Ведьмин век. Трилогия

Оперный театр – особенное место. Старушка слишком хорошо знала слово «Инквизиция», а потому молча отшатнулась в тень.

Ивга бежала рядом. Клавдий оглянулся, прикидывая, кому бы ее поручить; начальник спецгруппы был уже тут, и в глазах у него стоял невысказанный вопрос. Начальника интересовало, кто в данный момент руководит операцией.

– Вы, – бросил Клавдий. – Распоряжайтесь и мной тоже. Девчонка… будет со мной. Я не могу сейчас ее отпустить.

Начальник кивнул:

– Попрошу вас взять на себя Торку… патрон.

– Пойдем. – Клавдий втянул Ивгу в боковой коридор. Хорошо, что в свое время ему хватило ума ознакомиться с закулисным устройством виженской оперы.

Рука Ивги не вырывалась. Терпела его хватку – и дрожала. Нервной дрожью; Ивге здесь не место. Нельзя бросать ее без присмотра – но нельзя и тащить туда, где – он чует – полным-полно сильных и деятельных ведьм. Мало ли как повернутся события.

Они прошли мимо стайки женщин в униформе. Мимо толстого мужчины, копающегося в не менее толстом портфеле, мимо двух очень высоких юношей в трико, сидящих рядышком на подоконнике. Мимо доски объявлений, мимо лестницы, ведущей в буфет, мимо холла с коврами и фикусами. Миновали приоткрытую дверь в зеркальный зал, где шелестели тапочки по паркету. Миновали еще десяток дверей, за которыми вполголоса переговаривались, ходили туда-сюда, смеялись, переругивались; еще один холл – и Клавдий остановился перед полированной створкой с нарочито строгой табличкой. Постучал костяшками пальцев, не дожидаясь ответа, вошел; Ивга споткнулась на пороге.

– Госпожа Торка!

В приемной было пусто. Стол секретарши, недопитая чашка чая, смятый бланк с типографской виньеткой в правом верхнем углу, две двери – направо и налево. Отключенный телефон. Ивга потянула носом; Клавдий тоже чувствовал запах сердечных капель. Еле ощутимый, выветрившийся запах.

Дверь направо. Пусто. Исполнительного директора нет на месте, неудивительно, странно лишь то, что не заперта дверь.

Дверь налево…

Женский пиджак, брошенный на спинку рабочего кресла. Вывороченные ящики стола; следы не то грубого обыска, не то бережного погрома. Трубка телефона аккуратно срезана. Рядом связка ключей с брелоком в виде куриной лапы. Достаточно тяжелой, если подбрасывать на ладони.

Клавдий почти не размышлял.

– Ивга, поди сюда.

Девчонка вошла в кабинет; Клавдий подтолкнул ее к столу:

– Останешься здесь. Потом я тебя заберу.

Глаза ее испуганно округлились:

– Н-нет… я…

– Ненадолго.

Он дважды провернул ключ в замке; девчонка, против его опасений, не стала кричать и возмущаться. Ни слова, ни вздоха – ему вдруг сделалось неловко. Так, будто на него укоризненно смотрят, а он не в силах отвернуться.

– Я скоро, – сказал он запертой двери.

Размеренная жизнь театра уже прервалась. Уже смешалась и скомкалась; двери уборных были распахнуты настежь, и отовсюду слышался передаваемый по трансляции сухой, подчеркнуто спокойный голос: «Просьба ко всем работникам театра оставаться на местах. Просьба оставаться на местах. Подготовка к спектаклю прекращена; просьба ко всем работникам театра оставаться на местах… Не выходите в коридоры, оставайтесь на местах…»

Говоривший был хорошо знаком с техникой приказа. Его слушали – по крайней мере, пока. Коридоры были пусты, Клавдий шел, провожаемый испуганными взглядами; из боковой двери выглянула пожилая женщина с охапкой зловещих багряных плащей:

– Молодой человек…

Клавдий обернулся; женщина отпрянула. Клавдий знал, что в состоянии боевой готовности выглядит донельзя паршиво. Тут хоть в багряный плащ закутывайся, до бровей…

Начальника спецгруппы он нашел в увешанной афишами комнатке – администраторской. Две забившихся в угол женщины и мужчина во фраке испуганно смотрели на рацию в руках непрошеного гостя.

