Розаура Салседо

VII. В Марселе

Сошла она в «холл» впять часов дня. Ей наскучило сидеть у себя в комнате в полном одиночестве. Когда она уселась в кресле, то не удивилась, увидав, что Борха подходит к ней со смиренным, умоляющим видом. Он ждал ее, чтобы вымолить себе прощение. Заранее зная, что сказать ему, она прервала его речь с видом милостивой королевы.

– Не говорите ничего! Все забыто, если вы пообещаете, что это больше никогда не повторится. В сущности это и так не повторится, потому что теперь вы не найдете удобного случая. Никакого путешествия, о котором мы говорили с вами за завтраком, не будет. Что за безумие путешествовать с человеком, на которого нельзя положиться!

Клаудио сделал покорный жест. Он на все согласится, лишь бы она его простила.

– Садитесь, возьмите чашку чаю! – продолжала Розаура, – и, чтобы не начинать прежнего, продолжайте лучше свой интересный и поучительный рассказ. Мы оставили нашего дон Педро, бежавшего от чумы, в аббатстве Сан Виктор в Марселе – он готовился к новой экспедиции в Рим. Что же случилось дальше?

Несмотря на свой энтузиазм в отношении исторических эпизодов, из которых должна была состоять его будущая книга, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы исполнить желание Розауры. Он предпочел бы продолжать разговор о случившемся несколько часов тому назад, объяснить свое поведение и добиться того, чтобы Розаура, забыв свой гнев, снова испытала прежнее желание поехать с ним в Испанию, что могло продлить их дружескую близость. Но ее нетерпение принудило его немедленно продолжать рассказ о событиях былых времен.

– Однажды папа Луна получил в своем уединении в Марселе известие о том, что римский папа умер. Восьмидесятилетний дон Педро проявил юношескую энергию, собираясь воевать с новым соперником, которого ему противопоставил Рим. Этот новый папа – Григорий VII – согласился было на предложенное им, Бенедиктом XIII, свидание. Оно должно было состояться в Саоне. Луна немедленно поехал в Ниццу. Здесь он организовал свой флот. Но свидание не состоялось. Григорий VII считал, что Саона слишком близка к побережью, а он боялся морского папы.

Народ смеялся над обоими папами. Дело в том, что Бенедикт упорно отказывался удалиться с побережья. Григорий же ни за что не желал приблизиться к морю. Король Франции заявил, что если и тот и другой папа не свидятся еще до праздника, Франция объявит себя нейтральной и не будет поддерживать Бенедикта XIII. Так кончилось его путешествие в Вечный Город, начавшееся триумфом. Кардиналы того и другого папы устраивали собрания в Пизе с тем, чтобы обоих отрешить от их звания, думая таким образом добиться окончательного единства церкви.

С этой целью был созван собор в Пизе. Первым действием этого собора было объявление Григория VII и Бенедикта XIII отрешенными от папства. Надеясь осуществить единство церкви, собор избрал нового папу, а именно, Александра V, который прожил всего одиннадцать месяцев.

Таким образом, оказалось трое пап вместо двух. Вот все, чего добился Пизанский собор.

Борха хотел продолжать, но дойдя до этого места своего рассказа, он издал изумленное восклицание и одновременно поднялся со своего плетеного кресла. Розаура, услыхав его возглас, в свою очередь изумилась, взглянув на вход в салон.

Оба они увидели сеньора Бустаменто; за ним следовали Эстела и другая сеньора – ее тетка, заступившая место матери Эстелы и управлявшая хозяйством сенатора в Мадриде. Но Бустаменто был менее удивлен, чем Борха. Только узнав вдову Пинеда, он сделал жест удивления и, поклонившись ей, сказал молодому человеку:

– Вижу, что ты очень скоро получил телеграмму, которую мы тебе послали из Барселоны. Я не ожидал, что ты приедешь еще сегодня из Авиньона.

Борха что-то пробормотал, чтобы скрыть свое смущение, и предоставил опекуну думать, что он получил его телеграмму.

