Кузнец молчащих замков

От автора

Мы часто считаем молчание отсутствием поступка. Не сказал — значит, не солгал. Не спросил — значит, не нарушил чужую волю. Не прочитал мелкую строку — значит, отвечать должен тот, кто её написал.

В этой истории молчание получает железный корпус, ключ и цену. Кузнец Терен умеет запирать слова, которые люди не решились произнести, но долго не спрашивает, кто платит за исполнение их желаний. За одну ночь ему придётся открыть собственную работу и назвать вслух то, что удобнее было считать чужой хитростью.

Ярмарка Серебряного Горна подчиняется буквальным договорам. Здесь нельзя отменить прошлое красивым признанием или вернуть память приказом. Можно лишь увидеть конкретную потерю, спросить конкретного человека и сделать следующий выбор без спрятанной строки.

Это роман о ремесле, ответственности и семейной близости, которая не обязана превращаться в немедленное прощение. О том, что сказанное слово бывает опасным, но несказанное тоже способно работать — особенно если кто-то уже выковал для него замок.

Глава 1. Заказ без слова

Колокол на восточной башне ударил один раз, и дорога под сапогами Терена стала серебряной.

Не посветлела — именно стала серебряной, будто кто-то вытянул из-под осенней грязи длинную полосу холодного металла. Колеи затянулись. Камни спрятались. За спиной остались мокрые поля, впереди поднялись шатры, которых минуту назад не было: красные, синие, чёрные, в золотых заплатах, в медных бубенцах, с вывесками на языках, которых Терен не умел читать. Между ними уже горели жаровни. Уже кричали торговцы. Уже пахло горячим маком, конским потом, дымом можжевельника и тем особенным железным жаром, по которому кузнец узнаёт работу даже во сне.

Ярмарка Серебряного Горна открылась.

Терен остановился на краю дороги и поправил ремень ящика. Тот тянул плечо вниз: три молотка, клещи, зубила, напильники, связка пустых ключевых бородок, горсть угля из собственной кузницы. Всё, чем он привык исправлять железо. Ничего, чем можно исправить семь лет молчания.

На дубовом столбе у дороги висела дощечка:

«До третьего удара вход свободен. После третьего — за одно воспоминание».

Под надписью кто-то приписал углём: «Не самое дорогое выбираете вы».

Терен прошёл мимо до второго удара.

В прошлый раз он въезжал сюда в телеге Ревеля Сухого, сидел на мешках с заготовками и считал себя самым удачливым мастером уездного города. В тридцать один год получить заказ на восемь ярмарочных замков было всё равно что услышать своё имя из уст князя. Другие кузнецы умели подковывать лошадей, тянуть обручи на бочки, ковать петли и решётки. Терен тоже умел. Но только под его молотом несказанное слово входило в металл и оставалось там, не рассыпаясь эхом.

Ревель тогда сказал: «Я принесу желания. Ты дашь им крепкие дверцы».

Терен спросил о толщине дужек, о числе оборотов ключа, о сроке, о плате. О цене чудес не спросил.

Теперь в кармане у него лежало письмо без подписи. Бумага за неделю успела напитаться запахом угля.

«Первый из восьми заедает. Если не починишь до полуночи, замок возьмёт вторую плату. Лавка лёгких товаров, шестой ряд».

Он мог бы сжечь письмо. Почти сжёг. Поднёс к горну, дождался, пока уголок скрутится от жара, а потом выдернул и затоптал. На обороте проступило его старое клеймо: маленькая наковальня с раздвоенным рогом. Так же были помечены все восемь замков.

Седьмую годовщину собственной работы нельзя переждать дома.

У ворот сидели три сборщика в белых масках. Один считал людей, второй — телеги, третий записывал в книгу тех, кто обещал расплатиться на обратном пути. Ни один не остановил Терена. На ярмарке знали его клеймо, даже если лица не помнили.

Шестой ряд начинался за каруселью, на которой вместо деревянных коней кружились двери. Каждая открывалась в чужое место: в снежный двор, в летнюю кухню, на палубу под грозой. Люди платили медяк, садились на порог и делали один круг, стараясь не свалиться между мирами. Терен не смотрел долго. На Серебряном Горне всякое чудо сначала казалось безделушкой. Вопрос о цене приходил позже, когда музыка уже смолкала.

Лавку лёгких товаров он узнал по толпе.