– Мы переловили их, патрон. Девять человек. В репетиционном классе.

– Действующие?

– Нет, патрон. Все «глухие». Как и указано в досье… Спектакль отменен. Зрители в театр не допускаются; прочесываем этажи.

– Торки нет в кабинете. Вы уверены, что она еще в театре?

– Все видели, как она входила. Как выходила, не видел никто. Ее машина на месте…

– Сколько их, Коста, по вашим ощущениям?

Начальник спецгруппы прищурился. Маркированный инквизитор, кое в чем – например в чутье – превосходящий даже Клавдия. Он не допрашивает ведьм – он их ловит.

– Много, патрон. Здесь, в здании – много… Пять-шесть. И мы пока не нашли ни одной.

– Здание оцеплено?

Начальник закатил глаза, что было нарушением субординации, зато изгоняло всякие сомнения в профессионализме спецгруппы.

– Хорошо, Коста… Делайте свою работу. А я ищу Торку.

* * *

Он почуял ведьму, поднимаясь по мраморной зрительской лестнице на третий ярус. Почуял ясно и явно – кажется, воин-ведьма. Да как близко подкралась незамеченной…

Он стиснул зубы, мысленно посылая противнице приказ-принуждение. Кажется, ответом был короткий стон; Клавдий кинулся на звук, откинул портьеру, выскочил на другую лестницу – черную, аварийную. Внизу торопливо удалялся стук каблуков.

– Стоять!

Двери, ведущие на второй ярус. На первый; ложа-бенуар. Красное платье, мелькнувшее двумя пролетами ниже…

Истошный крик в зале. На сцене. И почти сразу же – запах дыма.

Ведьма, за которой он гнался, остановилась этажом ниже, будто выжидая, что теперь Великий Инквизитор предпримет. Обнаглели, пес…

– Пожа-ар!..

Дверь, ведущая в ложу, была совсем рядом. Огромный зал терялся в сумерках; занавес был поднят, давая возможность любоваться декорациями премьерного балета. Парчовый дворец, бархатная темница, розовый флер рассвета-заката…

Черный дым. Будучи пропитана противопожарной дрянью, вся эта роскошь потрясающе горит. Как солома.

– Пожа-ар!..

Включилась сигнализация. На сцену выскочил человек с маленьким, плюющимся пеной огнетушителем. За ним еще один, еще…

Дым поднимался выше. Гипсовые лица на потолке понемногу утрачивали белизну, и в бесстрастных прежде глазах проступала совсем человеческая усталость. Или Клавдию померещилось?..

Ведьма. Она близко. Она преодолевает боль от его удара, и…

Клавдий удивленно оглянулся. Это что-то новенькое…

В грудь ему смотрело дуло большого черного револьвера.

– Инквизитор… Палач…

Молоденькая дура, она решила напоследок высказать ему все, что о нем думала. Стреляй она сразу – у нее сохранился бы шанс.

Его напор отбросил ее на стену. Револьвер вывалился – почти беззвучно – на мягкую ковровую дорожку. Он подошел, заглянул в черные от боли глаза, замерял «колодец». Восемьдесят… Со следами недавней инициации…

Он взял ее за руку – необычайно тонкую, прямо-таки тощую, тонкокостную руку балерины. Нащупал пульс.

– Кто тебя инициировал? Где? Зачем ты это сделала, танцевала бы своих аистов… Зачем?

– Я ведьма, – прохрипела она ему в лицо.

– Ты человек!..

