Бывшая Ленина
- -
- 100%
- +
После вискаря и вина народ стал потешным и неагрессивно-удалым: вполголоса пел, плясал, не вставая, щекотал соседей задушевными шепотками и рассказывал мучительно смешные истории, перетекающие одна в другую и никогда не доползающие до конца. Саша огляделась: вокруг все были такими, чуть торкнутыми, больше холодной свежестью и хвойным дымком, чем алкоголем, мило веселыми и незлыми. Она улыбнулась, потерла холодный, оказывается, нос холодными, потому что держат пластмассовый стаканчик, пальцами и уютно поежилась, вползая чуть глубже в тепловой кокон внутри накинутого поверх куртки пледа. Рядом немедленно присел Алекс с заботливым лицом. Саша слегка напряглась, но он не стал вторгаться в уют словами или жестами, молча улыбнулся, поставил перед Сашей пластиковую мисочку с ломтиками апельсина и груши и отошел. Апельсин и груша были сладкими – это ладно. Они были ровно тем, чего Саше ровно сейчас не хватало для полного счастья. А теперь хватило.
Саша запрокинула лицо, прикрыла веки и замерла, прохладное небо нежно взяло ее за щеки, а счастье длилось, длилось и не кончалось.
– Сашк, паддъооо! – крикнул кто-то пьяненьким Ксюхиным голосом, но на голос шикнули и пробормотали что-то про не мешай, видишь, хорошо человеку, – аккуратно подняли под локотки и повели. Саша чуть разомкнула ресницы, убедилась, что небо хоть и поворачивается, но остается на положенном правильном месте, земля под ногами неровна, но прочна, а ведущая ее рука тверда, но заботлива, – закрыла глаза снова и, хихикнув, поплыла дальше, в кресло. Правый бок и локоть с мягким щелчком подперла дверь, слева тепло надавили на бедро и плечо, Ксюха обнимает и гогочет «Натолкнулась на небесную ось», на нее опять шикают, она отвлекается – судя по чмоканью и хихиканьям, всерьез, – зажигание, мотор зажужжал, качнулись, закрутились, полетели.
Ерундовый серый день оказался секретиком, про какие рассказывала мама. Сама-то Саша так ни разу ничего подобного и не соорудила, хотя собиралась сто раз, но повествованием мамы про ямку в земле, на дно которой кладешь какое-нибудь детское сокровище типа стразика, колечка или куколки – наверное, маленькой, как из киндер-сюрприза, – а потом перекрываешь ямку стеклом и засыпаешь землей, чтобы через неделю, месяц или год раскопать и убедиться, что твое сокровище так и живет в спокойной темноте, дожидаясь света над стеклянной крышей, и иногда даже дожидается, – так вот, этим рассказом Саша была очарована так, что самые удачные дни и часы стала утрамбовывать и зарывать в памяти, как такие вот секретики под цветным стеклышком. Сегодня стеклышко было серо-голубым, как дымок на пикнике.
Таким же серо-голубым был полумрак за окнами и даже потолок машины, когда Саша открыла глаза. Она еще пару минут любовалась этим бесконечным секретиком сквозь призрачное отражение собственного носа, подсвеченного удивительно дальнобойными огоньками приборной доски, потом снисходительно отвлеклась на Ксюху с Матвеем. Они отвлекаться не собирались. Саша ухмыльнулась, в зеркале заднего вида ей ответно ухмыльнулся Алекс, совершенно, казалось, поглощенный негромкой беседой с мальчиком Пашей, который сидел впереди. Саша смутилась, опустила глаза, предсказуемо разозлилась, вскинула глаза, натолкнулась на подмигивание Алекса, смутилась повторно – но Алекс уже смотрел только на дорогу.
Саша посопела и снова уставилась в серо-голубую природу, пролетавшую за окнами. Секретика больше не было, не было и расслабленного счастья. Была легкая нервозность и предвкушение. Не то чтобы дискомфортные, честно говоря.
