Маршал

Покойная мама Тоты всё делала наспех, в условиях войны и на свои жалкие сбережения. Поэтому щитовые рамы всего в метре от земли, и, оказывается, всё по размеру подогнано. Так что даже Тота и Дада сами удивились: как они всё это быстро установили! Прямо на углу проспекта Революции и улицы Мира, со стороны руин национального театра. И такое расположение места, что яркое, заходящее к закату осеннее солнце щедро осветило эти праздничные плакаты.

На первом – грациозная фигура Махмуда Эсамбаева, «75 лет Великому Человеку!» и красным выведен лозунг или призыв «Я буду танцевать!».

На втором баннере – коллективный снимок труппы «Маршал», сделанный в концертном зале «Россия», в Москве. Здесь и Мариам и Тота Болотаевы. Написано «Юбилейный концерт», и здесь тоже ярко выраженный главный акцент: «Мы будем танцевать!»

Конечно, Тота понимал значимость этого поступка. Правда, такого эффекта даже он не представлял.

Через квартал, около Дома моды, – начало разросшегося центрального «Зеленого рынка», или просто базара, там же остановка общественного транспорта. Вечер. До начала комендантского часа и просто темноты люди спешат разъехаться по домам, а тут кто-то пустил слух: «Будет юбилейный праздничный концерт! Значит, война отменяется». Именно этот термин «отменяется» применяют чеченцы к категории «чеченские войны», ибо чеченцы твердо знают, что эти войны не начинались и не заканчивались, эти войны планировались, назначались и, как только цели будут достигнуты, по приказу отменялись… По этим жизненным критериям, а базарные бабки всё знают, эти красочные лозунги не что иное, как смена политики власти.

Народ хлынул смотреть на это сверхжеланное, небесное чудо – наступление мира! Концерт. Праздник. Ловзар![21]

– Да, мы будем танцевать! – кричали люди, и тут же не в одном месте, а сразу в нескольких местах организовались импровизированные кружки. Стали танцевать лезгинку.

Это был взрыв! Столько эмоций! Радости шквал! Но больше всего Тоту поразил один старик.

– Ты сын Мариам Болотаевой? – спросил он. – Я её знал. И видел, как ты танцуешь… Я уже полгода как из подвала не выхожу. Тут, по соседству, живу, существую. А тут такое! Махмуд! Юбилей! Знаешь, Махмуд, когда приезжал после гастролей, любил по этому проспекту поздно вечером гулять.

– Я это помню, – подтвердил Тота. – Обычно он гулял вместе с первым секретарем обкома КПСС Власовым.

– Точно! Точно! Махмуд брал его под руку, и они очень долго туда-обратно гуляли и всегда о чём-то очень живо говорили.

– И никто их не охранял.

– Ну, в метрах пятидесяти бывал один человек.

– Да, – поддакнул Тота. – Но он скорее как помощник. Обычно пожилой человек.

– Да. Мирный. Очень мирный и красивый был тогда город Грозный. И, в частности, благодаря труду и таланту Махмуда.

– Я надеюсь, – сказал Тота, – когда-нибудь этот проспект назовут именем Махмуда Эсамбаева и тут будет стоять бронзовый памятник ему. А вдоль проспекта небольшие композиции, посвященные его различным танцам.

– Браво! Браво, молодой человек… Ты создал праздник! Я словно вернулся на тридцать лет назад. Словно побывал в иной реальности. Смотри, сколько радости, сколько жизни ты сегодня подарил людям!

– Спасибо вам, – говорит Тота.

– Это тебе спасибо. Ведь танец – это дух народа! Ты всколыхнул людей! Даже меня оживил.

– Неужели?!

– Конечно. Я очень рад, что такие, как ты, есть… Только смотри, будь осторожен, ни тем ни этим, – костылем показал он места дислокации вооруженных сторон, – это очень не понравится… Война – это мир злых людей. А танец – это торжество мирных людей. Мы будем танцевать, значит, мы непобедимы… Маршал! – воскликнул старик.

