Последняя воля

Пролог

Несколько лет назад

Сон пришёл к Соре в ночь после особенно тяжёлого дня в школе, когда насмешки Наото и его компании казались не просто колкостями, а невидимыми иглами, прошивающими насквозь. Она погрузилась в сон, как в тёмное, тёплое озеро, и очутилась там.

Зал был огромным и безликим. Каменные стены уходили вверх, в потолочную тьму, где терялись своды. Воздух был прохладен, сух и пахнул старым камнем, дымом и чем-то сладковато-приторным – смесью мёда, спелых фруктов и увядающих цветов. Огромный дубовый стол, тёмный от времени, ломился от яств. На серебряных блюдах громоздились диковинные фрукты невероятных цветов, целые жареные птицы в перьях из сусального золота, пирамиды прозрачных конфет, мерцающих изнутри, как светлячки. Были и знакомые блюда – пироги, но их начинка переливалась радугой, а запах был настолько интенсивным, что кружил голову. Это был пир из сказки, но сказки немного тревожной, на грани кошмара.

Вокруг стола, на высоких резных стульях, сидели фигуры в масках. Они были искусно сделаны, из фарфора или полированного дерева, и изображали животных, птиц, гротескные лица духов. Маска Лисы с хитрыми прищуренными глазами. Маска Ворона с кривым клювом. Маска Барана с закрученными рогами. Маска Свиньи – розовая, с блёклыми щёчками и глуповатыми глазками. Гости ели медленно, церемонно, не произнося ни слова. Звучал только тихий стук приборов о фарфор, да изредка – приглушённое, безрадостное хихиканье из-под маски Лисы.

Напротив Соры, во главе стола, сидел Он.

Юноша. Он казался полупрозрачным, будто высеченным из льда, подсвеченного изнутри холодным, лунным сиянием. Его черты были поразительно тонкими и чёткими, но лишёнными тепла, как у прекрасной мраморной статуи. Длинные, густые ресницы отбрасывали тени на щёки. Волосы, серебристо-белые, ниспадали мягкими волнами на плечи, отливая, как шёлк под невидимым светом. Одежда – простые, свободные белые одежды, напоминавшие то ли хитон, то ли погребальные robes. От него веяло не злом, а глубокой, всепоглощающей пустотой. Холодом вечности, скукой, растянутой в бесконечность. И жестокостью – но жестокостью не активной, а пассивной, жестокостью того, для кого всё вокруг – лишь тени на стене, не заслуживающие ни любви, ни ненависти.

Его серые глаза, цвета зимнего неба перед метелью, медленно скользнули по столу и остановились на Соре. Не на её месте, а на ней самой. Он видел её. В его взгляде не было удивления. Было лишь лёгкое, почти неуловимое оживление, как у коллекционера, нашедшего потерянный экспонат.

– Сегодня как-то необычно, – произнёс он. Голос был тихим, мелодичным, но лишённым вибраций живого тепла. Он звучал, как перезвон ледяных колокольчиков. – Не так, как вчера. Вчера… вчера был сон о падающих звёздах. А сегодня… сегодня здесь есть кто-то новенький. Наблюдатель.

Он медленно постучал длинными, бледными пальцами по тёмному дереву. Звук был сухим и одиноким.

– Хотелось бы мне знать, – задумчиво, словно обращаясь к самому себе, произнёс он, – когда цветут персиковые деревья? Здесь, в саду, они всегда в бутонах. Но никогда не распускаются. Скучно.

Неловкая тишина повисла в зале. Гости в масках замерли. Наконец, человек в маске Свиньи – полный, грузный мужчина в дорогом, но безвкусном бархатном камзоле – неуверенно поднялся. Его маска скривилась в подобострастной ухмылке.

– В конце апреля, мой господин, – прозвучал низкий, хриплый голос, на конце фзыки с лёгким, невольным похрюкиванием. – Когда зимний сон окончательно отпускает землю.