– Я ведьма, ведьма!.. И вы еще узнаете…

Голова на тонкой шее запрокинулась. На Клавдия смотрели белые глазные яблоки; ярко вспыхнула бархатная кулиса. В оркестровой яме суетились люди. Едко запахло паленой пластмассой.

Он закинул девчонку на плечо и вытащил в коридор. Молоденьких балерин не так тяжело носить – но, даже пребывая без сознания, она сбивала ему чутье. Близкое присутствие одной ведьмы не давало ощутить прочих.

Вой пожарной сирены. Сквозняки; люди, бегущие к аварийным выходам. Слезы на чьих-то глазах. Веселое любопытство в других.

– Патрон?!

– Вы прочесали здание?

– Патрон, слишком быстро распространяется пожар…

– Вы ведьм взяли?

На скулах начальника спецгруппы играли желваки. Он понимал, что операция проваливается, – и не понимал почему.

– Девчонку в машину… А, пес!

Ключи в кармане. С брелоком в виде птичьей лапы.

* * *

Почувствовав запах дыма, Ивга прежде всего влезла на подоконник.

Кабинет директрисы выходил на площадь перед главным входом; на брусчатке толпились зеваки. Много, куда больше, чем театралов, – и с каждой секундой толпа прибывала, потому что никакой театр не сравнится с действом, которое разворачивается в виженской опере в эту минуту…

Рама была намертво заперта. А стекло оказалось непробиваемым. Кого боялась Хелена Торка – воров? Снайперов?!

Ивга ударила тяжелым письменным прибором. Потом с натугой подняла стул и швырнула в окно; запах дыма подползал под дверь, вытекал из вентиляционных щелей, и уже не надо было тонкого Ивгиного обоняния, чтобы ощутить удушливый запах пожара.

На площадь, разгоняя толпу, вкатились по очереди три красных машины. Потом еще две. Театры горят стремительно и страшно…

Ивга метнулась к двери. Подергала ручку; добротные створки, кажется, даже красного дерева. Мощный замок; нет, у Хелены Торки явно мания преследования…

Ивга глянула в замочную скважину – глаз заслезился. Приемная полна была дыма.

Тогда она наконец испугалась.

Последние дни страх был ее вечным спутником – но не такой. От страха человеческое тело готово выдать какую угодно реакцию – самую недостойную, самую постыдную; Ивга скрючилась от острой боли внизу живота.

Вот он, костер. Огромный шикарный костер в виде горящего театра. Двести лет простояло на площади массивное здание – все, хватит… Ивга прожила свои восемнадцать – видать, срок истек…

Но не так же гадко – вокруг люди, а она взаперти… Как крыса… Живьем…

Она ударилась в дверь. Еще. Еще; «закончим же обряд, как повелевает нам наша нерожденная мать»…

Бред?

Ивга посмотрела на свои ладони. Левая была в крови – сломанный ноготь. Что это, «закончим же обряд, как велит нам наша…»

«Свора не вечна. Возьмите свечи…»

Огромный темный зал. Спиральная лестница, горящий огонь, кажется, стен нету… уходящая во все концы равнина, с красными горами, маячащими на горизонте… Столько красных гор, которые ярче темно-серого неба, но все равно в дымке… Горы нарисованы на…

– Помогите!.. Назар! Назар, спаси меня, я…

«Свора отступает. Лучше пожарище, чем костер…»

Хохот. Такой, что затыкай уши.

– Назар! Спасите… Меня… Кто-нибудь…

Грохот двери, отлетающей к стене. И вместе с вошедшим – клубы дыма. Как будто явилось привидение, как будто призрак Назара снизошел-таки…

И сразу же – боль. Так ощущается присутствие разъяренного инквизитора.

– Ивга?..

Жесткие руки, хватающие ее под мышки. Головокружение.

– За мной, бегом!..

– Они под сценой. – Она не узнала своего голоса.

– Что?!

– Под сценой… Там… большая… репетиционная. Вторая… Они… инициируют. Там… сейчас… – Ивга закашлялась, пытаясь выбросить из легких едкий дым.