– Маршал! – подхватили весь проспект и вся улица Мира.

* * *

Поздней осенью погода очень изменчивая. После доброй, солнечной погоды днем, ночью задул резкий ветер, так что клеёнка на окне, как слабо натянутый парус, всю ночь громыхала, не давая спать. Тем не менее Тота Болотаев очень рано встал, поехал вновь на кладбище.

Он обещал Даде, что, если оцепление с того района ещё не сняли, вернется очень быстро, в противном случае установит надмогильный камень и к обеду уже будет дома.

Как раз к полудню резко похолодало. Пошёл моросящий, мелкий, колючий дождь, уже напоминающий первый снег.

Даже к вечеру Тота не появился. Быстро сгустились сумерки, мрак. Комендантский час. Тишина. Только дождь всё гуще и гуще.

Занервничала Дада. Места себе не находит. День и так оказался тяжелым, а под конец…

К вечеру положено дверь на засов запирать и схорониться в квартире, как в норе, ибо вокруг соседей нет, а дети, видя, как их отважная мать расстроена, тоже тихо скулят.

Попытается Дада их чуточку успокоить – не получается, её тревожное состояние передается и им. Рискуя жизнью, бегает Дада не только во двор, но и под арку и раз даже до перекрестка Дома моды добежала. Ни души. Мрак. И ей страшно. Страшно за мужа, за детей. И она уже жалеет, что Тоту из тюрьмы выпустили.

Был уже девятый час. Для этого Грозного – время, когда ничего живое уже не шевелится. А Дада под аркой стоит, дрожит. Вдруг Тота – он ведь неместный, ненормальный, и всё у него всегда не как у всех – из-за угла появится. Не появился… Она побежала к детям, и тут гул, нарастающий гул мотора.

Нет, даже военная техника по ночам в Грозном не передвигается. Но этот шум приближается. Дада бросилась обратно к углу арки. Дальний свет, как язык пламени из пасти дракона, высветил скошенные, густые струи дождя на проспекте Победы.

Сердце Дады замерло. Прямо на перекрестке огромное, черное чудовище резко затормозило, развернулось на улицу Мира и понеслось прямо на неё. Дада укрылась под аркой и прямо перед ней машина затормозила и, словно брюхо чудовища, исторгнула из себя какую-то тень, швырнула в грязь. Испустив сизую, вонючую копоть и гарь, огненное чудовище, громыхая, умчалось.

– Тота, Тотик, – бросилась Дада к нему.

– Всё нормально. Нормально. – Он тяжело встал.

– А что случилось? – вопрос Дады, когда пришли домой.

– Да с утра всё было нормально. Такой хороший чурт мы маме установили.

– Ты завтра повезёшь меня туда?

– А дети? И опасно. – Они задумались, помолчали.

– А дальше что? – спросила Дада.

– Еду обратно с шабашником. Уже шёл сильный дождь. На Ташкале пост. Только я смотрю – иной контингент. С этими, я понял, за блатного не прокатишь, слишком строгие. Наши друзья-подельники – внутренние войска… Ну, я свою справку предоставил. Ведь ты её в целлофан, чтобы не испачкалась, завернула.

– Ну да, – подтвердила Дада.

– А этот старший прапор её развернул и под дождём полчаса изучает. Я ему говорю: «Бумажка промокает, уже чернила текут… А я без неё стану здесь бесправной скотиной». А он мне: «А ты и так скотина». На что я ответил: «Это ты свинья»… Очнулся я в какой-то камере. Никого и ничего. Только очень холодно. Зарешеченное окно без стекла. Стемнело. Вдруг включили свет. В дверях – огромный подполковник:

– Ты в Енисейске сидел? Только откинулся?.. Хм. Начальник там мой кум… Сейчас позвоню. Либо ты скотина и – в расход, либо как кум скажет.

– Хвала Всевышнему, – прошептала Дада. – Амёла опять спасла.

– Ты звонила ей? – переключился Тота. – Какие новости?

