Город Брежнев

Это Витальтолич предложил, Пал Саныч не запретил, а несколько вожатых и, главное, Светлана Дмитриевна согласились сводить зависших в пересменке пионеров в поход до Судака. Судак – дико красивое место с бухтой, желтым пляжем, чистым морем, скалами и древней крепостью. Здесь половину наших лучших фильмов снимали, включая, говорят, даже «Пиратов ХХ века». От Фанагорской досюда было порядочно – два автобусных переезда, паром и два марш-броска – но я бы неделю шел, чтобы добраться. Здесь зыкинско вообще. И те, кто нас сюда привел, зыкинские вообще.

Не знал, что летом может быть классно и что так классно просто сидеть у костра рядом с бормочущим морем и болтать с друзьями. Возможно, это и называется счастье, подумал я, улыбнулся, пока никто не видит, тряхнул головой и сказал:

– А вот еще про самолет, знаете, про черта с пилой?

Генка сказал «Ага», кто бы удивлялся, а Серый с Вованом и девчонки покрутили головами, показывая, что не знают.

– Короче, Брежнев… то есть Андропов, с Рейганом…

– С Картером, – пробормотал Генка, но я только отмахнулся.

– Летят, значит, в самолете, и такой раз, черт с пилой на крыло сел и айда пилить. Ну все орут такие: а, упадем, машут ему, уйди, говорят, а он такой пилит и радуется. Рейган говорит: я самый богатый президент на свете, я заплачу тебе миллион долларов, только кончай пилить. Черт сильнее пилит, пофиг ему. Рейган опять: я, говорит, на вас напущу свою самую большую армию с этими… нейтронными бомбами. Черт вообще завелся, крыло трещит. Андропов говорит: дай-ка я. Раз, на бумажке что-то написал, к окошку поднес. Черт увидел, ф-фить – и нет его. Рейган такой: «Блин. А что ты написал?» Андропов показывает: «Хорошо работаешь, на БАМ пошлю».

Все опять заржали, а Генка сказал:

– А у нас «на КамАЗ» было.

– Да ладно, на КамАЗ. Что страшного-то на КамАЗе?

– А на БАМе?

Я пожал плечом, потому что и сам ничего страшного в БАМе не видел. БАМ по телику показывали: ну, тайга, зима, строители, в основном с усами почему-то. Усов-то я точно не боялся. Зимы тоже. У нас самих такая зима бывает, полиэтиленовый пакет со второй обувью ломается, как тонкое стекло, пока до школы добежишь. Но вот не хватало еще в анекдотах большой смысл искать. Анекдоты не для этого, а чтобы поржать вот так добродушно, когда все компанией сидят.

И все это понимали.

Серый торопливо, пока не перебили и пока все готовы слушать анекдоты про Андропова, Рейгана и самолет, рассказал про сенокосилку с вертикальным взлетом и перешел было к соревнованию по вежливости, но мы с Вовкой одновременно шикнули и сделали глаза по семь копеек. До Серого, как всегда, доходило как до жирафа – пришлось в сторону девчонок ткнуть, которые переглядывались и хихикали. Даже не слишком притворяясь, что этого анекдота не слышали. Может, и впрямь не слышали – им пофиг, над чем хихикать. Да и Серый конкретно тупую пачу построил.

– Про сенокосилку прикольно, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать. – А у нас, наверное, на самом деле такие есть: типа трактор, а потом раз – и пушка высунулась.

Я показал, как пушка высунулась, но, наверное, слишком резко. Пацаны заржали, девчонки, кажется, просто рухнули от смеха, а Ленка простонала:

– Ну, Артурик, ты даешь.

Я от растерянности чуть не брякнул что-то совсем глупое, но Серый выручил. Он сказал:

– Про трактор с пушками надо у местных спросить.

– С вертикальным взлетом? – уточнил я, с удовольствием отметив, что девчонки рассмеялись уже по-другому – над моими словами, а не надо мной.