Над прилавком висели чугунные сковороды, мельничные жернова, сундуки и два якоря. Они покачивались на тонких нитях, словно детские игрушки. Хозяин лавки, круглый человек в жёлтом кафтане, снимал одной рукой жернов и передавал покупателю.

— Держите, госпожа. Пока моя печать цела, тяжелее каравая не будет.

Покупательница подхватила жернов, ахнула и засмеялась. Толпа одобрительно загудела.

Терен увидел замок сразу. Тот висел на поясе хозяина рядом с кошельком: тёмное железо, квадратный корпус величиной с ладонь, дужка в три пальца толщиной. На лицевой пластине поблёскивала наковальня с раздвоенным рогом. Из замочной скважины через равные промежутки вылетала белая искра.

Заедает, говорилось в письме.

Нет. Замок уже пытался открыться.

Терен протолкнулся к прилавку.

— Сними его.

Хозяин перестал улыбаться, но лишь на миг. Он поставил жернов на ладонь и поднял над головой.

— А вот и наш прославленный мастер! Терен Яров собственной персоной. Семь лет я рассказывал покупателям, чьи руки дали моим товарам лёгкость. Семь лет, мастер. И ни одной поломки.

Белая искра снова выскочила из скважины и обожгла край жёлтого кафтана.

— Теперь есть поломка. Сними замок, Сивер.

— После показа.

— Сейчас.

Сивер осторожно опустил жернов. Улыбка у него осталась, а глаза сделались плоскими.

— Ты получил письмо и пришёл чинить. Вот и чини. Не распоряжайся моей торговлей.

Терен обошёл прилавок. Толпа разочарованно заворчала: люди почуяли не чудо, а спор ремесленников. Такое можно было увидеть на любой городской площади бесплатно.

— Чтобы открыть корпус, мне нужно услышать слово, которое ты запер.

— Ты не спрашивал его семь лет назад.

— Семь лет назад замок был цел.

Сивер прикрыл его ладонью.

— И сейчас цел.

Внутри щёлкнуло. Не так, как щёлкает пружина. Звук был влажный, тихий, похожий на движение языка во рту.

Терен положил ящик на землю.

— Он повторяет желание. Пока без голоса. Когда повторит вслух, исполнит его ещё раз и возьмёт плату ещё раз.

— Чью плату?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

Терен посмотрел на хозяина лавки. Сивер знал больше, чем показывал. Возможно, все владельцы знали. Возможно, один кузнец семь лет прожил в удобной уверенности, что чудо кормится тем, кто его пожелал.

— Твою, — ответил он так, как отвечал прежде. — Чью же ещё?

Сивер отвёл взгляд.

На площади ударил третий колокол. Ворота ярмарки закрылись. Серебряная дорога за шатрами свернулась узкой лентой, поднялась в воздух и исчезла в пасти каменного горна над воротами. До рассвета никто не мог уйти.

Толпа поредела. Покупательница положила жернов на прилавок и поспешила прочь. Без руки Сивера тот грохнул так, что доски прогнулись.

— За занавес, — процедил торговец.

В задней половине лавки стояли весы, коробки с печатями и узкая жаровня. Терен зажёг от неё лучину, поставил переносную наковальню на колоду и разложил инструменты по длине. Сначала молотки. Затем щупы. Клещи справа, чтобы не искать рукой. Рабочее место успокаивало лучше любых оправданий.

Сивер отстегнул цепь от пояса, но замок не отдал.

— Скажи желание, — повторил Терен.

— Почини без этого.

— Я ковал восемь корпусов. В каждом слово держит особая скоба. Одно просится наружу через дужку, другое — через ключ, третье греет стенку. Если ударю не туда, выпущу его.

— Ты мастер или уличный лудильщик?

— Мастер потому и спрашиваю.

Сивер вытер шею платком. В задней части лавки было холоднее, чем снаружи, но по его вискам текли две ровные струйки.

— Мне обещали, что произносить не придётся.

— Кто обещал?

— Ты.

Терен помнил стол Ревеля, восемь листов, лежавших текстом вниз. Помнил маленькие свёртки, из которых по одному выпускали несказанные слова. Они выглядели как пар на морозе и сразу тянулись к разогретому железу. Помнил указание не слушать: хозяева платят за тайну, мастер не должен знать их желаний. Это казалось честным правилом.

Он не помнил, чтобы обещал вечное молчание. Но и возразить не мог.