– Ах, апрель… – юноша откинулся на спинку трона, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на тоску. – Так далеко ещё. Целых… сколько там? Мерцаний свечи? Перерождений феникса в камине?

Он с лёгкостью, будто перышко, поднялся со своего места. Рядом, в огромном каменном камине, где поленья горели неестественно ровным, почти синим пламенем, лежала небольшая, сухая ветка. Он подошёл, взял её. Ветка была голая, без единой почки. Он прижал её к губам, и Соре показалось, что он что-то шепчет – не слова, а скорее имя, или обрывок мелодии. Потом он бросил ветку в огонь.

Пламя на миг взвыло. Оно стало фиолетовым, ядовито-лиловым, и в его глубине на секунду проявился контур – то ли птицы, то ли сердца, пронзённого стрелой. Потом огонь снова успокоился, став холодно-голубым.

– Значит, случится это ещё не скоро, – констатировал юноша с такой глубокой, внутренней усталостью, будто только что прожил ещё одну сотню лет в ожидании. Он вернулся к столу, но не сел, а стоял, глядя на пиршество с отвращением и скукой.

Именно тогда Сора, сама не понимая, откуда взялась смелость, нарушила молчание. Её голос прозвучал в зале тихо, но ясно, эхом отражаясь от каменных стен:

– А ты действительно веришь, что конец апреля принесёт что-то большее, чем ты ждёшь? Что распустятся не только деревья?

Он повернулся к ней. Медленно. Его серебристые волосы колыхнулись. Отблески фиолетового пламени заплясали в его серых, бездонных глазах, оживив их на мгновение странным, почти безумным светом.

– Вера? – он произнёс это слово, как незнакомый термин. – У меня нет веры. У меня есть… знание. Точка в календаре. Обещание, вписанное в самую ткань этого места. – Он сделал шаг в её сторону, и холод от него стал ощутимее. – Иногда, когда смотрю на эти вечные бутоны, мне кажется, что это лишь ещё одна шутка, которую играет со мной время. Иллюзия надежды в этом царстве теней. Но… – он замолчал, и его взгляд стал пристальным, изучающим, будто он впервые разглядывал не призрак, а реального человека. – Но сегодня здесь ты. Наблюдатель, который задаёт вопросы. А это… это уже отклонение от сценария. Значит, не всё предопределено. Значит, возможно… возможно, в этот раз лепестки всё же упадут.

На этом сон оборвался. Сора проснулась в своей кровати, в поту, с сердцем, бешено колотившимся в груди. Холодок от того взгляда, от той фиолетовой вспышки в камине, оставался с ней весь день, как отпечаток на коже. Она не поняла тогда ни маски, ни пира, ни ветки. Но образ серебристоволосого юноши в белом, тоскующего о цветущих персиках в своём ледяном замке, навсегда врезался в её память. Это был первый, смутный и тревожный, зов из того самого мира между мирами, первая ниточка, связывающая её с Тендо, с его тоской, его ожиданием и его ледяной, беспощадной пустотой. Это был сон-пророчество. И она поняла это только годы спустя, стоя у его могилы, где пахло не льдом и дымом, а землёй и живыми пионами. Он ждал своего апреля.

глава 1. Начало "4 апреля"

Домики на окраине города купались в утренней прохладе, а последние клочья тумана поспешно рассеивались, словно стайка испуганных котят. В вышине неспешно плыли облака, отливая на солнце перламутром. Лёгкий ветерок покачивал ветви деревьев, заставляя их шептаться листьями, а у подножия холма извивалась малая речушка, унося вдаль по течению целый флот белых лепестков – последних вестников отцветающей сакуры.

Будничный день начинался как обычно, с размеренным, знакомым до боли ритмом. Пешеходы спешили по своим делам, вплетаясь в утренний поток: кто на работу, кто в школу – всё те же маршруты, всё те же повседневные обязанности, ничего примечательного.

