- -
- 100%
- +
Огорчение и радость одновременно
«А разве может быть такое?» скажете вы. Да, представьте – может. Вот я вам расскажу, как это было, и вы поверите.
Стали мы к концу лета замечать, что всё чаще и чаще укладывать вечером Наташу приходила няня. Спросит Наташа: «А где же Мдзель-Анн?» А в ответ: «Да не знаю. Наверно, в концерт пошла». И улыбается. Или: «Сегодня бал у кого-то, пригласили всех барышень, и наша пошла». А Наташа любила, когда Мдзель-Анн ей на ночь читала, она к концу лета всё стала понимать по-французски и уже хорошо говорить научилась.
И наступил день, который мне запомнился на всю жизнь.
Гуляли мы с няней. На удивленный вопрос Наташи о Мдзель-Анн няня ответила коротко со скрытой улыбкой: «Она сегодня в церкви… День такой…» И дальше ни слова. Пришли мы домой. А там суматоха… Ну, думаем, гости, дело у нас обычное. Странно только – Мдзель-Анн опять с нами нет…
Вдруг приходит в детскую Наташина мама. Сегодня даже красивее одета, чем обычно при гостях. А лицо радостное, но какое-то серьёзное. Садится. Наташу за обе ручки ставит перед собой и как-то не сразу начинает разговор: «Наташа, у нас радость, Аннет выходит замуж. Сегодня свадьба, поэтому у нас гости. Я знаю, ты её любишь и тоже порадуешься за неё. Правда? Да и за себя, потому что она останется навсегда в России и даже пока будет жить в Кронштадте и часто будет приходить к нам. Её муж – моряк. Но завтра они уезжают в свадебное путешествие во Францию. Аннет зайдёт с тобой проститься.
А сейчас няня наденет тебе твое любимое розовое платье, и ты придёшь к гостям поздравить новобрачных на минутку и подаришь Аннет на память вот эту чашечку. Красивая, правда?» Я ахнула, когда увидела очаровательную китайскую чашечку. (Наверно, капитан привёз её из Китая.) В дверь постучали: «Барыня, вас зовут». – «Иду, иду, – крикнула мама. – Ну, будь умницей!» – поцеловала она Наташу и быстро вышла.
Мы все оторопели: уезжает от нас наша Мдзель-Анн! Наташа стоит какая-то беспомощная, растерянная, опустив ручки… К счастью, пришла няня, села. Наташа уткнулась ей в колени и заплакала. А за ней, конечно, и я. А няня гладит Наташу по головке: «Не плачь. Ты уже большая, должна понимать. Радуйся за неё: ведь сирота она и бедная. А теперь будут хорошо жить. Он её баловать будет. Увидишь, какое богатое ожерелье у неё на шейке, – это он ей. А к нам ходить оба часто будут, пока в Кронштадте останутся. Привязалась ведь она и к маме, и к тебе. Плакать нельзя. А коли плачешь, значит плохо её любишь». – «Нет, хорошо люблю, но только… как же без неё?» – прохныкала она. «Радуйся её счастью. Вытри слезы, и давай одеваться. Вон, как я платье тебе накрахмалила, все залюбуются…» Наташа улыбнулась сквозь слезы.
А из столовой доносился весёлый шум пирующих, смех, музыка и крики заздравные и почему-то: «Горько». Странно даже: веселье, а «горько»?..
На следующий день, только мы проснулись, распахнулась дверь, и в детскую входит стремительным шагом пара, уже в дорожных костюмах. Мдзель-Анн и с ней… Боже мой!.. Да это же помощник капитана и его друг, который подарил Наташе Полишинеля, нашего Мяку. Вот кто теперь муж Мдзель-Анн. «Я так и знал, – заявил хвастливо Мяка. – Очень рад, что он не только меня удачно выбрал, но и жену, – и добавил: – Правда, она немного красивее меня», и рассмеялся.
