Последняя воля

– Нет, серьёзно! Это от мистера Лари с рынка. Он просит тебя встретиться сегодня же в портовом районе, на его складе.

Аки прищурился, разбирая знакомый корявый почерк на клочке упаковочной бумаги.

– Сегодня!? Но мы же с… – он бросил взгляд в сторону комнаты, где была Сора, – мы планировали кое-куда уехать сегодня утром…

– Знаю, знаю. Но он сказал, что это архи-срочно – ждёт какой-то важный рецепт для новой партии, и без твоего фирменного ингредиента не обойтись. Сказал, ты всё поймёшь, – уверенно парировал Сю, явно гордый своей миссией курьера.

Аки глубоко, со свистом вздохнул и взглянул на старые настенные часы, с сожалением осознавая, что планы вновь, как это часто бывало, рушатся из-за его обязательств.

– Ладно, значит, так тому и быть, сегодня. Спасибо, Сю, что предупредил.

– Не за что! – мальчик широко улыбнулся, показывая щербинку между зубами. – Я всегда рад помочь! – И, развернувшись, он скрылся в тумане так же стремительно, как и появился.

Сора, стоявшая в дверном проёме, услышала, как закрылась входная дверь, а через мгновение увидела на столе в главной комнате записку, прижатую чашкой: «Мне очень нужно отлучиться по срочному делу на пару часов. Надеюсь, вернусь к обеду. Нашу поездку, выходит, откладываем на завтра. Прости за неудобство. Дом в твоём распоряжении. Аки».

Сора задумалась, сидя за тем же столом. Как можно отблагодарить этого странного, но невероятно доброго парня, приютившего её в трудную ночь? Денег у неё почти не было, да и это казалось неправильным. Лучшим способом ей показалась небольшая, душевная неожиданность, которая показала бы, как она искренне ценит его доброту и заботу. В голове возникла простая, но светлая идея – испечь что-нибудь вкусное. Самостоятельно, без помощи матери, она этого никогда не делала, но сейчас горела желанием попробовать. Решила приготовить фирменное песочное печенье в форме полумесяцев, которое мама готовила ей в детстве к каждому её маленькому успеху, но перестала, когда у Соры обнаружили аллергию на корицу – основной его компонент. Собравшись с духом, она нашла на аккуратных кухонных полках нужные ингредиенты: муку, сахар, холодное масло, щепотку соли. Корицу, конечно, не тронула, заменив её на ванильный экстракт, который с трудом, но отыскала в дальнем шкафчике. Тесто, которое она замесила по смутным воспоминаниям, вышло немного липким и капризным, но Сора не сдавалась, добавляя по чуть-чуть муки. Аккуратно, с сосредоточенным видом, она сформировала из теста шарики, а затем придала им ту самую знакомую форму. Когда печенье, отдаваясь на её волю, начало золотиться и распространять по дому тот самый, знакомый с детства, согревающий душу аромат, у Соры на глаза навернулись слёзы – но на этот раз от счастья и ностальгии. Готовое, румяное печенье она разложила в простую глиняную миску, добавив сверху небольшую записку, которую написала на обороте его же записки: «Спасибо за твою доброту и тёплый приют. Попробуй, это моё детство. Сора».

День медленно сменился вечером, вечер густел в ночь, но Акихиро так и не возвращался. Туман за окном сменился тёмным, звёздным небом. Устав от томительного ожидания и волнения, Сора уснула прямо на диване в главной комнате, прижимая к себе, как ребёнок плюшевого мишку, ту самую миску с печеньем. Нежный, ванильный аромат ещё витал в комнате, смешиваясь с запахом дерева и старой бумаги, наполняя пространство тихим, печальным уютом. Вернувшись домой глубокой ночью, Акихиро, усталый и немного помятый, первым делом почувствовал этот тёплый, домашний запах свежей выпечки, так неожиданный в его обычно аскетичном жилище. Увидев спящую Сору, её беззащитное, мирное лицо в свете ночника и миску с аккуратным печеньем рядом с её запиской, он замер, а потом тихо, по-настоящему тронутый, улыбнулся. Он осторожно, чтобы не разбудить её, взял одно печенье, попробовал и на мгновение закрыл глаза, будто вкус перенёс его куда-то далеко. Накрыв Сору лёгким, шерстяным пледом, который обычно лежал в сундуке, он оставил на столике рядом с миской свой ответ, написанный на клочке пергамента для выпечки: «Спасибо за твою заботу и за это чудесное воспоминание. Спи спокойно. Аки».