Что ж меня колбасит-то так, подумала Саша с некоторым недоумением, прислушиваясь к себе. Но ответа не расслышала: Ксюха наконец отлепилась от Матвея и обрушилась на Сашу с жаркими просьбами понятного содержания: а можно, пожалуйста, Матвей у нас переночует, можно-можно, а, мы тихо, мы мешать не будем, честно-честно, а я тебе за это, уй, Сашк, ты такая лучшая, я тебя люблю!
Они действительно вели себя тихо – во всяком случае, постарались. К Матвею в любом случае не возникло претензий: не орал, туалет почти не занимал, сидушку на унитазе поднимал-опускал, в трусах по квартире не шлялся, холодильник не грабил, а, наоборот, умудрился – Саша так и не поняла когда – загрузить туда пакет овощей и пару контейнеров с недобитыми куриными ногами. Словом, был противоположностью предыдущих Ксюхиных кавалеров.
И утром за завтраком Матвей был вежлив, весел и мил, к тому же помыт и чисто выбрит вокруг бороды. Пожарил на всех яичницу, порезал овощи и хлеб, расставил тарелки, сварил кофе – не соседкин ухажер, а просто скатерть-самобранка с функцией приятной беседы. Даже стыдно было раздражаться из-за того, что пришлось одеться и накраситься к завтраку, а не выпереться, как любит и как привыкла.
Не насторожила Сашу даже затянувшаяся прощальная беседа голубков – ей ли не знать, с какими лицами и каким тоном иногда приходится нежные вещи шептать. Она просто нацепила наушники и углубилась в проклятую курсовую, что за истекшие сутки сама почему-то не сделалась. Хорошо углубилась, даже не заметила, как парочка наконец-то разлепилась и носитель игрек-хромосомы покинул помещение, а носительница всего остального замерла в нетипичной точке и в нетипичной позе.
Саша зацепила эту нетипичность то ли краем глаза, то ли тепловой точкой на ухе, поди пойми, но на какой-то там секунде подняла голову и убедилась, что Ксюха и впрямь, по-бабьи подперев поясницу, угрюмо рассматривает незнакомый рюкзак.
– Забыл, что ли? – спросила Саша рассеянно и почти уже скользнула обратно в код, но что-то не пускало. Она подняла голову. Понятно что – странность поведения Ксюхи. Любимая соседка даже в спящем состоянии меняла позу раз в пять минут, а уж бодрствовать на месте не умела в принципе. А сейчас стояла и смотрела.
– Там таракан или что? – спросила Саша со вздохом и тут же поняла, что нет там тараканов, пауков и прочей живности, иначе Ксюха уже сидела бы у Саши на плечах и на весь квартал требовала срочно убить несчастную тварь.
– Ксюх, – сказала Саша, откладывая наушники и вставая, – ты чего вообще?
Ксюха вздрогнула, посмотрела на Сашу испуганно и снова уставилась под ноги. Впрочем, голос у нее был почти обыкновенный:
– Да не, нормально все. Матвей просто сказал, вечером заберет сам или из друзей кто. И я что-то…
– А что это? – спросила Саша, подходя.
– Ну… вещи, – сказала Ксюха и посмотрела на Сашу еще испуганней.
Саша хотела уточнить, что за вещи, а заодно спросить, когда и откуда взялся рюкзак, – когда вечером заходили, у Матвея за спиной здоровенный синий был, а этот компактный черный, то ли внутри прятался, то ли с утра вместе с овощами возник, – и вдруг поняла.
– Так, – сказала она. – Давай-ка посмотрим, что там.
– Ты чего! – воскликнула Ксюха, не меняя градус испуга. – Чужой же.
– Вот именно, чужой. Как в кино. Открывай, посмотрим.
– Нельзя, ты что, э!.. – воскликнула Ксюха и чуть дернулась вслед за Сашей, подхватившей рюкзак, – впрочем, несильно дернулась.