– Чего ржете-то, – обиделся Серый. – У них же полно и патронов, и пистолетов. Тут до сих пор, если знаешь где, «шмайссер» выкопать можно. А раньше вообще в каждом огороде валялись. Ну и до сих пор остались.

– И ты видел, да?

– Штык-нож видел, с орлом и фашистским крестом, – твердо сказал Серый.

– Свистишь, – протянул Вован с завистью. – У кого?

– Грихана помнишь? Ну вот.

– Какого Грихана? – спросил я ревниво.

– Да фюрер местный один, мы случайно познакомились, ну там…

Вдаваться в подробности он явно не собирался. Ну и ладно.

И тут Генка сказал:

– На самом деле это надо у Витальтолича спросить, насчет тракторов таких.

– При чем тут Витальтолич? – не понял я.

– Ну, пушки где нужны? На войне. А где мы воюем?

– Где мы воюем? – спросил я, как и боялся, еще глупее, но никто уже не смеялся.

Генка вздохнул и полез суковатой дубинкой в угли. Взметнулся сноп искр, лица девчонок по ту сторону костра, слепленные из алых бликов и черных теней, поплыли, как в комнате смеха. Я сморщился от жара и неуверенно спросил:

– В Афганистане, что ли?

Девчонки, кажется, переглянулись, Вовка с Серым тоже. Генка опять вздохнул и отодвинулся в тень. Я сказал, пытаясь разглядеть его лицо:

– А при чем тут Витальтолич? Я думал, он погранец, как Валерик.

– Ты чё! – шепотом завопили, перебивая друг друга, Серый с Вованом. – Он десантник! У него медаль, не, орден, чё хрень несешь, «За отвагу», дурак, что ли, а ты видел, ща как дам больно!

– Чего разорались, – сказал я недовольно, чтобы не показать, как смущен и озадачен. – И какой там орден, медаль, воюют?.. Там же это самое… Интернациональный долг.

– Артурик, – сказал Генка со вздохом, будто это что-нибудь объясняло.

Он вообще ничего пацан, хоть и толстый, но толковый. И особо не выпендривался тем, что старше. Наоборот, не стеснялся словно полный салапендрик выступать – например, когда нудно рассказывал про зыкинские гэдээровские модели самолетиков, которых склеил двадцать семь штук и склеит еще пять. Но сейчас смотрел на меня, как мудрый завуч на заблудившегося в коридоре первоклашку.

Я не то чтобы запсиховал, настроение было слишком хорошим, но голос чуть повысил:

– Чего Артурик-то. Я по «Времени» смотрел – продукты возят, врачей, всякое такое. Ну и охраняют там местных от душманов, конечно.

– Артурик, – повторил Генка.

Серый, как всегда, поспешно, будто его могли перебить, заговорил:

– Мне Дрон Бабаков рассказывал, он в параллельном классе, – и у его друга брат, короче, там был. Ну и рассказывает: везут, значит, продукты, там целая колонна из грузовиков…

– «КамАЗов»? – ревниво встрял Вован.

– Ну да, «КамАЗов», «Уралов» всяких.

– С вертикальным взлетом? – уточнил Генка.

– Да, блин, вы слушать будете? – возмутился Серый. – Короче, везут такие продукты в кузове – хлеб там, масло, тушенка еще в бочках, и солдаты тоже в кузове, охраняют. Димон, ну, фюрер, который брат друга Дрона, бочку с тушенкой обнял и дремлет такой. И обаце так, душманы из крупнокалиберного пулемета по колонне: ды-ды-дыщ! И очередь прямо в кузов к нашим. Одному голову сразу напополам, другому в сердце прямо, а этого, который…

– Брат друга, понятно, – нетерпеливо сказал Вован.

– Вот фигли ты лезешь опять! Да, вот этого – его бочка спасла. Несколько пуль в бочку, там разворотило все, зато он живой. Он такой выскочил потихоньку – и давай по кустам из автомата.

– И что? – жадно спросил Вован.