– Ой, столько всего в один день! – тяжело вздохнула жена. – Слава Богу, что всё так закончилось. Вы дрожите. Садитесь, сейчас вода подогреется, ноги попарим. Вам болеть нельзя. Нам предстоит тяжелый путь с детьми через перевал.

– А что? Проводник был?

– Боже, как он вовремя прибыл. Что бы мы без Амёлы делали?

У Дады всегда на печи подогревалась вода. Там она завозилась, а Тоту любопытство съедает:

– Так, расскажи, что было?

– Тогда по порядку… Тотик, вы не поверите. Ваши афиши такой произвели фурор. Столько людей. Особенно молодежи. Все фотографировались на фоне Эсамбаева. Стали танцевать, ведь дождя с утра ещё не было. И тут появились эти, наши бородатые «защитники», в том числе и арабы. Стали в воздух стрелять. Танец – грех! Танцевать, тем более женщине! А мужчина – только воин! В общем, всех разогнали, а афиши ножами разрезали.

– Не может быть?! – удивился Тота.

– Я это всё видела из окна. В это время в дверь постучали. Наш проводник. Хож-Магомед. Он сказал – послезавтра, в 8 утра здесь, около арки, нас будет ждать военный уазик. Водитель – русский. Он довезёт нас до Итум-Кали. Там уже чеченцы повезут нас дальше. На границе до Шатили дорогу федералы взорвали. К тому же там уже снег. Надо километра два-три идти с детьми пешком. Поэтому придётся взять с собой только самое необходимое – документы и тёплую одежду… В Шатили, на вертолете, нас будет ждать Амёла.

– Вот у тебя сестра, – засмеялся Тота.

– Слушайте, что было дальше… Проводник, сразу видно, человек непростой. Он мне коротко всё объяснил и только собрался уходить – грубый стук в дверь. Крики. Хож-Магомед знаками показал мне открыть, а сам прошел в дальнюю комнату. Открываю, а там эти наши бородачи из подвала фотоателье.

«Где твой муж, танцор? Нам и мать его надоела, а этот ещё и Эсамбаева притащил с собой». Этот пещерный дикарь, – продолжает Дада, – ещё что-то такое нёс, как неожиданно появился проводник.

«О! Хожик, а ты здесь, откуда?»

«Во-первых, я не Хожик, а Хож-Магомед. А во-вторых, я сейчас первым отсюда уйду. Вы – через тридцать секунд после меня. И сюда более нос не суйте и всячески их оберегайте от всего плохого. Понятно?»

«Понятно, Хож-Магомед, – выпалили бородачи, а когда он ушёл они у меня спрашивают: – А что он тут делает?»

– Вас ожидает, – отвечаю я.

Тут Дада и Тота рассмеялись. Немного сняли стресс, и Дада продолжает:

– Теперь, Тотик, и о приятном. Сегодня тоже с Амёлой говорила.

– Снова целый час?

– Даже больше, – смеётся Дада. – Как одна минута пролетает время.

– Так о чём вы говорите?

– Боже мой! Сколько хочется сестре сказать. Ещё больше спросить… Но сейчас не об этом. Тотик, Амёла сказала, что для порядка нам нужно заключить брак. Вы не против?

– А как? Тут есть ЗАГС?

– Есть. Я уже договорилась… Утром нам выпишут бланк, а в час, как обычно, у нас с Амёлой переговоры. Я по факсу вышлю ей наше «Свидетельство о браке»… Теперь и юридически я стану вашей женой.

– Нам бы детей целыми-здоровыми вывести отсюда, – о главной заботе говорит Тота.

– Да, – соглашается Дада. – Один день. А послезавтра мы уже будем в Тбилиси, дай Бог… Я Амёлу в объятиях задушу.

– Я устал, – прошептал Тота.

– Да-да, сейчас уложу, – захлопотала Дада. – Только одна просьба – обязательная! На могилу мамы мы с детьми должны поехать.

– С детьми – нет! Опасно. Сама знаешь.

– Тогда меня. Одну… Детей у знакомой оставим.

– Посмотрим, – уже засыпая, прошептал Тота.