Мдзель-Анн стала поспешно прощаться с Наташей. А её муж подошёл к нам, куклам, и торжественно пожал Мяке руку: «Я рад, что ты вылупился в этом доме. Этот дом приносит счастье. Я буду в Марселе и передам от тебя привет лавочнику, у которого я тебя приобрёл». – «И от меня, и от меня!» – кричала я, но он не слышал. Видя, как Наташа прощалась с Мдзель-Анн, я прослезилась, но Мяка мне строго сказал: «Опять хнычешь, глупая, разве ты не поняла, что Золушка нашла своего принца?» – «Да, да, это как в сказке, – согласилась я. – Ведь я плачу от радости за обоих». (Тут я не совсем сказала правду: к радости присоединилась капелька горечи разлуки.)
В дверь постучали: «Лошади поданы». – «До свидания, будьте счастливы!» – кричали мы уходящей паре. На сей раз мы были услышаны, потому что кричали вместе с Наташей.
В доме стало тихо. Все, видимо, ушли в парк провожать отъезжающих. И вдруг, после некоторого молчания, Мяка произнёс: «А Мдзель-Анн больше нет». Я возмущённо: «Как так нет? Она вернётся, мы её увидим в Кронштадте, мама сказала». А он своё: «И всё-таки мадемуазель Анн больше нет». – «Перестань меня дразнить, я сейчас заплачу», – уже захныкала я. «Но есть мадам Анн». – «А-а-а, поняла, ну это верно, – согласилась я и прибавила: – И всё-таки ты – противный дразнилка!» Он рассмеялся. А я успокоилась.
«На спячку»
Люди – какие-то всё же странные «существа», как говорит Мяка. Всё им что-то хочется, что-то надо. Всё им на месте не сидится. Уж казалось бы, как хорошо дома! Все дружные, весёлые – и музыка, и танцы дома бывают. Так нет! Глядим – капитан опять в море собирается, ремонт корабля торопит. И охота ему в эти океаны с бурями страшными, с акулами да буревестниками!..
Наташиной маме хочется в Петербург, в театр, в концерт. А зачем? – села да и сыграла сама, а то – сестру-музыкантшу пригласила, или скрипача знакомого…
И Наташа туда же: «Скорее бы мне вырасти! Поеду учиться в Смольный институт. Там столько подруг будет!» А разве мы не подруги? Мяка говорит: «Не разговариваем». А няня? Уж такая говорунья! Да приходит и Маша, что Мяку в парке забыла.
«Ой, скоро, скоро будет у нас спячка», – говорит Мяка. Мы испугались.
Вы не знаете, дети, что такое спячка? А Мяка-всезнайка объяснил. «Когда, – говорит, – мамы-девочки у кукол вырастают, они своих кукол или другим детям отдают, или «на спячку» убирают в сундук и берегут для своих будущих детей… Наташа нас так любит, что не захочет расстаться с нами и побоится отдать в чужую семью… Наверно, «на спячку» уложит. Ну что ж! Поспать, отдохнуть тоже неплохо (он любил поспать): спят же медведи в берлогах целую зиму. Ну, а мы и несколько лет проспать можем, пока детские руки или вообще человеческие нас не оживят, как Принц Спящую красавицу. Помнишь?»
И он напомнил мне картинку из сказки во французской книжке. Там в замке все сразу заснули. И король с королевой, и стража, и вся прислуга, и повар с большой ложкой в руках (хотел суп пробовать), и поварёнок – мальчишка, что кошку за хвост схватил, и кошка заснула – все, все… «И тоже они долго-долго спали, пока принц не пришёл и принцессу не разбудил. Вот так и мы будем спать. И даже интересно, как это мы проснёмся, и уже, может быть, совсем в другом городе, и разбудит нас другая мама-девочка. А теперешние дети будут совсем взрослые – мамы и папы будущих своих детей. Узнаем ли мы их?!» – размечтался наш Мяка и заодно так заговорил нас, что мы перестали бояться «спячки».
И вот наступил решающий для нас, всех кукол, день. Увезли нашу Наташу в институт. Наплакались мы все, расставаясь. И ждём нашей участи. Приходит няня уже убирать детскую. Тут уж будет другая комната для взрослых, может быть для гостей. Ведь часто приезжают из Петербурга с ночёвкой.