— Тогда замок останется закрытым.

— А вторая плата?

— Будет взыскана в полночь.

— Сделай так, чтобы не была.

— Назови слово.

— Нет.

За полотняной стеной зазывала выкрикивала цену шерстяных плащей. Где-то смеялись. Ярмарка разгоралась, словно обычный праздник, а между пальцами Сивера белыми иглами пробивалось чужое желание.

Терен протянул руку.

— Хотя бы дай осмотреть.

Сивер долго держал замок, будто Терен мог унести не железо, а его тайну. Потом всё же разжал пальцы.

Корпус оказался холодным. Это было хуже жара. Рабочий замок принимал тепло ладони, неисправный мог обжечь, но только тот, из которого слово уже почти ушло, вытягивал тепло сам. Терен поднёс его к уху. Внутри шуршало что-то мягкое.

Он вставил самый тонкий щуп в отверстие под дужкой. Щуп вошёл на ноготь и упёрся. Терен повернул замок боком. В углублениях декоративной насечки лежала чёрная пыль.

— Ты открывал корпус?

— Не умею.

— Ронял?

— Нет.

— Давал другому мастеру?

— Я не дурак.

Терен поскрёб насечку ногтем. Пыль пахла жжёной бумагой. Семь лет назад этих мелких знаков не было — или он не заметил их под слоем синей кузнечной краски. Завитки шли по краю, притворяясь узором из листьев. На одном листе виднелись крошечные зубцы, слишком ровные для украшения.

Он достал лупу в медной оправе.

— Что там? — спросил Сивер.

— Письмо.

— Какое письмо?

— Такое мелкое, чтобы кузнец принял его за царапины.

Сивер рванулся забрать замок. Терен перехватил его за запястье.

И тогда корпус заговорил.

Сначала выдохнул. Потом голосом Сивера, только моложе на семь лет, ясно сказал:

— Пусть всякая тяжесть в моей руке станет легче пуха.

Сивер дёрнулся так, что опрокинул коробку с печатями.

В передней половине лавки что-то рухнуло. Послышались крики. Терен выпустил торговца и откинул занавес.

Все подвешенные вещи взлетели. Сковороды кружились под крышей. Сундуки бились о полотнище. Якорь проткнул навес и ушёл в ночное небо, волоча за собой нить. Покупатели пригибались и ползли к выходу.

Посреди прохода стоял мальчик лет десяти. Он вцепился обеими руками в деревянную лошадку, которую прежде едва тащил на верёвке. Теперь игрушка рвалась вверх вместе с ним.

Терен прыгнул через прилавок, схватил мальчика за пояс и прижал к полу. Лошадка выскользнула, ударила копытами по балке и разлетелась на щепки.

— К матери беги!

Мальчик не слышал. Терен развернул его к выходу и подтолкнул. Какая-то женщина подхватила ребёнка, прижала к себе.

— Сивер! — крикнул Терен. — Не бери ничего в руки!

Поздно. Торговец отбрасывал в сторону рухнувшую стойку. Едва его ладонь коснулась дерева, стойка взмыла и ударила женщину по плечу. Она упала вместе с мальчиком.

Желание исполнялось буквально: всякая тяжесть в руке Сивера становилась легче пуха. Не только товар. Не только то, что он хотел продать. Всё.

Замок в руке Терена задрожал. Из скважины потянулась белая нить и пошла над головами людей, не касаясь никого. Она искала плату.

— Ключ! — Терен обернулся. — Где ключ?

Сивер застыл среди летающих сковород.

— Ревель велел не носить рядом.

— Где он?

— В кассе.

Касса оказалась железным ящиком под прилавком. Терен дёрнул крышку — заперто. Ударил ребром ладони, выругался, вытащил зубило. В обычной лавке он потратил бы минуту. Здесь белая нить уже выползла наружу на длину руки.

Первый удар смял петлю. Второй сорвал головку заклёпки. На третьем крышка отлетела.

Внутри лежали деньги, долговые расписки, две связки чужих писем и длинный ключ с квадратным ушком. Терен схватил его клещами, чтобы не коснуться насечки голой рукой, и вставил в замок.

Ключ не повернулся.

— Слово уже вышло, — сказал Сивер. — Ты опоздал.