Между тем дочь и ее тетка уселись рядом с Розаурой, и Бустаменто уделил тогда богатой американской сеньоре все свое внимание.

– Как мог я предполагать, что увижу в Марселе высокочтимую и прекрасную сеньору, когда я думал, что она в Париже? Какой сюрприз! Жалею только о том, что наша встреча будет кратковременной.

Каким-то инстинктом Розаура избегала упоминать, сколько дней она провела в папском городе. О своей встрече с Борха она говорила так, будто это случилось только сутки тому назад. Молодой человек собирался остаться в Марселе в поисках новых материалов для своей книги, а она, утомившись Парижем, будет продолжать свое путешествие по Лазурному берегу.

Бустаменто, спросив у вдовы о здоровье разных южно-американских лиц, знакомых им обоим, решил, что настала удобная минута поговорить с Борха «о серьезных вещах», предоставив дамам беседовать за чайным столиком.

– Я должен объяснить тебе причину моего приезда, – сказал он тихо. – Это было внезапное решение. Ты видел из последнего моего письма, что готовятся важные события. Мой покровитель вспомнил обо мне. Он хочет, чтобы я был послом при Ватикане, как только наша партия возьмет в свои руки власть, а это должно случиться через несколько месяцев – быть может, через несколько недель. В Ватикане нужен человек с дипломатическим талантом, к тому же пользующийся известностью в чужих краях – особенно в Америке, и потому он вспомнил обо мне.

Борха утвердительно качал головой и в то же время улыбался двусмысленно.

– Ты знаешь моего друга Энсизо де-Лас-Казас? Он двадцать лет был полномочным послом при Ватикане. Рим он знает хорошо, все кардиналы его друзья и обедают у него. Ты знаешь также, что он много раз приглашал меня приехать с моей семьей на несколько дней в его великолепный дворец. Я все откладывал свое посещение, а теперь считаю его своевременным. На будущей неделе Энсизо дает большой бал. И все мы решили поехать в Рим и воспользоваться гостеприимством знаменитого американца. Таким образом, мне можно будет изучить сценарий, в котором мне придется играть роль.

Борха знал по имени Энсизо де-Лас-Казас. Это был южно-американский миллионер, поселившийся в Риме вследствие своих литературных наклонностей. Для бо́льшего престижа он был фиктивным представителем своей страны в Ватикане. Эти дипломатические функции ad honorem стоили ему очень дорого. Вдова Пинеда посещала его, когда бывала проездом в Риме. И когда говорили ей об Энсизо, она добродушно улыбалась:

– Превосходный человек, отец семейства, богач, неутомимо пишущий книги и жаждущий присоединить к своей славе дипломата некоторую беззаботность богемы.

Другие южные американцы, из зависти или соперничества, были жестоки к нему, считая его графоманом. Он ежегодно печатал том о древних итальянских городах или о папстве в средних веках, описывая с невинным апломбом то, что многочисленные авторы рассказали раньше его. Он сам был уверен, что первый сообщает обо всем этом. Разорившаяся итальянская знать составляла великолепный хор на его банкетах и приемах. Эти обедневшие патриции продавали ему всяческие древности, рекомендовали всякую гастрономию, итальянские вина и толпились вокруг него в качестве доверенных лиц по самым неожиданным торговым делам.

Знатная дворянская семья продала ему занимаемый им ныне в Риме дворец за цену, которая заставила лицемерно улыбаться их знакомых, завидовавших столь великолепной «комбинации».

И вот эта псевдо-римская особа, родом с того берега Атлантического океана, чувствовала себя связанной с Бустаменто благодарностью. Дон Аристидес повез его в Мадрид, чтобы он прочел там несколько лекций. И полномочный посол, надев фрак, левая сторона которого была сплошь покрыта орденскими знаками (при чем еще столько же висело у него на шее), читал в течение трех вечеров лекции о целом ряде исторических открытий, о которых многие слушатели знали давно: о Флоренции времен Медичи, о морской политике Венеции или о знаменитых артистах Возрождения.