Человек с плоским желтым лицом. Он тоже инквизитор и тоже злой… Люди в масках-респираторах…

– Где они? Где теперь они, Ивга?

– Не знаю.

Желтолицый обернулся:

– Мы возьмем их сами, патрон…

– Театр горит, вы не заметили?!

– Операцией распоряжаюсь я… патрон! Берите девчонку и уходите…

Секундная пауза; два инквизитора глядят друг на друга, и тот, что старше чином, в конце концов уступает:

– Ивга… Пойдем. Ты что, ты в обморок не падай, ты не балерина, таскать тебя…

Коридоры, заполненные дымом. Кашель, раздирающий грудь. Она споткнулась на скомканном ковре – инквизитор подхватил ее на руки. Лестница, лестница, вниз… Дверь…

Инквизитор встал как вкопанный. Ивга ощутила, как держащие ее руки впиваются ей в ребра.

– Ивга… Стань у меня за спиной. Между лопатками.

Дверь распахнулась.

* * *

Дверь распахнулась.

Не пять. Не шесть. Восемь; две, правда, «свежих». Только что прошедших обряд инициации, потрясенных… Фанатичных. Неумелых, но вполне боеспособных.

– Здравствуй, инквизитор. Мы хотим здесь пройти.

Не нападают. У них такое преимущество, что даже не спешат напасть. Щит-ведьма, четыре воин-ведьмы, три рабочих…

– Привет, девочки. Вы арестованы.

Слишком долгая фраза. Непростительная оплошность. Пока он говорит, он уязвим… Не дать втянуть себя в диалог.

– Твое время прошло, инквизитор.

Любопытно, что предводительствует у них не щит, а самая мощная из воинов. Необычный расклад.

– С дороги, или умрешь.

Он выругался так цинично и зло, как никогда в жизни не ругался.

* * *

Ивга отпрянула.

Пять из стоящих перед инквизитором женщин одновременно шагнули вперед, и Ивга увидела – не глазами! – как пять белых иголок разом вонзились в голову Клавдия Старжа. Ивга скорчилась – ее тоже задело, ее будто хлестанули тугим жгутом, свитым из ненависти, тоски и стыда; ведьмы шагнули снова. Старж упал.

Сознание Ивги раздвоилось.

Она видела, как своей волей они наваливаются на инквизитора, сливаются в одно тяжелое нечто, давя и удушая, – и в то же время они, пять нападающих ведьм, остаются стоять на местах. Ивга пятилась, отползала; натиск нападающих ведьм краем задевал и ее.

Силы слишком неравны. Ивгиным метаниям конец; ведьмы сообща прикончат инквизитора и заберут ее с собой.

Из темного клубка над упавшим инквизитором выбралась скрюченная рука. Слепо черкнула по воздуху – на первый взгляд слепо. Натиск ведьм удвоился, рука дернулась – но закончила свое дело, черкнула по воздуху снова, и Ивга опять-таки не глазами успела увидеть расплывающиеся контуры сложного знака, и, разглядев его, откинулась назад, будто от удара в челюсть.

Ведьмы отшатнулись тоже. Черный клубок расплелся.

«Ой, Ивга. Мне бы твои проблемы…»

Клавдий Старж поднимался.

«Вчера я целый день занимался тем, что пытал женщин».

Он поднимался, поднимался, преодолевая возобновившийся напор, поднимался, как мертвец из могилы.

«Почему на ветчине рисуют улыбающихся свиней?..»

Старж выпрямился.

Ивга опять-таки не глазами увидела, как его локти раздвигают тугую, будто резиновое кольцо, преграду. Как новая серия из пяти иголок вонзается в дымчатый защитный пояс – и отлетают обратно, и следом летит веер ярко-желтых жгучих искр…

Одна из страшных женщин молча осела на пол. Другая схватилась за лицо, будто желая выцарапать себе глаза; три оставшихся застыли, выбросив руки в защитном жесте, и тогда одна из трех, что с самого начала не ввязывались в схватку, подалась вперед.