Терен упёр замок в край прилавка. В его кузнице работу держали тиски, но ящик с малыми тисками остался за занавесом. Он прижал корпус коленом, навалился на ключ обеими руками. Железо сопротивлялось не силой пружины — упрямством сказанного условия. Закрыть его снова значило заставить произнесённое стать несказанным. Такого не бывает.

Зато можно было дать слову выход не через чудо.

— Повтори желание, — сказал Терен.

— Что?

— Громко. Сам. Не замок — ты.

Сивер отступил.

— Тогда все услышат.

Над ними лопнула верёвка. Три котла поплыли к проходу, медленно поворачиваясь, как чёрные луны.

— Уже слышали.

— Они не поймут.

— Женщина на полу поймёт. Мальчик поймёт.

Сивер посмотрел на покупателей. Кто-то придерживал пострадавшую за плечи. Она была в сознании, но лицо побелело от боли. Ребёнок стоял рядом, сжимая обломок деревянной ноги.

Белая нить коснулась края навеса и разделилась надвое. Один конец тянулся к воротам, другой — в глубину ярмарки. Терен никогда не видел, чтобы цена выбирала дорогу. Он думал, она входит в хозяина замка сразу, как клинок.

— Говори! — приказал он.

Сивер расправил кафтан, словно собирался снова встать за прилавок.

— Пусть всякая тяжесть в моей руке станет легче пуха.

Ключ дрогнул.

— Ещё.

— Пусть всякая тяжесть в моей руке станет легче пуха!

Терен повернул. На четверть оборота. На половину. Из-под лицевой пластины вырвался белый пар. Сковороды попадали разом. Один сундук проломил прилавок. Якорь снаружи рухнул на крышу соседней лавки, и оттуда донеслась брань.

Замок открылся.

Терен выдернул дужку и тут же почувствовал, как белая нить скользнула по его запястью. Не вошла — ощупала. В ней не было ни злобы, ни голода. Только выбор, совершаемый по правилу.

Нить метнулась к выходу.

На проходе стояла пожилая ткачиха в красном платке. В одной руке она держала корзину ниток, другой растерянно трогала воздух перед собой, будто искала невидимую дверь. Белая нить вошла ей под ухо и исчезла.

Ткачиха моргнула.

Корзина выпала из её руки. Катушки покатились между ног покупателей.

— Госпожа? — позвал Терен.

Она посмотрела на него спокойно. Потом на свои пальцы. На красную нитку, привязанную к мизинцу.

— Почему я здесь? — спросила она.

Никто не ответил.

— Как вас зовут?

Ткачиха нахмурилась.

— Рада. Рада Лень. Я... — Она оглянулась на вывески. — Я шла на ярмарку с мужем.

Из толпы протиснулся сухой старик с мотками пряжи через плечо.

— Я здесь, Радушка.

Она отшатнулась.

— Не трогайте меня.

Старик остановился. Сначала улыбнулся, словно решил, что это шутка. Потом медленно снял руку с её локтя.

— Это я. Вень. Мы вместе пришли.

— Мой муж умер прошлой зимой.

— Рада...

— Я сама его хоронила.

Старик стал ниже ростом, хотя не согнулся. Люди вокруг отворачивались. На ярмарке любили смотреть, как исполняется желание. На плату смотреть было неприлично.

Терен опустил глаза на замок. По краю насечки светились крошечные знаки. Теперь он различал отдельные слова, но фраза уходила под пластину. «...случайного взрослого...» Дальше закрывал палец.

— Сивер, — сказал он. — Что ты отдал семь лет назад?

— Не знаю.

— Год памяти. Какой год ты потерял?

Торговец молчал.

— Какой?

— Никакой.

У Терена зашумело в ушах. Вокруг звенели упавшие сковороды, плакала от боли женщина, старик уговаривал жену вспомнить их нынешний дом, но все звуки словно отошли за толстую стену.

— Ты сказал, цена твоя.

— Это ты сказал.

— А ты не возразил.

— Ты не спрашивал.

Терен сжал замок так, что край пластины врезался в ладонь.

Сивер кивнул на Раду.

— Исправь. Ты ведь открыл его. Поверни обратно. Возьми у неё другой год, не тот, где муж жив.

Старик Вень услышал. Он повернулся к торговцу, и Терен успел встать между ними.

— Не подходите.

— Он украл у неё меня, — сказал старик без крика. — Я семь лет был с ней после своей смерти. Как это назвать?

Терен не знал.