Но этот день был другим. По крайней мере, для Соры Хаяси.

Девушка лежала в тёплой постели, уткнувшись носом в подушку, которая всё ещё хранила сладкий аромат сна. Глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты. В комнате, залитой янтарным светом, что пробивался сквозь зелёные шторы и рисовал на полу танцующие пятна, раздавалось её тихое, ровное дыхание. Она мирно дремала, не желая отпускать последние обрывки сновидений, где она летела над той самой речкой с лепестками. Очнулась Сора лишь от назойливого трезвона будильника. Нехотя, с тихим стоном, она вытянула руку из-под одеяла, нащупала кнопку и погрузила комнату в блаженную тишину. Ещё пять минут, просто полежать… Но привычка оказалась сильнее. Поднявшись, она потянулась, заставив суставы тихо похрустеть, достала из комода мягкое, пушистое полотенце с вышитой на углу маленькой птичкой и направилась в ванную.

Тёплая вода смыла остатки сна. Выйдя из душа, она прошла на кухню, ведомая знакомыми запахами. Оттуда доносились размеренные голоса дикторов, озвучивавших утренние новости – фон, который отец любил, попивая горячий кофе. Его насыщенный, горьковато-пряный аромат витал в воздухе, смешиваясь с ванильным запахом выпечки. Мама в это время стояла у плиты, её движения были точными и быстрыми.

– Доброе утро, мам! Пап! – с широкой, немного сонной улыбкой произнесла девушка, слегка позёвывая и садясь за стол.

– Доброе утро, солнышко. Ты будешь завтракать? – так же улыбнулась ей мать, а её глаза, такие же голубые, как у Соры, лучились теплом.

– Вот, держи, твои любимые блинчики с кленовым сиропом, – растрёпала волосы Соры, она, не дожидаясь ответа, поставила перед дочерью тарелку, где золотистые блины стопкой утопали в янтарном сиропе, а сверху таяла щедрая ложка взбитых сливок.

– Как вкусно пахнет! Спасибо большое! Всем приятного аппетита! – воскликнула миловидная миниатюрная девушка и тут же, забыв о сонливости, принялась уплетать завтрак за обе щёки, получая невероятное удовольствие от каждого кусочка.

У меня самая обычная семья, – подумала она, наблюдая, как отец завтракает, уткнувшись в газету. Папа почти сутками на работе, так что видим мы его редко. Мама работает в магазине неподалёку, но тоже часто задерживается. С утра до вечера я обычно одна, зато по выходным мы изредка собираемся все вместе, смотрим старые фильмы и едим попкорн. Я учусь в средней школе, особых хобби у меня нет, друзей тоже немного – всего два-три человека. Делаю уроки, помогаю по дому и маме в магазине. В общем-то, меня всё полностью устраивает. Это моё тихое, тёплое счастье.

– Всё, я пошла, – сказала Сора, допив свой апельсиновый сок и направляясь в прихожую. Перед выходом она мельком взглянула в зеркало, поправила выбившуюся прядь каштановых волос и натянула на плечи пиджак школьной формы.

– После уроков сразу домой, не задерживайся. Хочу поговорить. И, кстати, позови моего будущего зятя на ужин, я по нему соскучился! – подколол дочь отец, выглянув из-за газеты с хитрым блеском в глазах.

Та лишь тяжко вздохнула, но уголки её губ предательски задрожали.

– Дорогой, не надо так, у них ещё ничего не серьёзно, – вступилась за дочь мать, но и она улыбалась.

Сора закатила глаза, делая вид, что ей это смертельно надоело, хотя на самом деле эти утренние перепалки на одну и ту же тему уже стали милой, уютной традицией, частью её утра.

– Удачи в учёбе, доченька! – искренне пожелала мать, помахав ей рукой с порога кухни.