– Ну, победили, – неуверенно ответил Серый, который, похоже, завел рассказ дальше, чем знал сам. Подумал и вдохновился: – Ну да, точно. Он еще рассказывал: заезжают в деревню, он такой во двор забегает, дверь дома распахивает – и гранату туда. Потом спокойно заходишь и мозги душманов с потолка счищаешь.

– Ты дурак, что ли? – спросил я. – Какую гранату? Наши что, фашисты тебе?

– Так если они по колоннам из пулемета! Крупнокалиберный – он знаешь какой?

– Кто – они? Душманы в деревне? Фигню несешь какую-то, и этот твой друг брата друга тоже, блин, свистит, как Троцкий.

Я завелся что-то не по обстановке, но и Серый тоже хорош. Антисоветчину несет какую-то. И ладно бы прикольную, а то ведь как будто кино про фашистов пересказывает. Где в роли фашистов – наши. А наши не могут быть фашистами. Наши не могут кидать гранаты в дом, бомбить города, захватывать чужие острова, ну и вообще – нападать, стрелять в спину, обманывать и предавать. Потому что какие они наши после этого? Они фашисты или там американцы с израильцами – не знаю уж, кто там живет и как правильно называется, но бомбит всех постоянно.

Я бы, наверное, ненужных вещей наговорил и, может, наделал даже, да Вован спас. Он мечтательно сказал:

– Целая бочка тушенки.

– Вовик, ты кушать хочешь? – протянула Наташка и катнула Вовану пару картофелин.

Мы засветло закопали целую кучу в золу от чайного костра, потом развели ужинный костер, на котором варили рисовую похлебку на томатной консерве, а тем временем жрали печеную картошку – до, во время и после ужина. Вкуснющая она, зараза, особенно под сладкий чай, не то что похлебка. Полмешка, кажется, сожрали, перемазались все как черти, – Серый, конечно, так и не отмылся, хотя Светлана Дмитриевна его к морю три раза гоняла, так и сидел чумазиком, только любимая кепочка чистая. Похлебку, впрочем, мы сожрали, а картошку всю не осилили, еще кучка осталась. Потом полчаса разговаривать не могли – я думал, вообще до утра рот не раскрою, а то либо похлебка, либо пюрешка обратно полезет. Но нет, вдоль берега прошлись – полегчало. А анекдоты почти привели в норму.

Если бы картошины Вовану бросила Ленка, он бы, наверное, их сожрал – да тут же и помер бы. По этой Ленке Вован сох не так, как по предыдущей, Денисовой, из первого отряда, но все равно сожрал бы, поскольку пацан пылкий и ответственный. И помер бы. А так – просто дотянулся, постанывая, до пепельных картофелин, повертел их в руках, попытался жонглировать, выронил, махнул рукой, под строгим взглядом девчонок поднял, снова постанывая, аккуратненько уложил рядом с собой и повторил:

– Тушенки. Целая бочка.

Генка хмыкнул и спросил:

– А вот интересно – свиной?

– А какая разница? – удивился я.

Генка опять посмотрел на меня и сказал:

– Артурик.

– Геночка, – ответил я таким же тоном.

– Товарищи юные литейщики, – примерно так же окликнул нас Витальтолич, появляясь из темноты.

Марина Михайловна висела у него на плечах и хихикала, словно пьяная. Мне даже неудобно стало, зато Вован с Серым затыкали друг друга в бока, а девки зашептались, не отводя глаз от вожатых. Марина Михайловна, похоже, сообразила, что ведет себя не слишком педагогично, сползла с плеч Витальтолича, чинно встала рядышком с ним, подхватив под локоток, и деловито спросила:

– Народ, вы не мерзнете тут?

Девки, перебивая друг друга, умильными голосами заговорили, как им тут тепло, хорошо и интересно, а детишки из четвертого спят в палатках, мы проверяли, а посидите с нами, Марина Михална, а вы сюда, Витальтолич, и расскажите нам, а то нам скучно…

– Так скучно или интересно? – уточнил Витальтолич, не трогаясь с места.

