было невозможно, единственным спасением для них было бегство. Кто успел, вскочил на коня и помчался; кто не поспел убежать, того зарубили на месте. Впрочем и из беглецов немногим удалось спастись, так как ровная топкая местность не представляла прикрытий и замедляла бегство. Никто из польской залоги не решился остаться на Сечи, все спасшиеся ушли в Польшу. Хмельницкий вернулся во главе пятисотенного отряда и был торжественно встречен на Сечи. Запорожцы устроили шумное торжество: каждый курень выкатил от себя бочку горилки и пятьсот вновь прибывших скоро так напраздновались, что их пришлось разносить по куреням на руках.
– Пане Богдане! – с некоторым почтением в голосе сказал кошевой, расставаясь с Хмельницким, решившим опять отправиться к Довгуну, – славное начало ты положил. Теперь я смогу рассылать гонцов и скликать народ. Весть о том, что ляхи побиты, разойдется повсюду…
– А я постараюсь отвести глаза панам, – весело проговорил Хмельницкий. – Надо как-нибудь дотянуть до весны, заручиться народом, а тогда и с татарами договориться.
Слух о том, что польский гарнизон перебит, и Запорожье свободно, быстро разнесся повсюду; все, кто скрывались от поляков, повыползли из лесов и ущелий. Кошевой тоже совершенно открыто разослал гонцов скликать запорожцев, множество беглых ютились в землянках по берегам рек, по оврагам; это были лугари, степовики, гайдамаки, не признававшие над собой никакой власти, никаких законов. Большая часть питались только дичью, а одевались, как дикари, в звериные шкуры и не боялись ни голода, ни холода. Попасть на запорожскую общину новичку не представляло никакого затруднения, теперь каждый день целыми десятками они приходили к кошевому, и тот спрашивал их только:
– Веруешь ли в Бога?
Они отвечали:
– Верую.
– А в Богородицу веруешь?
– И в Богородицу верую.
– А ну-ка перекрестись!
Приходящий крестился.
– Ну, теперь ступай в какой хочешь курень.
Хмельницкий почти каждый день посещал Сечь и с радостью видел, как прибывает народ.
Раз как-то Довгун доложил ему, что прибежали хлопы из Украйны. Хмельницкий уже давно не получал вестей с родины. Он тотчас же велел привести их к себе и спросил:
– Что нового на Украйне?
– Новое-то есть, да только нехорошее, – отвечали ему. – Как прослышали, что ты регистровых казаков смутил, как прибежали оставшиеся в живых ляхи, все паны всполошились. Старшой Барабаш собирает на тебя казаков, а сам коронный гетман идет с войском к Черкасам. Пан Кречовский бегает и к старшому, и к старосте и тоже тебя на чем свет стоит бранит. Дорого оценили твою голову, на Украйну теперь тебе и показаться нельзя. Богдан отпустил хлопов и долго совещался с кошевым. Возвратившись на Томаковку, он засел за письма, написал Шемберку, Потоцкому, Конецпольскому и Барабашу. Шемберку, как своему прямому начальнику, он сообщал, что только временно скрывается от Чаплинского, поклявшегося его извести, что он думает скоро вернуться и просит пана комисара позаботиться, чтобы не разграбили его остального имущества и не разогнали его слуг. Почти то же он писал и коронному гетману, уверяя его, что казаки собираются в Запорожье только потому, что хотят послать депутацию королю о восстановлении своих прав. Конецпольскому он писал о Чаплинском, уверяя, что Чаплинский его обкрадывает и недостоин быть не только панским дозорцею, но даже истопником или кучером. Всех троих Хмельницкий уверял, что и в уме не имеет мысли о восстании, что все это клевета, и что скоро он намерен вернуться на Украйну. Барабашу он писал совсем в ином тоне, он упрекал его в том, что тот так долго хранил у себя королевскую грамоту. "За то, что ваша милость хранили королевскую привилегию, – писал он, –между плахтами вашей жены, войско запорожское считает вас достойным начальствовать не над людьми, а над свиньями или над овцами. Я же, с помощью этой привилегии, надеюсь сделать что-либо лучшее для погибающей Украйны, выпросить ласку и милость у королевского величества, панов, сенаторов и у всей Речи Посполитой".