Демон Ночи

И тогда он ударил.

Не мечом — меч лежал на земле. Кулаком. Точнее, ребром ладони, сложенной так, как учил отец. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение — в тот мягкий, ничем не защищённый участок под рёбрами, где сходились толстые, но дряблые мышцы живота. Громила дёрнулся, как от удара током. Воздух с шумом вышел из его лёгких, глаза выпучились, рот открылся в беззвучном крике. Тесак выпал из его руки и воткнулся в землю, а сам он, схватившись за живот, начал заваливаться вперёд.

Тацуми не дал ему упасть.

Он шагнул вперёд, подхватил с земли свой меч — чёрное лезвие, казалось, само прыгнуло в ладонь, — и, не раздумывая, вонзил его в грудь противника. Снизу вверх. Под рёбра. Туда, где сердце.

Клинок вошёл ровно. Без хруста. Без сопротивления. Как в воду. Громила захрипел, из горла его вырвался булькающий звук, и в глазах, которые смотрели на Тацуми сверху вниз, промелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто он всё ещё не мог поверить, что умирает. Что его, огромного, сильного, убил мальчишка.

Тацуми провернул меч. Один короткий поворот кисти. Лезвие рассекло сердечную мышцу, и свет в глазах врага погас. Навсегда.

Он выдернул клинок. Тело громилы грузно осело, завалилось набок и рухнуло рядом с первым. Лужа крови, уже тёмная, маслянистая, расползалась по земле, и в ней отражался свет факела — неровный, дрожащий, как предсмертная судорога.

Тацуми стоял над двумя телами. Грудь его тяжело вздымалась, но не от усталости. От чего-то другого. Он смотрел на мёртвых и не чувствовал ничего. Вернее, чувствовал, но это чувство было таким далёким, таким приглушённым, что его можно было принять за эхо. Он сделал это. Он убил. Двух человек. Шакалов.

Шакалы должны быть мертвы.

Слова отца прозвучали в голове, как приговор, и Тацуми медленно опустил меч. Лезвие, покрытое кровью, блестело в свете пламени. Надо было вытереть его. Отец всегда говорил: «Клинок, оставленный мокрым, ржавеет. А ржавый клинок подводит в бою». Тацуми нагнулся, сорвал пучок травы и тщательно, методично провёл им по чёрной стали. Трава стала красной. Он бросил её на землю и повторил. Потом ещё раз. Пока лезвие не стало чистым.

Только тогда он вложил меч в ножны.

Тишина.

Ночь снова сомкнулась над поляной, и единственным звуком было потрескивание факела да всхлипывания женщины, которая, поднявшись на ноги, прижимала к себе дочь. Тацуми не смотрел на них. Он развернулся, чтобы уйти. Обратно. К костру. К сумке. К дороге.

— Постой!

Голос был тихим, но твёрдым. Тацуми остановился, но не обернулся.

— Ты ранен, — сказала женщина, и шаги её прошелестели по траве. — У тебя кровь.

Тацуми опустил взгляд на свои руки. Да, кровь. Чужая, в основном. Но где-то под рукавом, на предплечье, где шипы ежевики разорвали кожу, сочилась и его собственная. Медленно, капля за каплей. Он не чувствовал боли, но рана была. И ещё одна — на боку, где тесак всё-таки зацепил его, когда он уклонялся. Он не заметил.

— Это не страшно, — сказал он и хотел сделать шаг.

Женщина оказалась перед ним. Невысокая, худенькая, с растрёпанными светлыми волосами, выбившимися из-под капюшона. Лицо у неё было милое, но измученное, с тёмными кругами под глазами и искусанными губами. А глаза... глаза были необычные. Карие, с золотистыми искорками, как у лисы. Она смотрела на Тацуми снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Только тревога.

— Подожди, — она протянула к нему руки. — Я помогу. Я целительница.

Тацуми не двигался. Он просто смотрел, как её ладони — маленькие, с тонкими пальцами — ложатся ему на грудь. Туда, где под рубахой расползался кровоподтёк. Она закрыла глаза и что-то зашептала. Слова были незнакомые, напевные, как молитва. Тацуми почувствовал, как от её ладоней исходит тепло. Но тепло это было странным, чужим, и оно не проникало внутрь. Оно скользило по поверхности, как вода по маслу, и не находило пути.

Женщина нахмурилась. Потом открыла глаза и удивлённо уставилась на свои руки.

— Почему... — прошептала она. — Почему не работает?

Она попыталась ещё раз. Приложила ладони к его ране на боку, и Тацуми увидел, как кончики её пальцев засветились слабым золотистым светом. Но свет тут же погас, рассыпался искрами, как будто встретил невидимую стену. Женщина вскрикнула и отдёрнула руки, будто обожглась.

— Не понимаю... — она смотрела то на свои ладони, то на Тацуми. — Моя магия... она не действует. На тебя не действует.

Тацуми промолчал. Он и сам не понимал, что происходит. Но где-то внутри, в той самой пустоте, которая поглотила его горе, он почувствовал, как нечто тёмное, голодное, шевельнулось. И это нечто было сыто. Сыто её магией.

— Тогда просто перевяжи, — сказал он ровно. — У тебя есть бинты?

Женщина кивнула, всё ещё ошеломлённая, и засуетилась. Она подбежала к своим вещам, которые были разбросаны по поляне — видимо, разбойники сбросили их с повозки, — и вытащила из сумки свёрток. Внутри оказались чистые тряпицы, склянки с мазями и тонкие полоски бинтов. Она вернулась к Тацуми и, опустившись рядом на колени, принялась обрабатывать его раны.