Утром, проснувшись от лучей солнца, пробивавшихся сквозь теперь уже ясное окно, и обнаружив плед и его ответную записку, Сора прижала её к груди и почувствовала, как на душе стало светло и спокойно. Её благодарность, её попытка сделать что-то хорошее, была не только замечена, но и бережно принята.

глава 4. Болезненная тема

Прозвучал едва уловимый скрип входной двери, сливающийся с шелестом ночного ветра за окном. Сора проснулась, но не открыла глаза, притворяясь спящей. Запах ночной прохлады, влажной земли и чего-то ещё – далёкого дыма костра? – вплыл в комнату вместе со струйкой свежего воздуха. Приглушенные, усталые шаги направились к ней, и она сквозь тонкую пелену сна почувствовала, как что-то теплое, мягкое и пахнущее лесом и дождём укрывает её плечи. Шары удалились в сторону спальни, и тишину разрезал тихий, но чёткий щелчок закрывающейся двери.

Лишь тогда, убедившись, что она одна, Сора открыла глаза и приподнялась на локте. Она была укрыта его тёмно-серой вязаной кофтой – той самой, с начесом, в которую он был одет днём. От неё всё ещё исходило остаточное тепло и тот самый, теперь уже знакомый, сдержанный запах – смесь кедровой древесины, полевых трав и чего-то неуловимого, что было просто «Аки». Она бережно сложила вещь, стараясь не стряхнуть с неё это ощущение, и бесшумно направилась к невысокому шкафу в углу комнаты, чтобы вернуть её на место. Уже собираясь закрыть дверцу, её пальцы скользнули по груде аккуратно сложенной одежды и наткнулись на что-то твёрдое, объёмное и угловатое, спрятанное в глубине. Мысль о том, что лезть в чужое – не её дело, мелькнула и угасла, почти мгновенно побеждённая жгучим, неудержимым любопытством к этому странному юноше, который жил в храме и помогал незнакомцам.

Она, затаив дыхание, достала огромную, тяжёлую книгу в потёртом кожаном переплёте с потускневшим тиснением, больше похожую на старинные фолианты из бабушкиной коллекции. Но, открыв её на произвольной странице, Сора обнаружила не пожелтевшие листы с готическим шрифтом, а простые, чуть шершавые страницы альбома, заполненные фотографиями. На первой же, на которую упал её взгляд, был запечатлен незнакомый семейный ужин: люди в простой, но нарядной одежде сидели за огромным деревянным столом, уставленным тарелками, все смеялись, глядя в объектив. И в этот момент у неё резко закружилась голова, а в висках застучало. «Где-то я уже видела это… Этот стол… этот смех…» – пронеслось в голове смутное, как вспышка, ощущение дежавю, тут же растворившееся, не оставив ничего, кроме тревоги.