Бустаменто на лекциях подбодрял слушателей или не допускал во всеуслышание дерзких комментариев юношества. Борха вспомнил, что присутствовал на одном из этих докладов. «Надо налаживать испано-американские отношения», – говорил дон Аристидес. – «Мы должны быть патриотами и, вместе с тем, вежливыми людьми». И он снова повторял свой обычный возглас: «Будущность Испании – в Америке».

– Мы проведем несколько недель в Риме, – говорил Бустаменто. – Если бы он мог добиться этого от меня, мой друг Энсизо пожелал бы никогда не расставаться со мной. Но я приеду в Рим послом, и все уполномоченные Южной Америки в Риме будут в восторге, что Испания послала такого человека, как я, чтобы поддержать их начинания.

Сообщив все это, Бустаменто заговорил о своей семье. Эстела, его дочь, в восторге от путешествия. Тетя ее – донья Нативидес, вдова адвоката Гамбоа, или Ната, как ее звала Эстела, – хотя и была не более чем домоправительница, все-таки умела дать чувствовать свое влияние.

Она была бедна и жила тем, что получала от своего зятя. Свою судьбу она считала несправедливой и утешалась лишь тем, что от души ненавидела всех, кого считала счастливым. Клаудио Борха она терпела потому, что считала его будущим мужем Эстелы. Последнюю она, по-видимому, любила, а Бустаменто молчаливо презирала. Его тщетные попытки стать министром были самым сладостным утешением ее разбитой жизни. А теперь, видя, что вскоре ему предстоит стать послом, она вновь поднимала глаза к небу с выражением протеста.

Тетя Ната была высокая, полная, очень смуглая дама, с большими черными глазами, маленькими, торчащими вперед зубами, с темным пушком на верхней губе и широким носом.

Предметом сильнейшей ее ненависти была вдова Пинеда, пребывание которой в Мадриде было для нее одним из самых неприятных воспоминаний. Все мужчины, в том числе и Бустаменто, казались ей презренными животными, бегающими за этой женщиной с непреодолимым вожделением. Вместе с тем она ежедневно завидовала ее драгоценностям, ее платьями другим мелочам, беспрерывно возобновляющим ее элегантность.

Время и расстояние ослабили дурное воспоминание, а теперь, когда она чувствовала себя разбитой после путешествия по железной дороге, первый, кто ей встретился в Марселе, была эта ненавистная женщина, так сильно прославляемая ее глупым шурином и даже племянницей.

– Какой счастливый случай встретить вас здесь, да еще в обществе Клаудио! Кто мог ожидать!..

Эстела разговорилась с Розаурой о своем путешествии. Они приехали в отель после полудня. Но тетя Ната, вероятно, вследствие своего утомления, забыла в вагоне сумку, в которой были очень значительные предметы: скромные драгоценности – память о ее покойном муже Гамбоа, – ключи, деньги и бумаги, доверенные ей Бустаменто. Последний, узнав об этой потере, немедленно нанял экипаж, вернулся на вокзал и, к счастью, нашел потерянную сумку.

Все общество сидело в «холле» в ожидании обеда. Эстела смотрела на Клаудио с робостью и желанием в глазах, напоминавших страстное и боязливое выражение маленьких зверьков, грациозных, покорных и нежных. Борха тоже улыбался ей, но не двигался с места, чтобы подойти к ней ближе.

Бустаменто выказывал юношескую подвижность, беседуя то с теми, то с другими, точно он находился в салоне у себя дома и должен был оказывать внимание всем своим гостям. Много раз менял он место и, наконец, сел между Клаудио и вдовой Пинеда, так что Клаудио оказался рядом с его дочерью.

Розаура могла слышать часть разговора двух молодых людей, в то время как делала вид, что слушает дона Аристида. Борха спокойно рассказывал невесте о своей жизни в Авиньоне, извиняясь за то, что замедлил ответить на некоторые ее письма. Он так много занимался. Так интересно было все, что он видел.