* * *

1 декабря 2000 года

Зима пришла по календарю. Ночью ударил первый, легкий мороз.

Тота проснулся рано. Видит в полумраке – Дада сидит перед печкой, обхватив голову двумя руками.

– Что не спишь? Тебе плохо?

– Ой, Тотик, опять этот сон. Этот кошмар… Всю ночь я кричу: «Дада! Дада!» Аж в ушах больно.

– Потерпи. Ещё только день.

– Поскорее бы… На душе так тревожно… Вот здесь, – она сжала платье на груди, – всё горит. Жжёт. Болит.

– Успокойся. Полежи немного.

– Сейчас дети проснутся. Завтрак приготовлю. Потом в ЗАГС надо побежать.

– А где здесь ЗАГС? – поинтересовался Тота.

– Там же, по нашему проспекту Революции, приспособили стол, стул, печать!

…Это управление республиканского ЗАГСа на проспекте Революции находилось тоже возле арки, напротив «Грознефти». Эта арка более масштабная, красочная, в стиле послевоенного декора.

От арки во двор, где живут Болотаевы, до арки ЗАГСа всего метров двести – двести пятьдесят по прямой. Однако этот путь полностью просматривается из угловой высотки их дома, где на чердаке и последних этажах расположились снайперы и связисты, контролирующие весь прилегающий район.

Дабы лишний раз не мозолить глаза и не попадаться на мушку наведенного прицела, Дада постоянно ходит потаенными тропинками через дворы… Это заняло время, а потом и начальница ЗАГСа вовремя не пришла. Словом, этот недалекий поход занял не пятнадцать минут, а в три раза больше. И если бы Дада вернулась напрямую, то она бы, наверное, прекратила бы этот процесс. Но Дада пошла кругами. Около «Образцовой парикмахерской» остановилась у прилавка – детям сладости купить. Потом со знакомой посплетничала. В итоге, когда она раскрыла входную дверь квартиры, её ожидала потрясающая картина. Её легко одетые дети в этот мороз выглядывают в разбитое окно кухни.

– Что вы там делаете? – бросилась к ним Дада и сама в ужасе застыла. На прежнем месте уже красуется яркий баннер с Махмудом Эсамбаевым «Я буду танцевать!», и Тота уже повесил и укрепляет второй баннер «Мы будем танцевать – Маршал!».

– Тотик! – в ужасе прошептала Дада, а он, словно услышал, крикнул на весь проспект:

– Ну как, дети мои? Будем танцевать «Маршал»?

– Будем! – дружно, хором ответили дети.

– Хорс-тох! – выдал он первый пируэт лезгинки, стал в позе орла, застыл…

– Тота, не смейте! – крикнула Дада, но это ещё более, кажется, его раззадорило, и он, крикнув:

– Я буду танцевать! Мы будем танцевать! – как никогда ранее, как в юности, с азартом и бешеной страстью выдал свой фирменный танец и под конец такой в прыжке пируэт, что даже дети крикнули:

– Маршал!

– Свобода! – поддержал их отец.

– Тота! Перестаньте! – заорала Дада. Она рванула к выходу. Под аркой она встретила Тоту. У него глаза блестят. Дада знает это бесшабашное состояние супруга.

– Тотик, успокойтесь, всё хорошо. Вы всё правильно сделали… Мама вами гордится.

– Да? – тряхнул он поседевшими кудрями. – Я хочу поехать к ней… Я не хочу отсюда уезжать. Дада, я никуда не уеду! Я не уеду! Понятно тебе?

– Понятно. Понятно… Тогда и мы не поедем.

– Нет! Ты обязана исполнить мою волю! Разве не так?

– Так, Тотик, так… Пойдёмте домой.

И дома возбужденное состояние Тоты не унималось.

– Раскомандовались здесь! У себя дома запрещают нам теперь танцевать, – возмущался он. И тут Дада предложила:

– Тотик, напоследок повезите меня на могилу мамы.

– Да, – как бы очнулся Тота.