Вот подошла няня к нашему уголку и прослезилась. Ну и я, конечно, заплакала. А она, как всегда, ворчит: «Ишь, что вздумали – в институт девочку! Будто дома не научат, али в школе. А там, Бог его знает, какие учительницы – поди, сердитые… Да и девочки озорные бывают, ещё обидят нашу-то, ведь скромница она… А с куклами куда? Раздавать будут, что ли? – таких-то красивых…»
Вошла Наташина мама: «Няня, сейчас Шевченко принесет сундучок, знаете, кованый, который пойдёт к Елизавете Романовне (это тётя Лиля) в Петербург. Туда на дно уложите, пожалуйста, аккуратно кукол. Наташа велела всех-всех взять. Только куклу-учительницу не надо. Можно её отдать куда-нибудь. А шкафчик и все платья упакуйте в картонную коробку из-под моих шляп. А сверху в сундучок уж я сама уложу свои вещи». И ушла.
«Ну вот, наша судьба решилась: «на спячку», – заявил Мяка. Ну и хорошо. В этом славном доме останемся. Вот уж высплюсь на славу! А проснёмся, поболтаем-поболтаем и опять уснём».
«Да, – подумала я, – это не в отдельных коробках привязанными лежать, как в мастерской да в магазине, здесь будет веселее всем вместе. Интересно, какой это сундучок?»
И вот увидели. В жизни не видала больше никогда такого. Представьте: Шевченко приносит тяжёлый, хоть и пустой, сундук, кованый, значит весь покрытый железом, рисунком отделанный.
Няня к нему… да никак открыть не может. Заперт, да и скважинки, куда ключ вставляется, нет. Входит Наташина мама: «Вы удивлены? Как в него попасть? А он с секретом. Вот смотрите!»
Нажала в одном чуть заметном по пятнышку месте в крышке. И тотчас отпрыгнул кусочек железа, и там в щели лежит ключ. Вынула его мама, потом в другом месте, уже в стенке, ещё нажала незаметное пятнышко – открылась скважина для ключа. В неё она вставила ключ и повернула – раздался красивый звон, так что мы вздрогнули. И крышка открылась. А внутри сундучок отделан синим бархатом. И это ещё не всё. У крышки тоже свой секрет. Она двойная. Нажмёшь пальцем там, в бархате, одно пятнышко, и тотчас откидывается часть крышки внутри. А там уже лежат сложенные бумаги, которые надо хранить, разные важные документы, ценные бумаги, медали, награждения по службе, что капитан получил и даже его папа – всё хранится, чтобы дети знали про отцов, дедов. А потом ещё туда Наташина мама положила драгоценности старинные, чтобы, как в музее, хранились.
Вот в какой важный сундучок нас положили. Закрыли крышку, ключ опять с музыкой повернули. Ну, наверно, в щель обратно убрали, и скважинка, слышим, захлопнулась…
«Спите, куколки… – говорит няня. – Не скучайте, до новой встречи! Бог даст, увидимся!» – «До свидания, до свидания!» – кричали мы, но нас, как всегда, не слышали. Скоро мы заснули.
Часть вторая. Мама Катя
Пробуждение и нетерпение
Кованый сундучок, в котором мы спали, время от времени открывался. Что-то из него брали, что-то другое на смену положат, но нас не трогали и не вынимали. А мы ждали… И ждали мы в Петербурге, у тети Лили. Туда ведь отвезли наш сундучок.
Мяка что-то считал, соображал, раздумывал, прикидывал и вдруг объявил, что прошло ни много ни мало, а двадцать лет нашей спячки. Я не поняла, что это значит, да мне все равно спится хорошо. Когда откроют сундучок, проснемся, поболтаем и опять уснем… «А годы идут», – скажет Мяка. И я опять не понимаю, что такое «годы», и куда они идут. Надо подумать: ведь поняла (потому что сама видела), что дети растут, взрослые изменяются, а розочки вянут, а потом пропадают. Может быть, и это когда-нибудь пойму.
И вот наступили в жизни перемены.