Саша все-таки отошла на пару шагов, попыталась расстегнуть молнию и обнаружила, что собачки схвачены хитрым стальным замочком.
– Так, – повторила она и общупала рюкзак.
Он был легким и мягким, к тому же не шуршал, так что Саша засомневалась и повернулась к Ксюхе – но вид у соседки был таким виноватым, что сомнений не осталось.
– Ксюх, я серьезно сейчас: что там?
Ксюха, хлопнув губами, сделала неопределенный жест, потерявшийся в плечевом поясе.
– Матвей этот твой, он вообще кто? Ты его давно знаешь?
– Ну он студент в технологическом, и работает, и нормально все, чего ты придумала, – торопливо заговорила Ксюха, протягивая руку. – Давай сюда.
– А чего зависла тогда? – жестко спросила Саша и подняла рюкзак. – Понимаешь ведь, что здесь, да? Что это или подстава, или… Я не знаю, или еще хуже, просто ты для него перевалочный пункт – понимаешь, да? И я тоже из-за тебя, понимаешь?
– Можно, пожалуйста, не орать? – спросила Ксюха, приходя в себя. – Придумала что-то себе и кипешит.
– Придумала, да? Тащи нож, откроем и увидим, что я там придумала.
– Ты что! А вдруг там ничего такого!
– А вдруг наоборот? – поинтересовалась Саша. – Тогда что?
– Да, тогда – что? – спросила Ксюха, зверея. – Распорешь рюкзак, найдешь чего хотела…
– Я хотела?!
– …И дальше что? Придут, увидят…
Саша на секунду замерла, давя взрыв негодования, который мог перерасти черт-те во что – например, в визг «Ты же нас подставила», истерику и, может, даже удары по глупому Ксюхиному лицу, старательно выдохнула, вдохнула и швырнула рюкзак соседке под ноги. И сказала, стараясь не звенеть голосом и тем более не рыдать:
– Чтобы не было его здесь, поняла?
Ксюха поспешно подняла рюкзак, вцепилась в него обеими руками так, что костяшки побелели, и тихо спросила:
– Куда я его – выкину, что ли?
Саша пожала плечами. Во рту был иней, а лицо горело.
– Или пойду туда, да? – уточнила Ксюха так же тихо. – Чтобы меня приняли, да?
– А лучше, чтобы пришли – и обеих, да? – уточнила Саша в ответ.
Ксюха начала было:
– Да с чего они… – и замолчала, закусив губу.
Саша ушла в свой угол и принялась впихивать в собственный рюкзак тетради и выписки, стараясь говорить как можно спокойнее:
– Короче, так. Я в библиотеку, буду там до закрытия. Это до шести. Вернусь когда – чтобы этого вот здесь не было, поняла? Ты поняла или нет?
Она дождалась потерянного кивка Ксюхи, лютуя на нее и на себя, впихнула последнюю стопку бумаг – смяла и порвала, кажется, все на свете, ну да чего уж теперь, – и зашагала к двери, накидывая кофту на ходу. Из открытой двери в спальню пахнуло одеколоном Матвея. Сашу перекосило, и она, обуваясь, прошипела:
– И этого – чтобы духа не было, никогда! Поняла?
– Разоралась-то, как будто… – начала Ксюха, распаляя себя, да так и не смогла – сникла.
Саша вышла, грохнув дверью, лифта ждать не стала – быстро сбежала по лестнице, разок едва не вывихнув лодыжку. Развеялась слегка, вытеснив злобой обиду, – а на улице все равно разревелась.
И конечно, сразу позвонила мама. Как чует.
Нет, просто совпало. Даже по поводу голоса всего полминуты мучила, согласилась с тем, что у дочери может быть простуда, ритуально попросила не бегать без шапки и шарфа – и перешла к делу.
– Саша, папе позвони, пожалуйста.
– А что такое? – спросила Саша, замерев.
– Его поддержать надо, а у меня не получается в последнее время, ты же видела – наоборот выходит. Я уж как его просила не идти к начальству пока, и вот… Саш, неприятности у папы на работе. Увольняют его.