Сора крикнула «До вечера!» и вышла за дверь, за которой тут же раздался шлепок полотенца и сдавленный смех отца. Эта звуковая картинка заставила её улыбнуться в одиночестве лестничной клетки.

Тем временем Сора шла по аллее. На улице было слегка прохладно и невероятно свежо. В воздухе витал чистый запах вчерашнего дождя и свежей, промытой земли. Крошечные лужицы на асфальте, словные осколки зеркал, отражали бегущие облака и клочки голубого неба. С веток плакучей ивы, растущей у поворота, медленно скатывались тяжёлые капли, падая ей на макушку с тихим «плюхом». Сора успела доехать до метро, запрыгнув в вагон прямо перед мягким шипением закрывающихся дверей. Она нашла свободное место у окна и села, уставившись на мелькающие в тоннеле огни. В полупустом вагоне она боковым зрением заметила Эрика, своего одноклассника. Никто из них не обратил внимания друг на друга вначале. Эрик был увлечённо погружён в чтение книги, и солнечный луч, пробивавшийся в окно на очередной станции, золотил его густые каштановые кудри.

Парень он был спокойный и заботливый, с тёмными, зелено-карими глазами, которые меняли оттенок в зависимости от света. Сложением он явно напоминал спортсмена – плечи были широкими, осанка прямой. Был он, как и все, в школьной форме, но даже на нём она сидела как-то по-особенному аккуратно. Сора мельком разглядела название на обложке – «Признак…». Продолжение Эрик прикрывал рукой, и разглядеть ей удалось лишь из-за лёгкой качки вагона, когда буквы на мгновение поплыли у неё перед глазами: «…потери».

– Остановка «Улица Легкая», – прозвучал из динамика безэмоциональный женский голос.

Сора собралась и направилась к выходу. В этот момент Эрик наконец оторвался от книги, его взгляд скользнул по пассажирам и остановился на ней. Он слегка дёрнул её за рукав, и по его щекам пробежал лёгкий румянец, контрастирующий со смуглой кожей.

– Сора, а почему ты меня не окликнула? Теперь я чувствую себя неловко. Надо было поздороваться. Я тебя не обидел? Что-то случилось? – забеспокоился парень, торопливо засовывая книгу в рюкзак.

– Всё хорошо, просто думала, что ты увлечён, – ответила брюнетка со слабой, но ободряющей улыбкой.

– Может, не выспалась? – не унимался Эрик, шагая рядом с ней по перрону.

– Правда всё в порядке, я, наоборот, очень хорошо выспалась, – с уверенностью заверила его голубоглазая девушка, вдыхая свежий воздух улицы.

– Ну, хорошо тогда… Сора, если ты не против, давай дойдём до школы вместе? – спросил он с искренней надеждой в голосе, поправляя ремень рюкзака.

Сора собиралась по пути зайти за Наото, чтобы он потом не ныл, что его забыли. Она мысленно взвесила варианты, представила обиженное лицо Нао и внутренне сдалась. Что поделаешь.

– Конечно, давай, – просто кивнула она.

На лице Эрика тут же расцвела такая яркая, открытая улыбка, что казалось, солнце вышло из-за туч именно для этого. Румянец исчез, сменившись выражением полного счастья.

– Слушай, что это за книгу ты читал? – спросила Сора из любопытства, когда они свернули на тихую улицу, обсаженную молодыми клёнами.

– «Признак потери». Интересная, друг посоветовал, – немного смутившись, ответил Эрик, будто его застали за чем-то очень личным. – Фантастика, с элементами детектива.

– И о чём она? – не унималась девушка, наблюдая, как он размышляет, с чего начать.

– Если хочешь, по пути я тебе немного перескажу, – улыбнулся он, и глаза его загорелись. – Там речь идёт о потере не вещей, а воспоминаний, чувств… и о поиске себя в этом опустевшем мире. Главный герой просыпается и понимает, что не помнит, что для него по-настоящему важно… – начал рассказывать Эрик, и его голос, тихий и задумчивый, прекрасно гармонировал с шепотом листвы над их головами.