Что нас в сундуке куда-то везут, мы, конечно, почувствовали, и что из одного экипажа в другой переносили. Потом по стуку колес Мяка определил, что в поезде едем. «А раз в поезде, значит, в другой город, – говорит Мяка. – Соображать надо».
А мне жаль, что из Петербурга уезжаем, может быть, без тети Лили – она, говорят, старенькая. «А кто же нам платья шить будет?» – захныкала я. А Мяка осуждает: «Да только бы тебе о платьях думать, модница-нарядница, и, подумав: «Да Наташа тебе сама не хуже сошьет». – «Наташа?! – воскликнула я. – Да разве девочки умеют шить?» – «Глупая! – перебил меня Мяка. – Опять забыла, что они шить не умеют, но зато расти быстро очень умеют».
Я постыдилась своей глупости, но расхохоталась, когда представила себе Наташу ростом с Шевченко. «Никогда таких больших девочек не видела!» И опять рассердила Мяку: «Да не только растут люди, но и изменяются. И об этом забыла? Учи тебя, учи, а ты все свое». И даже отвернулся.
Мне стало стыдно. Ну, посмотрю, какая же Наташа стала: неужели так изменилась, что не узнаю? Вдруг она теперь толстая, как няня, и лысая, как капитан. И опять рассмеялась. «А что смеёшься, хорошо, значит, выспалась», – сказал Мяка…
И вот приехали. Так мне было любопытно увидеть скорей Наташу, её маму, няню, Шевченко… Но опять та же история: открывают сундучок, достают что-то, а нас не вынимают… И я опять в слезах.
Но вот однажды плотно крышку не закрыли, и не прозвонил закрывающий её ключ. Можно слышать всё, что делается кругом. А услышали мы суматоху в доме, такую знакомую в Наташиной семье, когда гости или праздник.
«Ну, значит, наша семья, – заявил Мяка. – А я боялся, вдруг в чужой дом нас завезли». И только сказал, вдруг раздался громкий лай. «А вот это что-то новое, незнакомое, – удивился Мяка. Ничего не понимаю». – «Ой, как страшно!» – вскрикнула я. «Чего ты испугалась! – ведь не медведь же – собака…» – «Но это опасно для меня, – раздался голос Миши. – Знаешь, как собаки медведей травят, если охотничьи». И вдруг голос: «Райка, что ты лаешь! Ведь это папа пришёл». Это был детский голосок мальчика.
«Ну вот, девочки нет, а мальчики не умеют играть в куклы», – заскулила я. Мяка молчит, прислушивается. И ещё слышим мужской незнакомый голос: «Наташа, не пускай, пожалуйста, Райта в детскую, закрой дверь».
«Всё незнакомое в этом доме», – продолжаю хныкать. «Как незнакомое? А слышала: Наташу назвал голос? – значит, мы дома, дома, ура!» Но меня это ещё не успокоило. У няни тоже была сестра, Наташа – Наташ много. Может быть, и чужая», – «Нет, нет, наша, наша. Кто же может ещё открыть сундучок с секретом, ведь это знают только в нашем доме», – обрадовался Мяка, и я немного успокоилась, и Миша тоже: «Конечно!»…
Ждём. А суматоха продолжается. Слышим шаги нескольких людей, несущих что-то тяжелое. И женский голос: «Сюда, сюда несите и в гостиную, в угол, поставьте и закрепите, пожалуйста, чтобы не упала на детей. – Няня, когда ёлка обсохнет, дня через два, приведите детей, будем её украшать. А пока не надо их сюда пускать…»
Вот что, принесли ёлку! Как интересно! Значит, мы приехали как раз к Рождеству. К празднику весёлому уж нас обязательно вынут! «Ура, ура!» ликуют Мяка и Миша. «А сказали «дети», значит, может быть и девочка есть», – сообразила я и даже похвастала своей сообразительностью друзьям. «Молодец! за твой великий ум ты получишь даже награду от великого князя». Вечно он смеется надо мной. Но я не обиделась. Мне было интересно, что будет дальше.