Они быстро собрались. Детей отвели в соседний двор, к знакомым мамы. На удивление очень быстро доехали до кладбища. Дада долго приводила могилку в порядок. А после этого, как по заказу, пошёл густой пушистый снег, который белым, легким одеялом прикрыл гарь и горечь войны.

Также спокойно Тота и Дада вернулись в центр. Забрали детей и, купив им сладости, пошли домой.

Вроде бы всё было нормально. Дада занималась детьми, как вдруг заметила, что Тота, и без того очень бледный после тюрьмы, как-то совсем почернел лицом, посуровел. Повалился на нары.

– Всё нормально? Тотик, ничего не болит? – поинтересовалась Дада. – Тогда я сбегаю на переговорный, факс отправлю… За детьми присмотрите.

Перед выходом из квартиры она заметила, что в разбитый проем окна кухни щедро заметает снег. Она подошла к окну и в ужасе застыла. На двух афишах написаны и нарисованы всякие непристойности: «Вот вам «Маршал» – Свобода. Вы не будете танцевать!»

Дада задумалась. Не дай Бог Тота увидит. Она вернулась в обогреваемую комнату:

– Тота, может, вы пойдёте на переговорный, а я за детьми присмотрю и в дорогу собираться надо.

– Да, – с готовностью вскочил супруг, а Дада, провожая его, делала всё, чтобы он не смотрел в сторону кухни. К счастью, путь его лежал в противоположную сторону. И как только он вышел, Дада этот проём тщательно заложила фанерой, которую она до этого использовала, когда оставляла детей дома одних.

А Тота в это время уже заказал Цюрих:

– Тота, это вы? А где Дада? У вас всё нормально? Я сегодня вылетаю в Тбилиси.

– Амёла, спасибо тебе… Ты меня прости за всё.

– О чём вы, Тота? Давайте так: кто прежнее помянет – тому глаз вон.

– Ха-ха, – засмеялся он. – Давай, Амёла… Однако я шёл сюда на переговорный среди этих руин и почему-то вспоминал, как мы с тобой возвращались из Альп. Помнишь?

– Помню.

– А помнишь, как я, поддевая тебя, напевал «Don’t cry for me Amela!»?

– Помню… А к чему вы это, Тота?

– Да так, вспомнил… Спасибо тебе, Амёла. «Don’t cry for me, good bye!» – повесил трубку.

Он вышел из переговорного. Серое небо. Шёл пушистый снег. Под ногами слякоть. Перед ним базар. Много людей. Шум. Грязь. Вонь. По улице Мира, по разбитым трамвайным путям, он пошёл домой. Автоматически прошел мимо арки. Стал на углу банка «Терек». Напротив эти испоганенные, как его жизнь, афиши. Он их из квартиры сразу же увидел и боялся, что Дада тоже увидит. Все увидят это издевательство и позор.

В кармане ещё оставалась недокуренная пачка папирос. Даже в тюрьме он не курил, а здесь, в Грозном, пристрастился.

Курил уже вторую или третью папиросу. Думал. Точнее, думать не мог… Просто вся жизнь проносилась перед глазами… Этот Полежаевский сквер. На углу – парикмахерская и тут же автоматы с газировкой. А в банке «Терек», обкоме комсомола – красивые девушки. Под их квартирой единственный магазин «Спорттовары»: купить чешки для гимнастики и танцев – мечта. Мечта танцевать, как Махмуд Эсамбаев, а оказалось – ты козёл. Даже хуже… И это висит в центре города, его города. И это никто не рвёт, никто кинжалом не режет… Там наведен прицел.

И почему-то в этот момент Тота вспомнил, как мама дала ему почитать «Обещание на рассвете» Ромена Гари. Через день-два забрала обратно. Потом Тота понял почему. Но всё же он этот роман и тогда, и после ещё раз перечитал. И вспомнил, как мать автора писала сыну на фронт: будь мужественным. А мать Тоты писала ему с линии этого самого фронта и просила: будь стойким и терпеливым.