Девчонки захихикали и тут же притихли. В неровный круг света тяжело вдвинулась Светлана Дмитриевна в совсем домашнем каком-то халатике, но спросила обычным завучевским тоном:

– Так, «Юный литейщик», почему не спим? Отбой давно.

Девчонки заканючили про еще немного, Светлана Дмитриевна кивнула, сказала: «Пять минут», – внимательно посмотрела на вожатых – Марина Михайловна совсем отклеилась от Витальтолича и спрятала руки за спину, невинно и почти незаметно улыбаясь, – и повторила:

– Пять минут, молодые люди. Всем понятно?

Развернулась и пошла, не слушая нестройного, но горячего хора, певшего, как сильно нам понятно и какие мы будем дисциплинированные через пять минут.

Вожатые дождались, пока она скроется в палатке, переглянулись, Витальтолич сильно нахмурился и сказал нам:

– Пять минут. Через пять минут чтобы все по палаткам и костер погашен, Вафин ответственный.

– А чё я-то сразу, – возмутился я, но вожатые уже сдернули во тьму.

– Ты просто чаю много пьешь, – объяснил Вован.

Я замахнулся, все заржали.

– Что за гогот среди ночи? – спросил Валерик, проявившийся точно в том месте, с которого канули в темноту Витальтолич с Мариной Михайловной. – Спать пора, пошли по-бырому.

– Ну Валерий Николаевич, нам Светлана Дмитриевна разрешила еще пять минут, – заныли девчонки.

Я показал им страшную рожу, чтобы не вздумали звать его посидеть, а то скучно. Но они тоже не дурные, хотя Валерик девок не щемил и вообще старался быть любезным. Впрочем, он, наверное, не присоединился бы к нам, даже если бы позвали. Валерик деловито спросил:

– Марину Михайловну не видели случайно?

– А вы их не встретили? – удивился Серый. – Они ж как раз туда ушли.

Он махнул в сторону Валерика. Валерик уточнил:

– Они?

– Ну да, с Витальтоличем. Вот только что.

Валерик кивнул и исчез.

– Бедняжка, – протянула Ленка, а Наташка шлепнула ее по башке.

Валерик так и не нашел Витальтолича с Мариной Михайловной. А они потом полночи не могли найти Валерика. Кто-то из туристов сказал, что вроде крепкий парень в тельнике спрашивал, где тут ночью понырять можно, ему сказали, чтобы дурью не маялся и шел спать, а он засмеялся и ушел. Витальтолич обегал всю бухту, облазил скалы и плавал под луной, пока Марина Михайловна звала Валерика жалобным голосом, – это я даже сквозь сон и тонкие брезентовые стены слышал. Светлана Дмитриевна услышала тем более, встала, всыпала обоим – и после этого поиски могли развернуться по-настоящему, даже меня почти успели разбудить, но тут к палаткам вышел совершенно сухой и злой как никогда Валерик. Вроде сразу начался малопонятный мне негромкий скандал, но Светлана Дмитриевна быстренько разогнала всех по палаткам, и, чем все кончилось, мы так и не узнали.

Наутро вожатые были невыспавшимися и страшно вежливыми, но к завтраку пришли в себя – и все стало хорошо. Отлично стало.

Это были два лучших дня в моей жизни. Я опять сгорел, сорвал голос, наколотил синяк на бедре кромкой зеленого чайника с водой, который тащил вместо термоса, – все пили на ходу из подржавленной крышки, как из пиалы, – и стер себе плавками все на свете. И все равно это были лучшие дни в моей жизни.

Потом пошли другие дни.

Линейки и дискотеки проходили на площади перед входом в школу; за левым дальним углом площади, если смотреть с крыльца, стояла умывалка, подальше – душ, а за душем ревел салажонок. В смысле, не всегда ревел, а именно сейчас, когда я приковылял ополоснуться и тальком намазаться, пока нет никого.

Салажонок, видимо, руководствовался похожими соображениями. Новая смена только подъехала, все носятся по коридорам с охапками белья, врываются в чужие палаты и орут. А тут место тихое, спокойное – кто ж средь бела дня и добровольно в душ попрется. Можно посидеть и порыдать. Самозабвенно так. С длинным тонким писком.