Рада стояла в двух шагах, прижав красную нитку к губам. Нитка, вероятно, должна была напомнить ей, что купить. Или за кем присмотреть. Маленькая работа памяти против целого вырванного года.

— Я верну, — сказал Терен.

Сивер облегчённо выдохнул, будто обещание освобождало и его.

— Сегодня? — спросил Вень.

Терен посмотрел на открытую дужку, на надпись, спрятанную под декоративным листом, на белый след, уже погасший в воздухе.

Честный ответ был один.

— Я не знаю как.

Старик кивнул. Не с пониманием — отмечая услышанное.

Полотно у входа натянулось, хотя ветра не было. Зажжённые лампы разом пригнулись к земле. По железным вещам прошёл один ровный звон: по сковородам, петлям, пряжкам, гвоздям в столбах. Даже молотки в ящике Терена отозвались.

В проходе появился высокий человек в одежде цвета окалины. Вместо лица у него была гладкая маска, сложенная из свинцовых печатей. На каждой темнела буква. Когда он шагал, буквы менялись местами.

Люди расступались молча.

Терен узнал Литого Свидетеля. Семь лет назад дух стоял за креслом Ревеля и не произнёс ни слова, пока кузнец ставил клейма. Терен принял его за дорогую ярмарочную стражу.

Дух остановился перед открытым замком.

— Первое условие исполнено повторно, — сказал он голосом, в котором звенели сразу восемь ключей. — Вторая плата взыскана согласно записи.

Терен поднял замок, показывая насечку.

— Запись была скрыта.

— Но нанесена.

— Я не читал её.

— Но выковал.

— Мне дали готовый узор.

— Но выковал.

На это нечего было ответить. Дух не обвинял. Он называл действие.

Терен заставил себя посмотреть на Раду, а не на своё клеймо.

— Верни ей год.

Печати на маске сдвинулись. Из букв сложилось слово «НЕТ» и тут же распалось.

— Исполнение совершено. Плата принята.

— Тогда возьми чудо обратно.

— Владелец должен отказаться добровольно.

Все взгляды повернулись к Сиверу.

Тот прижал руки к груди.

— Замок открыт. Чудо уже прекратилось.

— Повторное исполнение прекращено, — сказал Литой Свидетель. — Первое сохраняется до добровольного отказа владельца либо разрушения названной выгоды.

— Что значит разрушить выгоду? — спросил Терен.

— Сделать полученное неполученным.

— Говори по-человечески.

— Я не человек.

Терен едва не ударил его. Рука сама нашла рукоять малого молотка. Но бить договор молотом — всё равно что спорить с весами, разбивая чашу. Вес товара от этого не меняется.

— Если Сивер откажется, память вернётся Раде?

— Путь к утраченному откроется.

— А сам год?

— Память не монета, кузнец. Её нельзя положить обратно той же стороной.

Рада тихо повторяла имя мужа, будто учила чужое слово: Вень. Вень. Вень.

Терен повернулся к Сиверу.

— Откажись.

Торговец посмотрел на прилавок, на товары, на толпу. Без чудесной лёгкости ему пришлось бы нанимать грузчиков, менять вывеску, объяснять прежним покупателям, почему жернова снова весят как жернова.

— До конца ярмарки, — сказал он. — Я откажусь на рассвете.

— Сейчас.

— У меня договоры.

— У неё тоже был договор. Брачный.

Сивер побледнел, но головы не опустил.

— На рассвете.

Литой Свидетель повернул маску к Терену.

— Отказ не может быть выкован чужой рукой.

Вдалеке пробили четверть часа. До полуночи оставалось меньше трёх часов. Где-то на ярмарке висели ещё семь замков, и каждый мог повторить желание.

Терен снял с пояса связку пустых ключевых бородок. Семь лет назад он оставил хозяевам по ключу, а себе — заготовки на случай починки. Тогда это казалось предусмотрительностью. Теперь — семь тонких признаний, что он всегда допускал неисправность, но ни разу не спросил о последствиях.

— Где остальные владельцы? — спросил он у духа.

— Их местонахождение не внесено в запись.

— Когда взыщется следующая плата?

— При повторном исполнении каждого условия.

— Когда?

— Замок отвечает на это износом.

Терен показал Сиверу открытую ладонь.

— Ключ.

— Ты уже держишь его.

— Теперь он мой до твоего отказа.