И почему-то Тота вспомнил, что в автобиографическом романе «Обещание на рассвете» этого, конечно же, нет, но мать автора и позже сам Ромен Гари покончили жизнь самоубийством…

А как, оказывается, хорошо, что он матери так и не рассказал про то, как встретил в Париже Хизира… Кому он отомстил? Что он сделал? Его мать, его несчастная мать, так мечтала хоть раз в Париж, в Европу поехать. Завтра они поедут. А его мать здесь исчезла.

Просто какие-то фрагменты, вроде бы его матери, он захоронил.

И зачем он эти афиши повесил?

Для того чтобы напоследок надругались над матерью, над Махмудом и всей культурой? А не жалела ли мать о том, что когда-то взяла его (может быть, действительно, къута?) из полузабытого детского дома, всё делала для него и всё отдала ради него. И вот его сыновья благодарность?!

…Идет снег. Здесь прохожих почти нет. Из-за огромной воронки – жизнь матери – движения нет. Тишина. Вроде умиротворенность. И теперь Тоте кажется, что эти испоганенные афиши как раз вписываются в интерьер руин Грозного. Как закономерный итог.

– Нет! – процедил он. Оставляя на свежем снегу ровный след, он бросился к рекламным щитам.

– Эй, ты, урод! Пошёл вон! А ну брось! – как к скотине, пронеслось свысока по проспекту.

Именно как скотина, как хищник, Тота стал в бешенстве срывать оба баннера.

– Эй, ты! Мы будем стрелять! – ещё громче голоса, но Тота их не слышит, не хочет слышать.

Он наспех, кое-как установил во всю ширь третью, последнюю афишу Махмуда Эсамбаева и уже также торопливо устанавливал баннер «Маршал», когда с крыши раздалась грозная очередь крупнокалиберного пулемета. Он и тогда не обернулся, продолжал укреплять афишу, как услышал:

– Тота! Тотик! Родной!

Тут он обернулся. Дада и двое детей – в разбитом проеме окна.

– Тота! Тотик, что вы делаете? Оставьте! Идите сюда. Прошу.

– Уйди! Убери детей! – махнул рукой Тота.

– Бах-бах-бах! – громыхнул на всю округу пулемет.

Все замерли.

– Эй, ты, козёл! – голос сверху. – Возьми из канавы грязь и припиши «Мы не будем танцевать».

– Ха-ха-ха! – оттуда же дружный хохот.

– Тота, Тота, идите домой, беги-и! – закричала Дада.

– Уйди! Убери детей! – вновь крикнул ей Болотаев.

– Домой он не пойдет и не побежит, – голос сверху. – Лишь на карачках.

– Лучше по-пластунски, ха-ха-ха, – другой голос. – А вначале напиши «Не будем танцевать!»

– Будем! Будем танцевать! – Тота в ответ.

– Тота, не смей! – завизжала Дада.

Но он уже развел по-орлиному руки, крикнул:

– Танец «Маршал», что значит – Свобода! – и закружился в бешеном ритме танца, разбрызгивая мокрый снег. Вдруг, как скошенная трава, резко упал, схватившись за ногу.

– Тота, Тота, – кричала Дада.

Он с трудом встал. Вновь та же позиция орла, но взлететь уже не смог. Выстрела Дада не услышала, лишь увидела, как разлетелись веером его вьющиеся, поседевшие кудри.

– Тота, Тота! – заорала она, рванула через окно, повисла на подоконнике, спрыгнула со второго этажа. Хромая, побежала к мужу.

– Тота, Тотик, – упала перед ним на колени, схватила его голову. – Тотик! Не-е-ет!

Она вскочила! Разъяренная! Злая!

– Суки! Варвары! Идите сюда, если мужчины! – В её руках блеснула заточка. – Идите сюда, мрази… – Она со злостью вонзила финку в землю. – Идите сюда! – скинула тужурку.

– Дада! Дада! Мама Дада! – кричали её дети из окна.

– Мы будем танцевать! Мы будем танцевать! Маршал! Свобода! – И она стала, как Тота, в орлиную позу, закружилась в вихре танца. Пулеметная очередь… Она ещё дышала, и, как всегда, её и теперь преследовал этот крик: «Дада! Дада! Дада!»