Глава седьмая
Оксана влетела в кабинет, нервно сжимая файлик с бумагами, замерла у стола Митрофанова, огляделась и сдержанно спросила:
– Где Митрофанов?
Народ, углубленный в отчеты, не обратил внимания, только дисциплинированная Савельева оторвала голову от бумаг, поморгала, отматывая оперативную память к вопросу начальницы, огляделась и предположила:
– Гуляет, наверное.
– Какое гуляет? До перерыва час еще.
– Ну в туалете.
Оксана, зверея, звучно швырнула файлик на стол – народ вздрогнул, поднял и тут же опустил головы, – и уставилась на Савельеву. Савельева посмотрела в ответ и холодно продолжила:
– Тогда в кафе, или домой пошел.
И снова уткнулась в бумаги.
Оксана потюкала ногтями по столешнице, схватила файлик, чуть не обрушив на пол лоток с издевательски аккуратными стопками документов, и ушла, бросив:
– Я на выезде, если что срочное, пусть звонят.
Митрофанов и впрямь нашелся в кафе – в той самой «Наташе». Сидел за дальним столиком у окна перед пустой чашкой кофе. И, как ни странно, почти сиял.
По телефону разговаривает. Радость у него такая.
Оксана секунду постояла у столика, сверля Митрофанова взглядом, потом привычно уже швырнула файлик на стол. Митрофанов бегло покосился на бумаги и продолжил в трубку:
– Ну что ты, Саньк. Все нормально будет. Отдохну, съезжу куда – хочешь, вместе с тобой? Да хоть сейчас. Почему, во Вьетнам или Тай можно вполне, завтра или с выходных.
Оксана вздохнула, отодвинула стул, села и жестом пресекла намерения легшего на боевой курс официанта. Митрофанов невозмутимо продолжал:
– Мама? Так у нее-то работа, видите ли, то-се, ее ж не… Ну, сама поговори, может, захочет. Я нет. Санька, ну давай потом. Ну да. У тебя-то как? А с голосом чего? Понятно, без шапки опять, мамки на тебя нет. Тоже простыл, ага. И на меня, получается… Тем более про Вьетнам подумай. Ну ладно, ладно. Спасибо за звонок. Не переживай. Целую.
Он отложил телефон, все так же задумчиво улыбаясь, повернулся к Оксане и церемонно поздоровался.
– Здравствуйте, Даниил Юрьевич, – зло сказала Оксана. – Довольны?
Митрофанов секунду подумал и с некоторым изумлением признался:
– Вполне.
– Н-ну, рада, – сказала Оксана еще злее. – Дальше что?
Митрофанов пожал плечом.
– Сложный выбор, Вьетнам или Таиланд. Слышали же.
Оксана сдержалась и даже не процарапала столешницу насквозь. Помолчала немного и спросила:
– Даниил Юрьевич, вот зачем было так, а? Я же просила не соваться к главе пока. Время не то, настроение не то, да и некоторые вещи я говорить не могла, но понятно же, даже вам должно быть понятно, что сложно все. Зачем полезли, тем более сегодня?
– Оксана Викторовна, да какая разница-то.
– Какая. Такая, что я просила. Я вас просила, правильно?
Оксана беспомощно посмотрела на Митрофанова. Захотелось плакать.
Митрофанов завозился на стуле, попытался отхлебнуть из пустой чашки, хмыкнул и раздраженно произнес:
– Ну простите, Оксана Викторовна.
– Ну простите, – зашипела Оксана. – Вам простите и Таиланд, а мне теперь куда? Без единственного вменяемого сотрудника и без перспективы! Вы же на самом деле не хороший план предложили, а единственный, если без дураков-то. Ничего другого мы не придумаем. Подождали бы немного – победителями на нем выехать могли, с премиями и решением проблемы, и отдел, и администрация, и весь город. А теперь Балясников никогда уже такого не примет, раз вас послал и орал на весь этаж.