А дальше было все то же. Няня не идёт, и нашему терпению пришёл конец. Мы с Надей стали приставать к Мяке с вопросами (он же всё знает): почему нас так долго держат взаперти? Что с нами будет? Как же дети без игрушек? Почему не идёт няня? А Мяка: «Вот расхныкались. Двадцать лет спали – ничего, а тут трёх дней подождать не можете!» Мы оправдывались: «Так нас не будили, вот мы и спали, а теперь…» Но меньше всего терпения у маленькой Тамары. Она просто всё время плачет. И стали мы просить Мяку, чтобы он рассказал ей какую-нибудь сказку, чтобы её успокоить. «Ладно, подумаю, – говорит. – А про что?»
Тамара оживилась: «Сочини сказку про зайчика, как был зайчик и пропал». У нас, и правда, был зайчик и потерялся, а она его очень любила. Задумался наш Мяка, лежит, сочиняет. И придумал он такую сказку.
Слушайте, говорит. Сказка называется «Зайчик-убегайчик» или просто «Ты бы».
У одной зайчихи было два зайчика. Один послушный: лежит себе возле мамы, никуда не убегает, а другой… Что ни день… прыг… и убежит. Но возвращался. А тут вернулся к маме, ушко ободрано, шерстка на спинке повыдергана. Спрашивает его мама-зайчиха: «Где ж ты был, мой Заинька?» И слышит в ответ:
Я капусту таскал,Зелёную щипал.(Он всё в рифму говорил. Помните? Нас в Кронштадте учили, он и запомнил.) А мама его всё расспрашивает: «Тебя, видно, поймали и избили?» А он:
Били, били, маменька.По головке рукавами,А по спинке кулаками.Больно!«Ты бы, – говорит мама-зайчиха, – за кустик спрятался». А зайка:
А кусточек реденький,А я, зайка, беленький.Мама опять ему: «Ты бы на елочку, Заинька, залез». А он:
А на елке иголки,боюсь, – уколюсь.Жалеет его мама: «А ты бы в бороздку присел, и не видно Заиньку». А тот опять:
А борозда узка,а капустка низка.Мама всё старается его научить на будущее, чтоб опять не попался Зайка: «Ты бы в деревню, да в сарай спрятался, и не нашли бы тебя». А он:
А в деревне сторожа,Ох, боюсь я их ножа.Уж не знает мама, что ещё придумать, как от людей спастись: «А ты бы…»
И вдруг рассказ Мяки прерывает звонкий поворот ключа. Мы вздрогнули. Тут уж теперь нам не до Зайчика, потому что слышим голос: «Няня, помоги мне вынуть всё из сундука и достать кукол, они на дне лежат».
Ура! Ура! Освобождение!
А что дальше было, завтра расскажу.
Возврат к настоящей жизни
Не сразу попали мы в руки девочки, новой мамы. Приняли нас руки няни. Но не той кронштадтской няни, которая любила поворчать на хозяев. Помните? Эта новая няня была моложе и красивее из-за доброй улыбки. «И всё здесь будет новое?» – разочаровалась я. «Нет, не всё, – говорит Мяка. – Мы-то не новые, и сундучок тоже старый, и ещё что-нибудь старое найдём, – и добавил: – А вот для здешних детей мы новые». Как интересно! Мы и старые, и новые. «А новое интересно», – заявил Миша. Но где же новые дети? Нас почему-то им не показывают. А скоро я поняла, почему.
В комнату вошла высокая стройная дама. «А! Вот и нашли мы «старое знакомое»», – обрадовался Мяка. «Где?» – спрашиваю. И вдруг опять слышим тот же мужской голос: «Наташа, а куда поставим сундучок? Он здесь мешает». – «В столовую», – ответила эта новая тётя.
И тут я всё поняла, но и удивилась: как!!! Это она?! Наша бывшая девочка Наташа?! Как выросла, как изменилась! Она! Она! Вижу – те же глазки, те же волосы красивые. Вот сюрприз!