* * *

В письме Тамары Кобиа-гар был абзац, который я, по понятным причинам, перенёс на эту страницу.

«…По словам той же Натали Морозовой, ей на руки попалась уникальная фотография. Вид сверху. Видимо, из логова снайперов. Сделана на следующее утро. Всё в белом. Только запорошенная снегом кровь, как на холсте художника, отделяет лежащие фигуры слабыми тенями. В вихре небесного танца они летят…

Эту фотографию у Морозовой на день-два попросил один местный журналист для репортажа. Пропала. Где похоронены и похоронены ли вообще Тота и Дада, неизвестно, но вы, Канта Хамзатович, может быть, сможете поставить им памятник, точнее, сохранить в памяти, используя эти «Записки» Тоты Болотаева».

* * *

– Простите, мадам. Вы прибыли из Тбилиси? Эти дети с вами? Я офицер пограничной службы Швейцарии. Пожалуйста, ваши документы и документы детей… Следуйте, пожалуйста, за мной.

– Так, пограничный контроль вон там. У всех.

– Мадам Ибмас. Я сожалею. У вас и у детей особый случай… Следуйте, пожалуйста, за мной.

– Пожалуйста… Батака, Малика, пойдёмте за дядей. И не бойтесь. Теперь мы в Швейцарии. Это не Россия, тем более не Чечня.

Тут же, в погранзоне, отдельный кабинет со стеклянными стенами.

– Добрый день. С приездом! О, какие милые дети! – их приветствует высокий, пожилой офицер. – Садитесь, присаживайтесь. Мадам, вы, видимо, не в курсе, но, пока вы летели, у нас здесь разразился международный скандал.

– И что случилось?

– МИД России выдвинуло официальный протест – обвинило нас в краже детей, граждан Российской Федерации.

– Ах, даже так?.. А почему МИД России и вся российская общественность не выдвинула официальный протест, когда на глазах у этих детей по-варварски, как зверей, издевательски уничтожили их родителей. Прямо в центре города. Средь этих руин. Напротив театра! Им запретили танцевать, жить, дышать! Ах! Вы смотрите?! А теперь гуманизм! Вспомнили о детях… Я этих детей лично отыскала, выкупила, вывезла!

– Успокойтесь, успокойтесь, мадам Ибмас, – ходит вокруг неё офицер. – Может, воды?

– Сестра Дады, – тронула Малика тётю. – Не плачьте, тут ведь не стреляют. И солдат без оружия.

– Ой, дети мои, – опомнилась Амёла. – Малика, Батака. Конечно, не стреляют. Здесь даже в лесу свиней не стреляют. Поэтому свободно и счастливо живут… Садитесь, садитесь, дорогие мои. – Она завозилась с детьми и тут же обратилась к офицеру: – Так в чём проблема и вина этих детей и моя?

– Дело в том, что на выходе вас, точнее детей, ожидает посол России… Дело нешуточное.

– И что? – подбоченилась Амёла Ибмас. – Вы предлагаете мне на колени перед ним встать, а детей с повинной вернуть, в плен, в детдом, в колонию? Всё в ваших руках, господин офицер.

– Вы гражданка Швейцарии и этим всё сказано. Но дети?

– Это мои племянники. Их мать моя родная сестра, и это я докажу документально в суде.

– Ваши интересы как гражданки Швейцарии есть мои интересы. И это есть интересы Швейцарии. Вместе с тем есть некоторые протокольные вопросы: эти дети сироты? Кто у них опекун?

– Круглые сироты. Опекун отныне я.

– Вы в состоянии их обеспечивать, растить, учить?

– Я в состоянии… Но дети в этом не нуждаются. Им их отец оставил на счетах наших банков огромное состояние… На основании справки нашего банка эти дети как наследники получили визу и ВИП-приглашение.

– Да, я в курсе… А дети будут претендовать на гражданство Швейцарии. Они навсегда останутся здесь?