Присутствие Эстелы вызвало в нем некоторое раскаяние в недавнем его поведении. Они расстались в Мадриде полтора месяца тому назад. Писал он ей аккуратно во время своего путешествия, не волнуясь писал о том, что видит. Затем в первые две недели, проведенные им в Авиньоне, посылал ей письма каждые три дня. А потом не писал ей вовсе и даже забыл, что ему нужно получать на почте ее письма. Вероятно, два или три письма дочери Бустаменто и теперь ждут, чтобы Клаудио забрал их.

Его глаза сравнивали Эстелу и красивую креолку. Видя их вместе, одну рядом с другой, Борха вспомнил о некотором обычае садовников. Всегда они связывают рядом с большой розой еще неоткрывшийся бутон, который силой контраста как бы подчеркивает величественную красоту большой розы.

Бедная Эстела была бутоном рядом с великолепной розой, неопределенная надежда, все еще не осуществленная. У нее была свежая привлекательность молодости: живые глаза, нежная улыбка, волосы пепельно-белокурые, бюст несформировавшийся. Она могла в будущем сделаться красивой; могла остаться такой, какой была в настоящее время.

Эстела просила Клаудио, чтобы он с опекуном и с ними поехал в Рим. Но Клаудио отказал ей несколько резко. В настоящее время это невозможно. Он должен оставаться в Марселе. Затем он вернется в Испанию, следуя по той же дороге, по которой ехал дон Педро де-Луна в последнем своем путешествии, пока не поселился в Пеньискола.

Но, как бы раскаявшись в своей резкости, Борха обещал, наконец, Эстеле приехать в Рим, только попозже, когда дон Аристидес будет послом. Это даст ему хороший случай увидеть в Риме некоторые места, которые не показывают всем вообще посетителям.

Великий человек, будущий посол, с своей стороны отвечал, хотя и очень вежливо, но отрицательно, на приглашение вдовы Пинеда.

– Невозможно, искренно жалею, что не могу принять ваше, столь ценное, приглашение. С величайшим наслаждением провели бы мы несколько дней в вашей великолепной вилле на Лазурном берегу, о которой мне рассказывали чудеса. Но мой приятель Энсизо ждет нас еще до будущего четверга. Мы должны продолжать свое путешествие завтра рано утром, поэтому и оставили свой багаж на вокзале. Когда мы, немного погодя, вернемся из Рима, позволю себе сделать вам визит, если вы еще будете в вашем Средиземном дворце. Тогда я, надеюсь, буду уже послом, и вам придется называть меня «ваше превосходительство», как принято в высокой дипломатии!

И Бустаменто иронизировал немного над должностью, которой он так пламенно добивался, с той лицемерной скромностью власть имущих, соизволивших для близких своих сойти с пьедестала земного величия, которым они гордятся.

Все вместе вошли в столовую и сели за один и тот же стол. Донья Нативидес во время обеда бывала менее желчна. Бустаменто заметил, что она всегда более любезна с вилкой в правой руке. Пища, казалось, ее укрощала и производила на нее действие, подобное тому, которое музыка производила на зверей в мифологические времена.

Она просила Розауру сообщить подробности о модах и последних обычаях в Париже. Это ей пригодится, когда она вернется в Мадрид, чтобы поразить своих знакомых, давая им понять, что она жила в постоянном общении с людьми так называемого «большого света». Она выказала завидный талант модистки, делая вопросы, которые приводили в смущение креолку.

– Не знаю, – отвечала та скромно. – Я ограничиваюсь тем, что покупаю вещи, если они мне нравятся. Не знаю, как их делают. Я совершенная тупица в этом отношении.

Когда тетя Ната насытила свое любопытство относительно мод, она спросила о здоровье двух, сыновей вдовы Пинеда:

– Должно быть, они теперь уже очень выросли? Где они находятся? Часто ли вы их видите?