– Звучит захватывающе и… немного грустно, – заметила Сора, поправляя растрёпанные внезапным порывом ветра волосы. – А ты сам ощущал когда-нибудь что-то похожее?

– Возможно, – тихо ответил Эрик, его взгляд стал отрешенным. – Иногда, особенно в такие тихие утра, кажется, будто что-то очень важное упускаю, но не могу понять, что именно. Как будто тень от забытого сна.

– Это нормально, – мягко сказала Сора, желая его подбодрить. – Кажется, у всех бывают такие моменты. Может, это просто тоска по чему-то, чего ещё даже не было? – Она сама удивилась своей мысли.

Эрик посмотрел на неё с новым интересом. – Возможно… Ты очень мудрая, Сора. А какой твой любимый персонаж? – спросила она, чтобы сменить тему.

– Наверное, Лия. Она не главная героиня, но она умная и сильная, – сказал Эрик, и в его голосе появились тёплые нотки. – Она помогает герою не сдаваться, даже когда всё кажется бессмысленным. Она верит, что даже в потерях можно найти новый смысл.

– Мне всегда нравились такие героини, которые не ждут спасения, а сами становятся опорой, – заметила Сора, и её взгляд на мгновение встретился с его. В его зелено-карих глазах было что-то тёплое и глубокое.

– Ты мне потом обязательно расскажешь, чем всё закончилось? – попросила она, чувствуя, как сама заинтересовалась сюжетом.

– Обещаю, – Эрик снова смутился и на мгновение замолчал, когда их взгляды снова встретились. Он быстро отвёл глаза. – Но без спойлеров. Ты должна сама всё прочувствовать.

– Конечно, без спойлеров! – рассмеялась Сора, и её смех прозвенел в утреннем воздухе, как маленький колокольчик. Они продолжили путь, погружённые в лёгкий, но увлекательный разговор о книгах, мечтах и абсурдности школьных домашних заданий. Сора с удивлением обнаружила, что им никогда не бывает скучно вдвоём.

На школьном дворе, у входа, они заметили Катарину, которая как раз переобувалась, балансируя на одной ноге. Сора хотела спросить её о завтрашней совместной поездке в книжный, но в этот момент по коридорам прозвенел долгий, зовущий звонок, возвещающий о начале занятий.

– Успеем! – внезапно схватил Эрик Сору за руку, и его ладонь была сухой и тёплой. Они вдвоём, смеясь и спотыкаясь, помчались на второй этаж в свой класс, обгоняя таких же опаздывающих одноклассников.

Учителя ещё не было – повезло. Эрик, запыхавшись, плюхнулся за свою парту в другом конце класса. Сора скользнула на своё место. За соседней партой сидел Нао, её друг ещё со времён детского сада, и, кажется, дремал, положив голову на сложенные руки. Она посмотрела на него, а он, будто почувствовав её взгляд, приоткрыл один глаз и в ответ растянул губы в медленной, ленивой улыбке. Затем беззвучно, одними губами, произнёс: «Дурочка. Проспала?» Она показала ему язык.

В класс вошёл учитель математики, господин Танака, с кипой учебников. Все встали, поздоровались и уселись по местам. Преподаватель начал объяснять новую тему, рисуя мелом на доске загадочные символы. Кто-то в задних рядах уже спал, кто-то украдкой доедал сэндвич, кто-то честно пытался вникнуть. А Сора в это время на полях тетради выводила замысловатые цветочные узоры, изредка поглядывая в окно, где ветер играл с верхушками деревьев.