– Старж! – рявкнул низкий женский голос.

Выстрел показался до обидного тихим; за мгновение инквизитор успел отшатнуться. Тяжелая женщина, перемахнувшая через упавшую Ивгу, вдруг оказалась в самом центре схватки. Черные спутанные волосы лежали у нее на плечах. Черные с проседью.

– Отступница, – сквозь зубы проговорила одна из ведьм.

Женщина со спутанными волосами подняла руки:

– Отступники – вы. Погубившие свой Театр… проклинаю. Ступайте с проклятием Хелены Торки – и живите… вечно!

Та, что была с пистолетом, выстрелила трижды. Торка не упала.

– Рина, я считала тебя дочерью. Сания, ты всегда была бездарной танцовщицей, инициация тебе не поможет. Дона, я взяла тебя из детского приюта. Клица…

Два выстрела; кончились патроны. Стрелявшая девушка со всхлипом запустила своим пистолетом в Торку, которая все не падала.

– Вы избрали свой путь, дорогие дети мои. Живите же с материнским проклятием.

– Наша мать – нерожденная мать! – тонко выкрикнула младшая из ведьм. Кажется, лет четырнадцати.

Последовал удар. Как палкой по голове; Ивга осела, хватая воздух ртом. Девочка, кричавшая про нерожденную мать, упала без единого звука; та, что обвиняла Торку в отступничестве, зашипела сквозь зубы, как раненая змея. Старж стоял, привалившись к стене, накрыв своей волей сразу всех оказавшихся рядом ведьм – молодых и старых, «действующих» и «глухих». Даже Хелена Торка зашаталась.

– Ни с места! Инквизиция! – По коридору загрохотали тяжелые ботинки. Самое время, подумала Ивга, чувствуя, как уплывает сознание.

Крик. Головная боль; ту девушку, что стреляла, волочили за волосы. Десяток мордатых парней… И второй инквизитор, тот, с желтым лицом. Ведьмы… Тонкое пение в ушах, вроде как комариный звон…

Хелена Торка все еще не падала. Ее темное платье сделалось черным и лаковым на груди.

– …старушке такое… одолжение… Никогда не думала, что моим костром будет…

– Хелена…

– Пожалуйста, Клавдий, я очень хочу… Моя последняя… если хотите, воля…

Тогда Ивга потеряла сознание. Окончательно.

* * *

«Всякая тварь имеет назначение. Бессмыслен лишь человек; стремясь к душевному комфорту, человек придумывает себе смысл и оттого отторгает ведьму. Ведьма есть воплощение бессмысленности, она свободна до абсурда, она внезапна и стихийна, она непредсказуема… Ведьма не знают ни любви, ни привязанности – ее нельзя привязать, ее можно лишь убить… Человечество без ведьм подобно было бы ребенку, лишенному внезапных детских побуждений, закоснелому рационалисту и цинику… Человечество, давшее ведьмам волю, подобно умственно отсталому ребенку, ни на мгновение не умеющему сосредоточиться, барахтающемуся в бесконечно сменяющихся капризах…

Вы спросите, нужна ли ведьмам власть над миром? Я рассмеюсь вам в лицо: ведьмы не знают, что такое власть. Власть принуждает не только подвластных, но и властителей; ведьмы, волею судеб живущие в теле человечества, угнетаемы одним только его присутствием. Ведьмы угнетены, ведьмы ущемлены – тем, что живут среди людей; наш мир не подходит им. Потому так живучи обычаи… стремление ведьмы наносить окружающим ущерб. Один пустой мир для одной ведьмы – вот условия, при которых им комфортно было бы обитать…

…Земля сделалась бы пустыней под гнетом развалин, сумей все ведьмы захотеть одного. По счастью, любая сообщность есть принуждение…

Вы спросите, прав ли безымянный автор знаменитых «Откровений ос»? Правда ли, что разобщенная стая ведьм становится железной армией ос, едва только на свет народится матка?»