Салажонок, конечно, был совершенно незнакомый. Мелкий, класса из второго или третьего, кожа белая, стрижка инкубаторская – под машинку, и прямая челка почти до бровей. Светлая рубашка с длинным рукавом, старые школьные штаны, загашенные и в мелком пухе – ну, это понятно, из плацкарта чистым не выберешься, даже если на пять минут присел, а пацан почти сутки ехал. Доехал, осмотрелся: место незнакомое, школа старая, все раздраженные, бегают туда-сюда и прикрикивают. А мама далеко. Ну и пошел рыдать. Все логично.

– Первый раз из дома уехал? – спросил я.

Салажонок вздрогнул, перестал скулить и отвернулся, вытирая глаза. Я деловито объяснил:

– Первый раз всегда тяжело. Мне вон шесть лет было, когда в лагерь услали. Ревел дня два. А потом вспомнить не мог, чего ревел. А там лагерь так себе был, не то что этот.

Салажонок вскинул мокрые глаза, хотел спросить, а что этот, но не решился. Я сказал:

– Здесь свобода. И купаемся, считай, каждый день. И вожатые нормальные – ну, у вас точно нормальные. Соревнования всякие, дискотеки, экскурсии.

Лицо у салажонка опять скривилось. Я сообразил, что дискотеки с соревнованиями не слишком его увлекают, возраст не тот, и поспешно добавил:

– Там автомат можно потрогать, настоящий, и пулемет. И еще в подземельях полазить, где партизаны были. Это в Аджимушкае, в Керчи. Настоящие такие пещеры, там темно всегда и куча ходов, лабиринт прямо. Так что от своих не отставай, не выйдешь никогда. Ну или партизаном станешь. Еще на Малую Землю возят, в Новороссийске. Знаешь Малую Землю?

Салажонок мотнул головой.

– Эх ты, а еще в Брежневе живешь. Там Брежнев воевал. Не город, в смысле, а Леонид Ильич, в честь которого нас назвали. Знаешь, кто такой Брежнев был?

Салажонок подумал и нерешительно сказал, глядя в землю:

– Как Андропов?

– Н-ну… да, – согласился я, сообразив, что разговор уходит в дурацкую сторону, и тут вспомнил: – Во, а ты пепси-колу пил когда-нибудь?

Салажонок мотнул головой, но явно заинтересовался – слышал, конечно, про пепси-колу-то, кто ж не слышал.

– Она в Новороссийске продается, это где Малая Земля. Так что деньги до экскурсии не трать, туда бери. Мамка денег дала?

Салажонок настороженно уставился на меня и сделал движение, чтобы бежать.

Я хмыкнул и сказал:

– Молодец. Короче, деньги прячь, за территорию не выходи, обижать себя не давай, если что, мне жалуйся. Меня тут все знают. И не вздумай тонуть, башку оторву.

Салажонок нерешительно улыбнулся. Ну и отлично.

– Плавать умеешь? Вот и научишься заодно. Сейчас учиться начинай – морду вон вымой, пусть к воде привыкает. Это умывалка, вода теплая, не боись. Сполоснулся? Все, чеши к своим, там, наверное, тебя потеряли уже.

Салажонок вытерся рукавом и стоял, глядя на меня.

– Ну чего ты?

– А тебя как зовут?

Ну здрасьте. Еще с салажатами я не знакомился официально.

– Артур меня зовут. Третий отряд.

– А меня Ренат, Рахматуллин. Я в шестом. А ты из какого комплекса?

Во дает, подумал я и серьезно ответил:

– Из семнадцатого.

– А я из сорок третьего, – чуть расстроенно сказал салажонок. – Но это сейчас переехал, а вообще-то из двадцать восьмого, мы в «Китайской стене» жили.

– Ну и молодцы. Зато теперь почти соседи, считай. Давай, Ренат, скачи.

Салажонок заулыбался и ускакал.

А я погладил себя по голове и пошел в душ. Нараскоряку, как привык уже.