Наконец прозвенел долгожданный звонок на большую перемену. Сора с облегчением опустила голову на прохладную поверхность парты, закрыв лицо руками. Мир сузился до темноты и звуков класса: смех, скрип стульев, торопливые шаги в коридоре. Вдруг она услышала тихий, но отчётливый стук по столешнице. Подняв голову, она увидела на парте перед собой спелую, ярко-оранжевую мандаринку, от которой исходил лёгкий цитрусовый аромах. Взгляд её метнулся к Нао, который как раз вальяжно общался с одноклассниками, размахивая руками, изображая что-то. Он поймал её взгляд и широко, по-мальчишески улыбнулся, так что стали видны его ровные зубы и появились ямочки на щеках. Он подмигнул. Сора, не в силах сдержать улыбку, качнула головой, взяла мандаринку (она была тёплой, он явно держал её в руке) и, кивнув ему в знак благодарности, направилась в столовую.

Спускаясь по лестнице, залитой солнцем, она услышала знакомые голоса, доносившиеся из-за поворота, и противный, язвительный смех.

– А вы знали, что у Нао в семье нет мамы? С каждым годом на родительских собраниях появляется новая «тетя». Может, его отцу просто скучно менять их, как перчатки… – сказал один из голосов, высокий и насмешливый.

– А я слышала, что он вообще приёмный. Может, это и правда. Непонятно, откуда такой взялся. Но меня раздражает, как он всем улыбается, будто всё хорошо, хотя это же просто фасад, – ответил второй голос, хихикая.

Сора замерла на ступеньке, пальцы невольно сжали мандаринку так, что брызнул едкий сок. Она старалась не придавать этому значения, сделала глубокий вдох и прошла мимо, подняв голову и глядя прямо перед собой. Но неприятные слова, как занозы, засели у неё в голове. Она знала, что слухи – это всего лишь слухи, плод глупости и скуки, но сегодня они резали слух с особой, острой силой. «Может, они сами им нравятся, вот и обсуждают, потому что иначе не могут привлечь внимание?» – мелькнула у неё злая мысль.

Она остановилась у высокого окна на площадке между этажами, глядя на школьный двор. Ветер гонял по земле маленькие вихри из пыли и опавших лепестков. Внутри у неё всё сжалось в холодный, тугой комок. Может, зря она всегда игнорирует эти разговоры? Стоит ли как-то защитить Нао, хотя он, кажется, в защите и не нуждается? Или спросить у него, знает ли он о них? Но страх задеть его, ранить или, что ещё страшнее, услышать какое-то подтверждение, оказался сильнее.

Внезапно её перебили: за спиной раздались тихие, но уверенные шаги. Сора обернулась и увидела Нао. Он стоял, держа в руках стопку учебников, и смотрел на неё не с обычной весёлой ухмылкой, а с лёгкой, понимающей улыбкой, как будто читал её мысли.

– Всё в порядке? – спросил он просто, и в его голосе не было ни капли наигранности.

– Да, всё отлично, – ответила она слишком быстро, но тревога всё ещё сидела где-то глубоко внутри, и её голос прозвучал немного неестественно.

Нао прищурился, изучая её лицо. – Остался последний урок истории, но, кажется, его сократят. На небе тучки собираются, нехорошие, – произнёс он, перекладывая книги под мышку и шутливым тоном нахмурив брови, изображая строгого синоптика. – Учительница вроде как намекала: «Будет вечер, и мы не вернёмся домой, если не закончим всё быстро». Хотя, может, она просто стихи цитировала, я не вникал.

На лице Соры не могла не появиться улыбка, а затем раздался её звонкий, искренний смех, который разбил тот холодный комок внутри. Атмосфера между ними сразу потеплела, наполнилась привычным, лёгким пониманием.

– Ну, насчёт погоды и сокращения я не шутил, так что будь готова к раннему побегу. А значит, сегодня я тебя провожу, – он мило улыбнулся, уже своей обычной, открытой улыбкой, взял её за свободную руку (та, что сжимала мандаринку, была спрятана за спиной) и мягко, но уверенно повёл в сторону кабинета.