Руки у неё были ловкими, привычными. Она быстро нанесла на порез на боку какую-то пахучую мазь, от которой кожу слегка защипало, и принялась забинтовывать. Тацуми стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то поверх её головы. На девочку, которая сидела в стороне, прижимая к груди разорванное платье. Девочка смотрела на него огромными, перепуганными глазами и молчала.

— Готово, — сказала женщина, затягивая последний узел. — Остальное не так страшно. Царапины. Заживут.

Она поднялась и неловко поправила капюшон, который сполз с головы. И Тацуми увидел.

Уши.

Они были маленькие, аккуратные, покрытые короткой рыжеватой шерстью. Лисьи уши. Они дрожали, как будто их обладательница всё ещё была напугана и не могла успокоиться. Женщина заметила его взгляд и быстро натянула капюшон обратно, спрятав уши. Но было поздно.

— Ты зверолюдка, — сказал Тацуми.

Это был не вопрос. Просто констатация факта. В его голосе не было ни удивления, ни отвращения. Вообще ничего.

Женщина вздрогнула, как будто он её ударил.

— Да, — тихо ответила она, опуская глаза. — Лисица. Из клана Серебристого Холма. И моя дочь тоже.

Тацуми перевёл взгляд на девочку. Та, словно почувствовав, что речь о ней, ещё крепче прижала платье к груди и отвернулась. Уши её — такие же рыжие, только поменьше — тоже прятались под капюшоном.

— Прости, — сказала женщина, и голос её дрогнул. — Мы не хотели... Просто... мы бежали. Нас ловили. Люди... они не любят таких, как мы.

— Я не из тех, кто не любит, — сказал Тацуми. — Мне всё равно.

Женщина подняла на него глаза. В них блестели слёзы, но она не плакала.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё. Если бы не ты... — она замолчала и судорожно вздохнула. — Меня зовут Мира. А это моя дочь, Айко.

Тацуми кивнул. Просто кивнул. Он не знал, что ещё сказать. Слова были лишними. Он снова развернулся, чтобы уйти.

— Ты куда? — в голосе Миры послышалась паника. — Уже ночь! В лесу опасно!

— Я привык.

— Но... — она сделала шаг за ним. — Ты ведь спас нас. Мы у тебя в долгу. Если тебе нужна помощь, если тебе нужен кров, еда... В Гавани тебе будут рады. Я знаю людей в Гавани. Хороших людей. Они примут тебя.

Тацуми остановился.

Гавань. Он слышал это слово раньше. От отца. От того самого человека со шрамом. Они говорили о Гавани, как о месте, куда можно вернуться. Как о доме, который у них был когда-то. Тогда Тацуми не спрашивал. А теперь...

— Зачем мне Гавань? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не знаю, — честно ответила Мира. — Но чувствую, что ты должен туда попасть. Это озеро, порт, крепость. Там безопасно. Особенно для таких... — она замялась. — Для тех, кому нужна защита.

Тацуми молчал. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. На девочку. На тела, лежащие на земле.

— Я подумаю, — сказал он.

И сделал жест.

Это был жест, который он видел тысячу раз. Отец всегда так делал, когда прощался с кем-то или когда уходил по делам: касался указательным и средним пальцами правой руки виска, а потом резким, отточенным движением выбрасывал руку вперёд и в сторону. Как будто отдавал честь невидимому собеседнику. Как будто говорил: «Я помню. Я вернусь».

Тацуми повторил этот жест. И ушёл.

Он шёл, не оборачиваясь, и звук его шагов постепенно таял в ночи. За спиной остались двое мёртвых, женщина с дочерью и факел, который догорал, бросая на траву последние, дрожащие отсветы.

Мира смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась во тьме. Потом опустилась на колени рядом с дочерью, обняла её, прижала к себе и тихо, почти беззвучно, прошептала:

— Это точно он.

Айко подняла на мать заплаканные глаза.

— Кто?

Мира не ответила. Она только крепче прижала её к себе и уставилась в темноту, туда, где исчез странный мальчик с чёрным мечом и пустыми глазами.

А в это время в кроне старого дуба, возвышавшегося над поляной, кто-то стоял.

Она была невидима для тех, кто остался внизу. Не потому, что использовала магию, нет. Просто сама ночь обнимала её, как сестру, и прятала от посторонних глаз. Лунный свет, пробившийся на миг сквозь облака, скользнул по её фигуре, выхватив из темноты тонкий силуэт.

Молодая женщина? Девушка? Трудно было сказать. Длинные волосы, чёрные, как смола, спадали до пояса и колыхались на ветру, хотя ветра не было. Глаза — тёмные, но с серебристым отливом, как у кошки, вышедшей на охоту, — были устремлены на удаляющегося мальчика. Губы, полные и бледные, тронула лёгкая улыбка. Не злая. Не добрая. Скорее задумчивая. Как у человека, который увидел то, что ожидал, и остался доволен.

Она стояла на ветке так легко, словно весила не больше перышка, и смотрела. Смотрела, как Тацуми пробирается сквозь заросли, как меч его, чёрный, как сама ночь, висит за спиной, как капли чужой крови всё ещё подсыхают на его щеке.

— Вот ты и начал, — прошептала она, и голос её был похож на шелест листвы. — Начал свой путь.

Она подняла руку, и лунный свет, повинуясь какому-то незримому зову, собрался в её ладони, засияв холодным, серебристым огнём.

— Интересно, выдержит ли он, — произнесла она, обращаясь не то к себе, не то к ночи. — Наследник... Его сын...

Она сжала ладонь, и свет погас. На поляне снова стало темно. Только догорающий факел трещал в тишине.

И ни одна ветка не шелохнулась, когда она исчезла. Словно её и не было вовсе. Словно ночь, породив её, забрала обратно.

Лес снова погрузился в тишину. И только ветер, пробирающийся между стволами, нёс с собой запах пепла. Запах, который будет преследовать Тацуми до самого конца его пути.