– Значит, не надо ему, – сказал Митрофанов. – Пусть дальше придумывает.
Оксана чуть не сорвалась на крик. Сдержалась, потому что видела: Митрофанов ее провоцирует, а самому-то ой несладко. К тому же она не теряла надежды разрулить ситуацию. Иначе зачем сюда прибежала-то, аки брошенная невеста? Не скандалить же и не мотивы уточнять. Их знать не помешает лишь в случае, если с Митрофановым придется дальше работать. А не придется, похоже. И проблема тут не только в воле начальства, но и в желании подчиненного. Вот уж чего не ожидала.
– Даниил Юрьевич. У меня огромная просьба. Очень коротко и четко объясните, пожалуйста, что вы сказали главе и что он вам.
– А вам как будто не объяснили еще.
– А вот представьте себе. Наговорили всякого, наорали, потом Ираида заявление ваше показала, чтобы я визу поставила.
Она сделала паузу, уже понимая, что Митрофанов ни в жисть не спросит, поставила Оксана визу или нет. Гордый. С перебором.
А Митрофанов точно не заметил паузы или не понял, для чего она. Он вздохнул и впрямь очень четко и коротко принялся рассказывать:
– В общем, я в архиве порылся и нашел. Больше, чем собирался. Свалка не просто незаконная – это судами подтверждено. Было два представления прокуратуры и судебное разбирательство с решением: нарушение законодательства немедленно прекратить, свалку закрыть, землю привести в исходное состояние. То есть я точно не знаю, само решение не нашел, только ссылки в бумагах правупра, а картотеки дела за этот период в сети нет. Не суть. Это когда за Саакянцем зачищали – а, вы не помните, поди. Короче, Балясникову даже придумывать ничего не надо или там дополнительные решения через аппарат и сессию проводить. Он просто берет действующее решение из архива и закрывает свалку, ссылаясь на прокуратуры и суд. И дальше все разбираются с ними, а мы умываем руки и требуем компенсации ущерба.
– Прокуратура с судом как решили, так и обратно откатят, сверху цыкнут, и вопрос решен, – а мы крайние, – возразила Оксана.
Митрофанов крутнул головой.
– Во-первых, «так», по-простому, не выйдет. Это та еще морока, тем более с судами, хоть они там обцыкаются. Во-вторых, мы дурь эту прекратим, пока не перетравились все, и получим новую точку для переговоров с «Чистой стороной». А это в любой ситуации полезно, в том числе с Гусаком.
– Гусак, если бесится, очень неприятен, а он уже бесится, главе сказали, – объяснила Оксана.
– Да я понял. Но голову не надо отключать, даже когда ссышь, прошу прощения. Ботинки будут целее, а то и голова. И на провода не попадешь. Был вариант соскочить по-хорошему, а дальше типа я не я, сами разбирайтесь. Нет, он начал: «Свою работу делайте, а не ковыряйтесь в делах предшественников, я за них не отвечаю». Хотя именно не отвечать дальше и предлагалось дурачку-то.
– Так и сказал – за предшественников не отвечает? – уточнила Оксана. – И все?
– Ну он много чего еще сказал, компактно так. Обязательства города, обязательства области, мы должны решать проблему, а не спихивать другим на голову, все вот это. Все как Лена… – Он замолчал.
Какая Лена, хотела спросить Оксана, но решила, что не время, поэтому осторожно заметила:
– Так правильно же, в принципе.
– В принципе-то любая мысль правильна, если вовремя ее остановить и обрезать как надо. А не начинать: «Мне такие специалисты не нужны, мне нужна нормальная конструктивная работа, не хотите работать – пишите заявление, найдете себе новое место, где можно вот так спихивать, а искать не хотите – помогу волчий билет оформить».
– А, – сказала Оксана.
– Да мне и без «а» хватило бы. Мальчика нашел.