Душ был раздельный, на шесть рожков, по три с каждой стороны, и сделан очень просто: каркас из железных швеллеров, к нему приварены жестяные стенки, толсто покрытые голубой масляной краской. Особенно густо краска легла по углам – наверное, чтобы прикрыть дырки от небрежной сварки. Но дырок было много, к тому же краска при желании отковыривалась. А желание было, кто бы сомневался. Кто сомневался, мог просто посидеть полчасика в мужской раздевалке – сомнения сразу отпали бы. В угол, к которому была приварена смежная с женским отделением стенка, налепливалась, как пчелиные соты, гирлянда пацанов, беззвучно воюющих за доступ к дырочке на ту сторону. Долгой беззвучности, конечно, не получалось – либо подсекальщики начинали ругаться, либо кто-нибудь, не удержавшись, срывался с нижнего швеллера и гулко влетал в стенку плечом или коленом. Девки тут же поднимали визг, а пацаны разбегались от греха. Хотя настоящей опасности не было: подсекальщиков застучали всего раз, в самом начале первой смены – корявая дура Майка из второго побежала ябедничать воспиталкам. Ее девки же за это и зачморили. Дырки замазали еще парой слоев краски, которая воняла дольше, чем выполняла маскирующую задачу. Именно тогда у баб из старших отрядов и появился ритуал отвешивать пенделя салажатам со следами голубой краски на лбу или на плече.

У меня следов краски не было. Не подглядывал, хотя, конечно, очень хотелось. Но как-то дебильно это – толкаться плечами ради того, чтобы воткнуться ресницами в неровную дырку и попытаться что-то рассмотреть, пока сзади шикают, наваливаются, а то и орут дурным голосом: «Девчонки-и! А Артури-ик подсекает!!» А случая, чтобы я в душе один и с той стороны кто-нибудь, не выпадало.

Сейчас мне было не до подсеканий – скорее, до выпаданий уж. Между ног пекло и ныло, как будто там рваные раны, а не пара розовых полосок на самом дурацком участке кожи. Светлана Дмитриевна, заметив мои страдания, выдала мне пузырек с тальком и велела почаще обмываться теплой водой с мылом, а потом присыпать стертые места. О том, насколько вода в душе теплая, можно было спорить, причем каждый час с иными аргументами, но именно после обеда вода в баке нагревалась до самого ништяка.

Ладно хоть Серый не в курсах – иначе быть мне Джоном Кровавое Яйцо минимум до конца смены.

Я, морщась, разделся и замер. За голубой стенкой загрохотали, затопали и заголосили совсем не пискляво – в женское отделение ввалилась, судя по звукам, толпа девчонок, приписанных к старшим отрядам. Они толкались, перешучивались, орали «Лилька, кончай, чё как дура!» и шуршали одеждой. Раздевались.

Я судорожно начал вспоминать, как пацаны подбираются к глазкам, оставаясь незамеченными: пальцами надо вцепиться за верхний швеллер, а краем стопы встать на нижний, чтобы не светить соседней кабинке слишком близкие к стенке ноги. Девки же не дуры, поймут, что это значит. Я сделал крадущийся шаг в угол, тут же отшатнулся к скамейке и сел. В раздевалку юркнул незнакомый чувак – моего возраста или чуть постарше, очень загорелый и с волосами, выцветшими на солнце до соломенного оттенка. Он подмигнул мне, примерился и очень ловко прилип – к стенкам руками-ногами, а к сварочным глазкам в углу носом. Надолго прилип. Я встал и снова сел, сложил одежду в аккуратную стопочку, потом зачем-то натянул трусы. Мыться при посторонних не хотелось, а голым сидеть неудобно. Чувак явно был посторонним, местным, со станицы. У нас все в шортах ходили, а местные – в длинных штанах. Они иногда к нам забредали, не штаны, в смысле, а местные. Нечасто. То трепались, то в гости звали, просили с бабами из первого отряда познакомить, обещали показать схроны с оружием и угостить чачей. Накалывали, конечно. На дискотеку рвались, но их не пускали. В душе местных я до сих пор тоже не видел. И теперь просто не знал, что делать.