Бесшумно открылась дверь. Ивга подняла голову – от резкого движения мир перед глазами качнулся и поплыл. Из кабинета вышел желтолицый инквизитор, тот, что распоряжался в горящем театре… Инквизитор не был зол. Прочие его эмоции Ивга распознать не бралась: не злой – и ладно…

Поразительно, как сердце зловещей Инквизиции похоже на обыкновенную контору. Дисциплинированную и неплохо оснащенную, но контору; а она всю жизнь мучительно боялась сюда попасть. Теперь сидит вот на диване и держит на коленях тяжелую книжку…

Некоторое время в приемной было тихо. Потом вышел врач; референт, на чьем лице лежал голубоватый свет работающего монитора, вопросительно заглянул ему в глаза. Врач кивнул.

Ивга поерзала:

– Может быть, мне… можно войти?

– Вас не звали, – сообщил референт холодно. Потом помедлил и смягчился: – Вам не следует туда заходить. Там дознавательный знак, ведьмам не нравится.

– Мужчины так редко задумываются о том, что нравится ведьмам, – отозвалась Ивга бестрепетно, – что бывает весьма приятно хоть изредка почувствовать заботу о себе.

Она перевела дыхание, любуясь вытянувшейся рожей референта.

– Мужчины вообще редко задумываются, – сказал селектор на столе. – Ивга, будь добра, обожди еще пятнадцать минут.

Теперь, кажется, физиономия вытянулась у нее. Она как-то не думала, что каждое слово, сказанное в приемной, слышно и в кабинете тоже. Референт, отмщенный, наградил ее насмешливым взглядом; Ивга вздохнула и вернулась к раскрытой книге.

«…Вы справедливо возразите: ведьмы не приносят потомства. То есть, конечно, и у ведьм рождаются дети, и чаще всего девочки, – однако процент маленьких ведьмочек среди дочерей взрослых ведьм совершенно такой же, как у любой из рожениц… Почему поголовье ведьм во все времена остается практически неизменным? Вернее, так: почему внезапный рост их численности сменяется спадом, когда ведьма становится редкостью, инициированная же ведьма – реликтом?.. Почему периоды бурь и потрясений, войн и катастроф сменяются затишьем, когда даже искусство, даже ремесла приходят в сонный упадок?»

– Из всех книжек ты выбрала самую нудную.

Инквизитор шел через приемную, как-то непривычно шел, и через секунду Ивга поняла почему. Берег левую руку. Осторожничал; даже светлый легкомысленный пиджак не мог скрыть некоторой скованности в его походке.

А ведь, помнится, утром он был в куртке. В элегантной летней куртке, Ивга хорошо запомнила, ее ведь тыкали в эту куртку лицом…

Испортили одежду. Наверное, там дырка. Пятно крови осталось точно, и попробуй теперь вычистить…

– Миран, – инквизитор обернулся к референту, – позвоните в гараж, если мою машину починили – пусть пригонят прямо домой… Ивга, мы выйдем через черный ход. К чему нам эти сенсации…

Они вышли из какой-то совершенно посторонней двери в стороне от Дворца Инквизиции; у главного входа стояли, оказывается, люди. Ивга вздрогнула – ей показалось, что в воздухе пахнет паленым. Нет, померещилось…

Наверное, было часов одиннадцать. Желтые прожектора эффектно подсвечивали острую крышу Дворца Инквизиции; у Ивги закружилась голова, на какой-то момент и ночь, и подсвеченный шпиль перестали существовать, только круги, цветные круги и далекая болтовня, шелест тапочек по паркету…

Потом она обнаружила, что стоит, вцепившись в левую руку инквизитора. И рука эта сильно напряжена.

– Ой…

Она разжала пальцы, шагнула в сторону, не зная, как загладить оплошность:

– Простите.

Неслышно подкатила служебная машина. Распахнулась дверца.