– В смысле, понятно, чего он на психе таком. Вы же ему отвечали что-то, правильно? А он просил как раз скандалы и демарши не устраивать, и вообще темы до заседания не касаться, и чтобы все помалкивали. Видимо, надеется, что все само рассосется – ну или пообещали ему так. И тут вы с записочкой. Да еще с перспективами суда. С Гусаком-то судиться – это да, это здоровое такое мероприятие.
Митрофанов ухмыльнулся. Оксана продолжила:
– Он Ираиду бедную так накрутил, она меня аж в телеге посланиями закидала, конспираторша: типа шеф в бешенстве, Митрофанов заяву написал, беги спасай.
– Да не надо спасать никого, – сказал Митрофанов лениво. – Город надо спасать, но вы этим заниматься не собираетесь.
– А кто этим займется?
– Да уж не я.
– Ну почему же.
– Потому что я уволился.
– Да ладно, – возразила Оксана и хлопнула по файлику. – Вот ваше заявление, я визу не поставила, без нее рассмотрению не подлежит. Вы болеете, вон, в нос говорите, слышу же, – корпоратив и по вам ударил, так?
Она мучительным усилием заставила себя обойтись без паузы и пронзительного вглядывания в лицо Митрофанова. Оно, впрочем, было спокойным, и не было в нем ни непростительной иронии, ни постыдного уныния. Усталость была и злости немножко. Но это нормальное мужское сочетание, если с силой в комплекте. Сила вроде была. В комплекте.
– И слава богу, что ударил. Вонищу не чувствую. Хороший вариант для всего города, кстати, – всегда с насморком ходить. Может, и впрямь лучше на курорт не ехать – вылечусь, а как тут дальше жить, если лучше не будет?
– Так пусть будет, – сказала Оксана настойчиво. – Сейчас идите в поликлинику, больничный оформите, больного никто не уволит.
– Ой ли.
– Если что, не в том, так в этом смысле на болезнь сошлемся – мол, вы потому на рожон и полезли, что под температурой.
– Оксана Викторовна, пожалуйста, не надо меня унижать, – попросил Митрофанов, чуть изменившись в лице.
Ох и гордый, подумала Оксана и вскинула руки, сдаваясь, – и демонстративно, и всерьез.
– Упаси меня бог. Но, Данил, исправлять-то все равно надо. Ты не исправишь, я не исправлю – кто исправит-то, если глава не может?
– Теперь мы на «ты»? – поинтересовался Митрофанов, не дождавшись ответа, всмотрелся в Оксану и уточнил: – Теперь мы всемогущи?
Оксана честно подумала и призналась:
– Нет. Но жить-то хочется. Значит, придумать что-то надо.
Митрофанов так шевельнул челюстями, что стало понятно – сейчас предложит: «Вот и придумывай, но без меня». Но сдержался и спросил почти деловито:
– Что, например?
– Да, господи, вариантов куча. Всегда же придумывается что-то, тем более когда об экологии речь. Помнишь, в девяностые депутаты продвигали проект захоронения ядерных отходов России? Территория огромная, не жалко, пускай сюда везут, платят. Но не разрешили же. Потому что мы не свалка.
– Ну здрасьте.
– В смысле?
– Что в смысле? Сорок лет ввозили, прекраснейшим образом, безо всяких. Просто формулировку изменили в законе – и привет. Потом официально перестали, но на самом деле – фиг его знает. Это предмет гостайны. А гостайна, сама понимаешь, бывает только там, где есть что скрывать. Мы – свалка. Для них мы – свалка. Запомни.
– Для кого, для иностранцев?
– И для тех, кто им разрешает.
– Ну и… что делать? – спросила Оксана растерянно. И замерла. Она на самом деле ждала ответа от этого человека, которого еще неделю назад считала едва ли не самым бессмысленным и серым куском окружающего мира.
– Ну-у, – протянул Митрофанов, строго рассматривая Оксану. – Я работу потерял, простыл, живу в центре свалки, дочь уехала, жена бесит. Что делать – накатить.