И в подтверждение моей догадки эта тётя Наташа говорит: «Как я рада, смотри, няня… Это всё мои куклы. Вот Шурочка, вот смешной милый Мяка, Надя, Мишка, маленькая Тамара. Хорошо, что сохранились! Они уж, наверно, понравятся моим ребятам. Не говори пока детям ничего про них – будет ёлочный праздник, вот тогда…»
Опять ждать, ну, ничего. А пока няне велено нас привести в порядок, отгладить и накрахмалить мне платье. Как интересно! А кто же этот мужчина чужой? Голос не капитана. И вспомнила я вдруг Мдзель-Анн, её свадьбу… и поняла, что Наташа уже большая, наверно, вышла замуж, как Мдзель-Анн. И новые дети, – может быть, её дети. Так оно и оказалось. «Как ты думаешь, Мяка, её муж – тоже капитан или ещё помощник, как муж Мдзель-Анн?» – «Совсем не обязательно он моряк, – ответил Мяка. – Ты привыкла, что в Кронштадте все моряки. Но приходил же к нам скрипач – не моряк».
Ну, значит, муж Наташи музыкант. Я вчера слышала, как кто-то играл на рояле, и совсем не танцы и песенки, как Наташина мама, а длинные и очень шумные «пьесы», как говорила учительница. На этом я успокоилась. Музыкант, – как та учительница, и, наверно, в очках. «Тоже не обязательно», – возразил Мяка. Ах, скорее бы праздник! Всё узнаем.
Мы, девочки, стали обсуждать, сумеет ли няня нам выбрать красивые платья. «Ох, уж эти мне модницы-нарядницы!» – вздохнул Мяка. «Ну, как ты не понимаешь! Это же праздник и к тому же – первое знакомство с детьми», – сказала Надя. А одевать нас пришла сама тётя Наташа, как теперь мы решили её называть. И мне надели то платье с кружевами и лентой, в котором я и явилась в эту семью. Всех одела тётя Наташа очень нарядно. Лежим в шкафу, ждём…
Вдруг слышим церковный перезвон колоколов, где-то близко, как бывало в Кронштадте на Пасху. «Жаль только, что не видим, как яйца красят», – говорю я. «Что ты! Яйца красят только на Пасху. На Рождество – ёлка, – это уж Мишка выказал свои познания: – Жаль только, что не видим, как ёлку украшают, – вот это интересно. Я однажды видел в Кронштадте, когда меня в гостиной забыли. На самую верхушку крупную сверкающую звезду сам капитан нацеплял. И то на стул становился – никому не достать было. А потом уж Наташина мама принималась и тоже на табурет становилась. Подавала из коробки игрушки ей тётя Лиля. Да по выбору, не просто так подряд, а какой там шарик по цвету подходит и по величине. С толком! А потом уж на нижние ветки дети вешали и часто спорили: «Это не подходит, лучше красную свистульку. Дай, я повешу – нет, я лучше». Когда все игрушки повесят, опять капитана приглашают – свечки прищипывать. Надо, чтоб прямо стояли да крепко держались, ведь зажигать будут. Тут уж мама Наташина командует, встав подальше, чтоб всю ёлку видно было: «Нет, нет, не сюда, правее и выше, на крепкую ветку. Вот так, теперь хорошо», – скажет».
А Мяка добавляет: «Да, капитан уж тут, вижу, не приказывает, а как рулевой, команду слушает», – мы смеёмся. Вот так у нас время и проходит за разговорами. И подошло…
Знакомство с домом
«Няня, неси игрушки, пока дети с папой гуляют», – слышим. Вошла няня, нас в охапку, сначала меня и Надю, Мяку и Мишку под мышку, идём. Вот и ёлка – красавица! Мишка радостно: «Звезда, звезда та же и кораблик тот же, и шарики… Много старых игрушек вижу». А я уж не узнаю, забыла. Свечи стройно стоят, не горят, конечно, ещё день. Под ёлкой белая салфетка покрывает «ноги» ёлки, будто снег. Вот под ёлку и сажают нас рядком, возле смешного Деда Мороза с белой бородой и доброй улыбкой. Мы знакомимся. Мяка тотчас начал с ним болтать и расспрашивать, где мы, в каком городе – мужской разговор.