Сеньора Нативидес настойчиво продолжала говорить о детях Розауры. После обеда, когда все снова уселись в «холле», враждебная энергия тети Наты внезапно утихла. Она сразу почувствовала утомление и сидела неподвижно в своем кресле, с глазами, широко раскрытыми и округленными, не отрывая их от богатой сеньоры, хотя и не говоря ни слова. Казалось, она спала и время от времени поддакивала движениями головы тому, что говорили Розаура и Эстела, не понимая, в чем дело, хотя это был все тот же разговор о модах и других парижских вещах.

VIII. Где впервые появляется генерал-доктор

Бустаменто, рьяный курильщик гаванских сигар, закурил одну из них, отойдя подальше от сеньор вместе с Клаудио Борха, который отказался от предлагаемых ему его тестем сигар.

В радужном настроении, которое дали ему хорошее пищеварение, и перспектива спать в мягкой постели после двух ночей, проведенных в железнодорожном вагоне, дон Аристидес обращался к молодому человеку с товарищеской фамильярностью, словно оба они были одного и того же возраста. Его шаловливый взор напомнил Борха взоры некоторых старых сенаторов, которые в конце банкета, смакуя кофе и рюмочку ликера, говорили ему: «Теперь, когда мы, мужчины, одни между собой, поговорим, молодой человек, немного о женщинах».

Бустаменто выказывал такое же возбуждение, как в Мадриде, когда его посещал какой-нибудь из американцев, который ему рассказывал о скандалах в семьях его друзей и соотечественников. Он указал глазами на знатную и прекрасную свою приятельницу и спросил, как Клаудио встретился с нею в Авиньоне, когда она ехала из Парижа:

– Ехала она одна? Не был ли с нею американец по имени дон Рафаэль Урданета?

И узнав, что Розаура ехала на Лазурный берег одна, он улыбнулся самодовольно, точно угадывал причину:

– Должно быть, они в ссоре. Мне рассказывали, что теперь они часто ссорятся. Многие думают, что у них все скоро кончится.

Борха выразил желание узнать, кто такой был Урданета, имя которого он иногда слышал. И президент «Братства Испано-Американцев» оказался скандализованным таким его невежеством.

– Он великий человек в своей стране, выдающийся представитель добродетелей и пороков нашей расы. Очень жаль, что арена, на которой он по рождению своему должен вращаться, такая незначительная. Если бы он жил в одной из больших республик, о нем говорили бы газеты всего мира. Герой других времен, этот генерал-доктор.

Бустаменто замолк на минуту и, боясь, чтобы молодой человек не счел его слова гиперболой, поспешил добавить:

– Урданета не из наших, но это не мешает мне видеть его таким, каков он есть. Было бы несправедливо утверждать, что он не любит Испании. Когда он был в Мадриде, я устроил празднество в его честь. Более всего он восхищается боем быков и андалузскими танцовщицами. Заметив, что он скучает, я подошел к нему. На мой вопрос он откровенно ответил: «Видите ли, доктор, и тут все то же, как и в моей стране; в бо́льших размерах, но все то же. Не стоило труда переплывать моря, чтобы видеть одно и то же». Ему нравятся Париж, Лондон, Берлин… а больше всего Париж. Он спал столько раз в страшную непогоду на открытом воздухе и терпел столько лишений, когда воевал в лесах, что в виде компенсации ему хочется жить в городах с миллионами жителей, видеть женщин, украшенных драгоценностями, быть одетым во фрак ежедневно в семь часов вечера.

Затем Бустаменто стал рассказывать о жизни этого эксцентричного и циничного человека, влюбленного в славу и одновременно скептика, неутомимого расточителя денег, гордость и бедствие маленькой республики, в которой он родился.

Эта страна, как и другие в Америке, с немногочисленным населением и находящаяся в беспрерывной войне, имела свой властвовавший класс, разделенный на две группы: группу генералов, ловких в маневрировании меча кентавров, жестоких и безграмотных, с некоторой способностью к игре на гитаре и импровизации стихов в молодости, и класс докторов или лиценциатов, серьезных людей с изысканной речью и торжественным тоном, которые даже у себя дома носили, несмотря на жару, черный сюртук и претендовали управлять страной, как гражданская власть.