– Здесь не надо, – сказала Оксана.
– Что так?
– Работа рядом.
– У тебя, – уточнил Митрофанов.
– У меня и водка есть. Дома, я ж говорила.
– Дома и у меня есть. Я ж говорил.
– И чего здесь сидишь?
– В смысле?
– Водка есть, жена есть. Еще варианты есть.
– Черт, давно надо было уволиться, – сказал Митрофанов с удовольствием.
– Так что делаем? – деловито спросила Оксана.
Митрофанов посмотрел на нее, уставился в окно, за которым, конечно, ничего интересного не было и в такой теплый вонючий день быть не могло, и жестко ответил:
– Ты подмахиваешь заяву, я занимаюсь своими делами, как-то так.
– Даниил Юрьевич, слушай, я вот какой-то сукой была или там тварью? – спросила Оксана, чувствуя горячую планочку под нижними веками, еще на пару миллиметров сдвинется – хлынет.
– О господи, – сказал Митрофанов, не отрываясь от окна, за которым пробежала ошалевшая белесая собака.
– Так если нет, хоть раз просьбу выполни, хоть одну. Пожалуйста.
Митрофанов показал, что слушает.
– Погоди недельку. До следующего понедельника, не дольше. Даже до выходных. Потом что хочешь – уходи, дверь поджигай, гусаков люби. Но неделю подожди, ладно? Личная просьба.
Неделю ждать не пришлось – хватило суток.
Глава восьмая
Ивану не повезло – потому что сам виноват. Мало того что вышел в офис, хотя мог еще пару дней спокойно дома отдыхать, так еще и попался начальству на глаза. Начальство и обрадовалось: «О, Иван Сергеевич, выздоровели? Как славно-то. У нас сроки по подготовке кредитной линии мэрии горят, они там тянут, правление уже головы снимать готово – обеспечьте, пожалуйста, согласование с их стороны».
После этого поздно было совать начальству под нос гипс, мужественно морщиться, а тем более объяснять, что Иван не занимался этим проектом, если не считать участия в расчетах по срокам окупаемости мусоросжигающего завода в зависимости от величины тарифов с предприятий и домохозяйств. В офисе появился – работай. И что делать, если вся работа банка в условиях падения доходов населения сводится к выбиванию кредитов и рассовыванию новых кредитов, чем крупнее, тем лучше? А после окончательной остановки мехзавода и банкротства птицефабрики Желтый дом остался и крупнейшим, и единственным платежеспособным, и, само собой, перспективным клиентом. А Иван остался чуть ли не единственным дееспособным представителем отдела по работе с крупными клиентами. Отдел как-то враз иссяк: одного спеца забрали в область, другая болеет третью неделю, и там, говорят, все плохо, третий и впрямь переехал, а все считали, что шутит, – ему до замуправляющего год максимум оставался. Штат скукожился до пары предпенсионеров, которых уже не уволишь, пары вчерашних стажеров, которым даже в футболе довериться страшно, лонгета не даст соврать, – и Ивана.
Он вздохнул, взял бумаги и пошел в Желтый дом.
Вздыхал не зря. То есть поначалу все сложилось нормально: в финансовом департаменте и управлении городского хозяйства Ивана заверили, что с их стороны все согласовано и подписано, а в правовом замначальника сообщил, что сам не в курсе, но начальник сейчас на совещании у главы, в том числе и по данной проблеме.
Замначальника оказался неплохим парнем, Иван душевно провел с ним полчасика за кофе и трепом об общих знакомых и общих же интересах, которых нашлось неожиданно много, – а тут и начальник департамента вернулся. Он был разгорячен и немножко в мыле, поздоровался настороженно, но, узнав, откуда Иван, расслабился – правда, нервно хохотнул, не объяснив причин смеха и нервозности. Начальник департамента подтвердил, что речь о мусорной линии шла вот ровно сейчас, глава, в принципе, одобрил условия и, скорее всего, подпишет бумаги не сегодня завтра.