– Простите, я… больно?

– Больно, – сообщил инквизитор после паузы. – Но – смотря с чем сравнивать… Садись.

Водитель удивленно покосился на нее – или показалось?!

Ночной город. Карусель огней; она зажмурилась, переживая новый приступ головокружения. Что это с ней? И где книга, неужели она оставила ее на диване в приемной? Как глупо…

«Мы знаем, что зачать ведьму может любая женщина, сколь угодно добросердечная. Мы знаем, что дети невинны, и ведьма осознает свою злокозненную суть, только начав кровоточить…»

Ивга прерывисто вздохнула.

– Паршиво? – спросил инквизитор, не поворачивая головы.

Она, тоже не глядя, кивнула.

– Прости. На самом деле ты должна бы несколько часов валяться без сознания… Во всяком случае, те наши подруги, что перевели оперный театр в разряд погорелых, валяются до сих пор…

Ивга сглотнула. Ей было неприятно вспоминать.

Во дворе дома на площади Победного Штурма старушка прогуливала свою собачку; в квартире на втором этаже заканчивала работу веселая домработница, и взгляд, брошенный ею на Ивгу, не оставлял простора для толкований.

Улучив минутку, Ивга привстала на цыпочки и просительно заглянула инквизитору в глаза:

– Скажите ей… А то она переживает, бедная, что у вас такая оборванная и некрасивая любовница. Она не понимает, как это вас угораздило…

Некоторое время инквизитор оценивающе смотрел на нее. Потом приподнял уголки губ:

– А тебе что, стыдно? Если тебя считают моей любовницей?

Ивга вздохнула:

– Вам по рангу положены ухоженные женщины. Разве нет?..

(Дюнка. Апрель)

Старый лум говорил с женщиной. Издали Клав обознался, приняв ее за Дюнкину мать, и успел трижды покрыться потом, прежде чем понял свою ошибку. Дюнкина мать была моложе и жестче – а эта женщина казалась усталой и оплывшей, как догоревшая свечка. Лум говорил и говорил; женщина медленно отвечала, еле заметно кивала тяжелой головой, и покатые плечи ее, кажется, чуть-чуть расправлялись – хотя, конечно, Клав мог и ошибиться.

Потом женщина слабо пожала руку старика, тяжело поднялась со скамейки и двинулась прочь, почти касаясь земли дорожной сумкой в опущенной руке. Некоторое время лум глядел ей вслед, потом обернулся; рядом неподвижно стоял угрюмый, напряженно молчащий парень.

Минуты три оба следили за крупной белкой, выписывающей спирали вокруг темного дубового ствола.

– Я нуждаюсь в утешении, – сказал парень глухо.

Лум пожал плечами:

– Я здесь для того, чтобы утешать… Но тебе я вряд ли смогу помочь… Клавдий.

– А вы попытайтесь, – тихо попросил парень. – К кому мне еще идти?..

Лум помолчал, откинувшись на спинку скамейки. Проводил белку взглядом, вздохнул:

– Я… предупреждал тебя. Ты не послушал.

– Не послушал, – согласился Клав. – Не мог послушать… Повторилось бы все… – его передернуло, – повторилось бы – не послушал бы снова.

– Жаль, – глухо проронил старик. – Ты сильнее многих… и ты непростительно слаб.

Клав ожесточенно вскинулся:

– В чем моя вина? В том, что любил… люблю ее?..

Лум поднял глаза, и, холодея под его взглядом, Клав осознал свою ошибку. Если старик хоть тоненькой ниточкой связан со службой «Чугайстер»…

Его собеседник был достаточно проницателен; некоторое время старик и юноша неотрывно смотрели друг на друга.

– Я всего лишь лум, – медленно произнес старик. – Я делаю, что умею… И ничего больше. Не приписывай мне… лишнего. Я всего лишь лум.

– Зачем они приходят? – спросил Клав шепотом. – Они… ради нас? Они… это именно они или нет?..