Сивер хотел возразить, но посмотрел на Венья и промолчал. Вот только это молчание уже не казалось пустотой. В нём помещались лавка, деньги, чужой потерянный год и решение отложить правду до удобного часа.

Терен положил замок и ключ в ящик. Железо легло рядом с молотками тяжело, как и положено железу.

— Я найду остальные семь, — сказал он Литому Свидетелю.

— Это не условие договора.

— Это моё условие.

— Оно не записано.

Терен захлопнул крышку.

— Услышал — значит, пока достаточно.

Он подошёл к Раде и Веню. Старик уже собрал рассыпанные катушки. Красную нитку он не трогал.

— Идите за мной, — сказал Терен. — Здесь есть переписчица семейных свидетельств. Она запишет то, что вы оба помните об утраченном годе.

— Запись вернёт мне мужа? — спросила Рада.

— Не знаю. Но даст нам место, откуда начинать.

Она взяла корзину. Вень пошёл рядом, оставив между ними полшага, будто заново знакомился с женщиной, с которой прожил большую часть жизни.

Терен повёл их к ряду писцов. Он не видел Ольму семь лет и не знал, согласится ли она помочь. Не знал даже, сохранила ли сестра его имя в своей книге после последней ссоры.

Над ярмаркой качались восемь башенных фонарей. Один только что погас.

Семь продолжали гореть.

Глава 2. Год, которого не было

Ряд писцов начинался с длинной верёвки, натянутой между двумя медными шестами. На верёвке висели дощечки: «Родословные без покойников», «Письма, которые дойдут вчера», «Свидетельства для тех, кому не верят». Последняя дощечка была простой, тёмной от дождей. На ней ровной рукой вывели: «Семейные годы. Записываю только при двух свидетелях».

Под дощечкой сидела Ольма.

Семь лет не изменили её так сильно, как надеялся Терен. Он хотел бы не узнать сестру сразу, получить хотя бы несколько шагов, чтобы приготовиться. Но узнал по тому, как она придерживала страницу костяшкой мизинца, пока сушила песком предыдущую строку. Мать делала так же. Ольма убрала волосы под серый платок, оставив у виска одну непослушную прядь, и носила на шее круглое стекло на цепочке. На столе перед ней стояли три чернильницы, лежали нож для пера и связка узких книг в деревянных обложках.

К ней тянулась очередь. Мужчина в зелёном плаще диктовал имена шести сыновей и всякий раз путал среднего с младшим. Ольма не поправляла. Она задавала короткие вопросы, сверяла ответы с двумя женщинами-свидетельницами и лишь потом вносила имя.

Терен остановился за спинами ожидающих.

— Она ваша родственница? — спросила Рада.

В её голосе было вежливое недоверие человека, которого уже однажды попросили поверить незнакомцу.

— Сестра.

— А почему вы стоите так, будто должны ей денег?

— Деньги было бы проще вернуть.

Вень посмотрел на Теренов ящик.

— В нашей семье про такое говорили: если принёс беду в руках, не прячь руки за спину.

Терен снял ремень с плеча и поставил ящик перед собой. Первый замок лежал внутри, отделённый от инструментов куском обгоревшей кожи. Даже через крышку ощущался холод.

Очередь двигалась медленно. Над столами летали обрывки чужих фраз. «Она родилась после большой воды». «Нет, это было до того, как снесло мельницу». «К зиме он уже не хромал». Писцы ловили даты не числами, а событиями: урожаями, пожарами, свадьбами, похоронами, сменой крыш и дорог. На ярмарке число можно было купить или подделать. Событие приходилось подтверждать людьми.

Когда мужчина в зелёном плаще ушёл, Ольма обмакнула перо в воду, вытерла его льняной тряпкой и только тогда подняла глаза.

Сначала она увидела Раду с корзиной и Веня с мотками пряжи. Потом — ящик. Потом — Терена.

Её лицо не изменилось.

— Следующие двое, — сказала она.

Терен сделал шаг.

— Их двое и есть.

— Ты не свидетель.

— Я видел, как это случилось.

— Ты причина. Это не одно и то же.

Вень тихо кашлянул.

— Госпожа переписчица, моей жене вынули год. В тот год я ещё был жив. Для неё теперь умер прошлой зимой, хотя стою рядом.

Ольма перевела взгляд на Раду.

— Как вас зовут?

— Рада Лень.

— Его узнаёте?

— Нет.

Вень опустил мотки на край скамьи.