А мы, девочки, осматриваем комнату. Просторная, можно даже танцевать, уютный уголок у дивана, перед ним круглый столик с бархатной скатертью на нём и лампа, очень красивый абажур, тут и рояль, а на полу лежит ковёр шкура с мордой. «Разинутая пасть лисы», – объяснил Мяка.
И вдруг! явление. Сначала слышим, кто-то скребётся в дверь… Ещё посильней и… дверь открывается, не совсем (с той стороны задвинута чем-то), но просовывается чья-то морда. Дверь ещё шире, и втискивается… – ой, как страшно! – собака. «Не бойся, она не тронет, – уверяет Мяка. – Охотничья». И откуда он знает!
Входит не очень решительно: видно, ей не позволяют здесь бывать. Следим, – вот подошла, оглянула ёлку и к нам. Сердце замерло. Вдруг, как тогда медвежонок Мяку, схватит и ножку покусает! Нет, понюхал и равнодушно отошёл. А дверь-то открыта, и вот тихой поступью входит ещё посетитель – кот. Увидя собаку, немного опешил, но всё же любопытство одолело – вперёд к ёлке… И присматривается к какой-то игрушке. Посмотрела я и вижу: это очень хорошо сделанная птичка, ну как живая. Кот дотянулся и потрогал лапой, потом обеими лапами потянул, ёлка качнулась. «Вот этот зверь страшнее», – сказал с опаской Мяка. Но тут произошло неожиданное: с громким лаем на кота бросился пёс. А вслед за лаем вбежал в комнату, видно, хозяин. Совсем не похож на капитана: на голове черные волосы, смеющиеся глаза, и худенький. «Это что такое?! – говорит. – Райт, ты же знаешь, сюда ходить нельзя. Ещё возню затеяли, а дети спят. Прочь отсюда!» И сильный шлепок по спине. А в глазах бедного Райта обида: «За что? Я же спас ёлку. Кот бы её опрокинул, вот я и залаял на него». Как несправедливо! А коту не попало. Но Мяка защищает хозяина: «Он же не знает всю историю с птичкой». Любить Райта мы, куклы, решили единогласно. И даже Мишка забыл свой страх перед охотничьей собакой. Дверь хозяин закрыл плотно. И мы опять одни.
Настал вечер; в комнате темно. И вот пришли, наконец, зажигать ёлку оба: тётя Наташа и муж. Сначала верхние свечи зажглись, потом все ниже, ниже и вот уже вся ёлка сияет, и разноцветными огоньками засветились все шарики, звёздочки, бусы. «Посидим, полюбуемся без детей». Сели на диван и стали вспоминать ёлки в детстве. Тетя Наташа рассказала, как девочки-институтки устраивали ёлку для детей-сирот, конечно с учительницами, как сначала был концерт, в котором Наташа пела французскую песенку Золушки, забыла слова и убежала со сцены.
А муж рассказал, как все его братья и он сам приехали к маме в имение (значит, на дачу) на рождественские каникулы. Передаю его рассказ: «Вот уже собираются гости, входят в гостиную и удивлены – ёлки нет. Какой же праздник без ёлки?! Подходит старший брат к балконной двери, откидывает штору… А на балконе всеми огнями сияет красавица-ёлка. «А теперь все надевайте шубки, пошли в сад!» – говорит отец. Вышли все, а там самая большая ёлка во дворе, тоже вся в огоньках, и снег кругом серебрится и блистает разными звёздочками. Был тихий-тихий вечер. Вдруг убежал куда-то старший брат и приводит целую ораву ребят из соседней деревни. Каждый переодет, кто как выдумает. Кто в маске козла, всех пугает рогами, кто в медвежьей шкуре и тоже на лице медвежья маска, кто просто на голову нацепил большой пучок соломы, что глаз не видно. А вот топает на ходулях мальчик в длинной рубахе, да так ловко, даже приплясывает. А сам вдвое выше всех. Стали вокруг ёлки хороводом ходить. Из дома выбежали девушки-прислуги, тоже включились в хоровод с песнями.
Кто дома остался, говорили, что всё это веселье выглядело из окна и с балкона, как сказка.