Сора, всё ещё посмеиваясь, позволила ему вести себя по светлому, залитому солнцем коридору. Его рука была тёплой и надёжной, и это ощущение, простой тактильный контакт, окончательно развеяло её тревогу. Они подошли к двери класса, но прежде чем зайти, Нао остановился и повернулся к ней, его выражение снова стало чуть более серьёзным.

– Эй, Сора, – его голос понизился, чтобы не привлекать внимания. – Ты точно в порядке? Ты выглядела немного… оторванной от мира, когда я подошёл. Или мир от тебя. Как будто увидела что-то неприятное.

Она замерла на мгновение, не ожидая такого прямого, но бережного вопроса. Её взгляд скользнул в сторону, на сквозняком колышущийся плакат на стене, но затем она встретилась с его глазами – тёмными, спокойными и внимательными.

– Просто… мысли разные, – ответила она, стараясь звучать легко, и на этот раз это почти получилось. – Ты же знаешь, я часто летаю в облаках, а сегодня они особенно быстро плывут.

Выражение его лица смягчилось, но в глубине глаз оставалась тень беспокойства. – Знаю. Облака у тебя в голове – мои любимые, – он позволил себе маленькую шутку, чтобы снять напряжение. – Но мне всё равно кажется, что на одно из этих облаков села грустная тучка. Ты точно ничего не хочешь рассказать?

Сора почувствовала, как её сердце слегка ёкнуло – от благодарности, от чего-то ещё более тёплого. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, может, даже начать этот трудный разговор, но в этот момент дверь класса распахнулась, и их прервал голос учительницы истории:

– Сора, вы уже здесь? И отлично, но вы опоздали на построение! Входите, пожалуйста, и займите свои места. Звонок прозвенел пять минут назад. Нао, а ты что тут стоишь? Ты же должен был отнести эти словари в библиотеку, которые я тебе дала, – строгим, но не злым голосом произнесла учительница, выглядывая из кабинета.

Нао вздохнул, но улыбка не покинула его лица. Он незаметно сжал её руку на прощание.

– Ну, проходи, раз тебя ждут, а мне бежать, пока меня окончательно не записали в прогульщики, – он слегка подтолкнул её вперёд в дверной проём, и она вошла в класс, чувствуя на спине его взгляд.

Урок и правда оказался короче. Гроза, предсказанная Нао, собиралась на горизонте, и учительница, заботясь о студентах, объявила, что из-за ухудшающейся погоды занятия заканчиваются на двадцать минут раньше. Когда прозвенел долгожданный звонок, Сора начала неспешно собирать вещи в рюкзак, наслаждаясь всеобщей радостной суетой, но Нао, как будто материализовавшись из воздуха, уже стоял рядом с её партой, держа в руках свой и её зонт (как он успел?).

– Ну что, мисс Облако, провожаю? – спросил он, снова улыбаясь своей солнечной улыбкой, которая, казалось, могла разогнать любые тучи.

– Ты же обещал, – ответила она, поднимаясь и чувствуя, как предвкушение спокойной, тёплой дороги домой наполняет её целиком. – И не смей называть меня «мисс».

глава 2. Оказаться в небытие

Они вышли из школы, и на них тут же обрушился шквал холодного, пронизывающего ветра, который тут же сменился стеной проливного дождя. Небо, ещё час назад светлое, теперь было затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами, нависавшими так низко, будто готовы были обрушиться на крыши. Вода безжалостно хлестала по асфальту и тротуарам, превращая улицы в бурлящие мутные потоки, сметая с собой прошлогодние листья и лепестки. После уроков Сора, пригнув голову, пробивалась сквозь густую толпу учеников, сгрудившихся под козырьком у школьных ворот. Рядом, широко расчищая путь, шагал Нао, стараясь сохранять на лице беззаботную улыбку, хотя по его напряжённым бровям и поджатым губам было ясно, что он с трудом сдерживает поток нецензурных выражений, адресованных внезапно разбушевавшейся стихии.