Продолжая листать тяжёлые страницы с тихим шелестом, Сора наткнулась на снимок двоих детей, снятых крупным планом. Младший, без сомнения Акихиро лет семи, с довольным, сияющим видом уплетал кусок пирожного, весь измазанный сливочным кремом до ушей. Он почти не изменился в чертах – те же острые скулы, прямой нос, – вот только на фото его улыбка была открытой, беззаботной и ясной, подобной солнечному лучу, пробивающемуся сквозь тучи, тогда как в жизни его лицо почти всегда было отмечено печатью серьёзности, легкой отстранённости и сосредоточенности. Рядом с ним, обняв за плечи, сидел мальчик постарше, подросток, с такими же светлыми волосами, но более спокойными, тёмными глазами. Он с едва заметной, но невероятно нежной, почти отеческой улыбкой пытался салфеткой вытереть щёки измазанного малыша. Сора перевернула фотографию. На обороте, выведенным чётким, но небрежным почерком, была лишь одна лаконичная, страшная в своей простоте строчка: «Дата смерти 4 апреля хххх года». Больше ничего – ни имени, ни причины.

В этот момент из соседней спальни донелся приглушённый звук – шорох простыни или вздох. Сора, будто обожжённая, впопыхах захлопнула альбом, едва не прищемив пальцы, и сунула его обратно в ту же глубину, стараясь прикрыть той же грудой одежды. Когда она, с бьющимся как птица сердцем, закрыла дверцу шкафа и обернулась, прямо перед ней, молча, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку двери в спальню, стоял Акихиро. Он был бледнее обычного, и в его зелёных глазах, обычно насмешливых или спокойных, читалась не просто настороженность, а что-то глубокое, тёмное и усталое.

– Выспалась, как я вижу? Уже светает. Давай собирайся, по пути надо будет зайти к моей тётушке, она живёт недалеко от той станции, куда мы направляемся, – сказал он, его голос был ровным, почти бесцветным, но в нём не было и тени утренней приветливости.

Сора, не в силах выдержать его пронзительный взгляд, лишь тревожно кивнула, опустив глаза, и, пробормотав что-то невнятное о том, что пойдёт умыться, скрылась в спальне. Акихиро подождал, пока не услышал тихого щелчка закрывающейся двери, затем медленно, почти неохотно подошёл к шкафу. Он осторожно открыл его, его взгляд скользнул по полкам. Ничего особенного он не заметил – лишь свою кофту, бережно, с трогательной аккуратностью сложенную на самом видном месте. Он на мгновение замер, потом потянулся, взял её, прижал к лицу, глубоко вдохнул её запах, смешанный теперь с тонким ароматом её шампуня, и с силой сжал в кулаках, прежде чем надеть.

Мысль о том, что скоро Сора вернётся домой, и всё вернётся на свои привычные, предсказуемые круги, казалось, висела в воздухе между ними невысказанной, но ощутимой. Выйдя из храма на рассвете, их охватило ощущение, что палящее, уже высоко поднявшееся солнце сейчас прожигает кожу насквозь, не оставляя шансов ночной прохладе. Смерившись с неизбежной жарой, они молча двинулись в путь по пыльной дороге. Акихиро, идя чуть сзади, вдруг снял с головы свою широкую холщовую панаму и, не говоря ни слова, надел её на Сору, надвинув на лоб, чтобы та не получила солнечный удар. Его пальцы на мгновение коснулись её волн. Решив сократить путь и найти хоть какое-то спасение от зноя, они свернули в старый смешанный лес, начинавшийся сразу за холмом.

Под сенью густой листвы царил зеленоватый полумрак, и лишь отдельные лучи, пробиваясь сквозь переплетение ветвей, рисовали на земле и стволах деревьев причудливые, танцующие золотые узоры. Дорога шла вверх по извилистой, едва заметной тропе, поросшей мхом. Сора уже изрядно утомилась, в горле пересохло, ноги горели, а Акихиро, казалось, был совершенно невосприимчив и к усталости, и к жаре, двигаясь с лёгкостью и уверенностью местного жителя. На их пути, в небольшой лесной чаще, встретился древний, заросший мхом и папоротником, а на взгляд Соры – давно и прочно заброшенный храмик бога леса, Досодзина. Молча, с сосредоточенным видом, Акихиро достал из своей холщовой сумки две аккуратно высушенные герани и простой зелёный браслет, переплетённый с потускневшей жёлтой ленточкой, и, опустившись на одно колено, бережно положил их перед покосившимся каменным изваянием. Они уже собирались идти дальше, когда Сора, засмотревшись на иероглифы, почти стёртые временем на камнях, услышала его голос:

– Что застыла, как изваяние? Неужели никогда не видела лесных храмов? Давай поспешим, а то такими темпами мы до ночи не успеем, – произнёс блондин с лёгким, но явным раздражением, как будто это место вызывало в нём нетерпение.