Чувак на секундочку отлип от дырки, чтобы показать мне, как радуется зрелищу он сам и отдельные его части, – и припал к глазку снова. Вякнуть, что ли, «Девчо-онки, мы вас видим?», вяло подумал я. Нет, нельзя. Во-первых, я этих девчонок не знаю, а они меня не знают. Во-вторых, это для своих такой прикол, а местный мне не свой. Девчонки, в принципе, тоже, раз незнакомые. Хотя нет, они же из Брежнева приехали.

За стенкой зашумел душ. Чувак отпрыгнул на середину раздевалки, морщась, вытер лицо и полушепотом объяснил:

– Под воду полезли, не видать ни фига. Ну там такие бабы, у меня прям во стояк, аж шкура говорыть. Курить нет у тебя? Ладно. А ты чего не зексаешь?

Я дернул плечом и пробормотал:

– Чего я там не видел.

– Ладно пороть-то. Такие телки там, лохматые, сиськи – во, – не унимался чувак.

За стенкой смеялись, плескались и болтали, пахло цветочным шампунем, хотелось замереть и слушать. И смотреть.

– Да у нас на КамАЗе такого вообще… – сказал я, неопределенно усмехаясь. Росла во мне злоба оттого, что местный смотрел на наших девчонок, я ему позволял, а сам, главное, не смотрел.

– Вот вы пули льете, литейщики, ага.

Чувак засмеялся, настороженно прислушался и сказал:

– О, выходят. Будешь смотреть? Не? Тогда я…

– Стоять, – сказал я.

– Что такое? – не понял чувак, поворачиваясь ко мне. – Сам хочешь? Ну давай, только быстрее.

– Иди отсюда, – сказал я.

– Загунь, – прошипел чувак. Он еще ничего не понял. – Они ж уйдут сейчас, шустрись давай.

– Не буду я смотреть, и ты не будешь, понял? Вали отсюда по-бырому.

– Шо сказал? – спросил чувак, прищурившись, и сразу стал каким-то угловатым и жестким.

– Шо слышал, – сообщил я, поднимаясь. – Срыгни отс…

Кончик фразы взорвался вместе с левым глазом. Я больно стукнулся головой в загудевшую стенку и схватился за глаз. Он вроде был на месте, но вокруг все было горячим и неправильным.

– Гад, ты чего пер!.. – заорал я, поперхнулся ударом в зубы, завопил уже невнятно, оттолкнулся спиной от стенки и бросился на чувака.

Он был ловкий и махался здорово – еще раза два мне по башке дал, пока я валил его на пол, и накидал по бокам, пока я пытался придумать, что делать с ним, придавленным. Хотел завернуть чуваку руку на болевой, как на дзюдо учили, но рука в это время била мне то в бок, то в плечо, а как это прекратить, нас на дзюдо не учили, – по крайней мере, те полгода, что я на тренировки ходил. Поэтому я опять заорал, уже со слезами и соплями, – или кровь это, не понять уже, – и вжал чуваку локоть под челюсть, а когда он захрипел и заелозил, убирая голову, сунул руку ему под шею и стал душить. И орал. И орал.

Даже когда меня схватили за шею и за плечи, а кто-то выдирал из-под локтя чувака, а потом на нас выплеснули ведро воды, я заткнулся, только чтобы с сипением перевести дух – и заорать снова, вслепую пиная кого попало.

Дальше было еще стыднее. Я сидел на краю умывалки и ревел, ёкая горлом и отворачивая ото всех лицо. Замотанные в полотенца большие девки что-то наперебой рассказывали Витальтоличу и Светлане Дмитриевне, местный чувак вскакивал, придерживая шею рукой с разбитыми костяшками, и сипло отругивался, Валерик толкал его обратно на чурбак, а я ничего не слышал, кроме собственных всхлипов, ёканий и трудного дыхания через рот. Нос дышать не мог и ощущался как посторонний кусок пластилина, вжатый в середку лица.