Путь был долгим и утомительным, но вот, наконец, лес начал редеть, и они вышли на узкую, ухоженную тропинку, пролегавшую мимо частных владений с садами невероятной, почти театральной красоты. Здесь цвели гортензии, розы, ирисы, создавая буйство красок и ароматов. Акихиро странно, почти испытующе посмотрел на Сору, которая не могла сдержать тихий вздох восхищения, глядя на эту идиллию. Листья клёнов шелестели на лёгком ветру, и этот шорох был похож на тихий, успокаивающий голос самой природы. Окрестные горы на горизонте тонули в сизой дымке, скрывающей их вершины. Наконец они подошли к невысокому, но просторному традиционному дому с черепичной крышей, утопающему в зелени, – дому тетушки.

Войдя внутрь через раздвижную дверь, они оказались в просторном зале, где стены от пола до потолка были сплошь увешаны огромными картинами в массивных рамах. Полотна, написанные маслом в тёплых, земляных и золотых тонах – пейзажи, абстракции, напоминавшие то лесную чащу, то восход над горной грядой, – удивительно гармонировали с алыми, «цветом персимона», стенами. В доме было по-домашнему уютно, тепло и густо пахло свежей выпечкой, корицей и сандаловым деревом. С кухни доносилось тихое, мелодичное напевание старинной песни, которое смолкло, как только Акихиро, слегка кашлянув, открыл внутреннюю дверь.

Из кухни, вытирая руки на льняном полотенце, вышла дама лет пятидесяти со светлой, почти фарфоровой кожей, облачённая в простое, но изысканное тёмно-синее кимоно. Её волосы, иссиня-чёрные, как ночное небо без луны, были собраны в гладкий пучок у затылка, и несколько тонких прядей намеренно выпущенных, элегантно лежали на щеках. Но больше всего Сору поразили её глаза – цвета лесного болота, глубокие, спокойные и невероятно проницательные, в которых, казалось, отражалась вся мудрость и вся тихая печаль мира.

– Я как раз почувствовала, что вы должны быть уже близко. Как раз настаивается чай и готов яблочный пирог с корицей. Давайте, проходите, присаживайтесь за стол, – сказала она нежным, низким и мелодичным, как звук кото, голосом, и её взгляд мягко скользнул с Акихиро на Сору, задерживаясь на последней чуть дольше, с лёгким интересом.

– Тетушка Мэй, я пришёл по делу, связанному с… с письмом и с родителями, – сразу, без предисловий, перешёл к сути парень, его плечи были напряжены.

– Всё славно, Аки, но даже самые важные разговоры лучше вести на сытый желудок и после глотка хорошего чая, – мягко, но настойчиво парировала она, жестом приглашая их следовать за собой в столовую.

Они уселись за низкий лакированный стол, накрытый кремовой скатертью с вышивкой. На ней уже стояли керамические чашки в тон и дымившийся глиняный чайник. Тётя Мэй ловко, почти ритуально, разрезала пирог, и воздух окончательно наполнился сногсшибательным, согревающим душу ароматом печёных яблок, корицы и песочного теста.

– Я так рада, что вы заглянули. Становится скучновато в этом большом доме одной, – сказала она, наполняя чашки янтарным чаем, и её улыбка была тёплой, но в глазах Сора уловила ту же тень, что и у Акихиро.

Акихиро, в глубине души, понимал, что мысли о родителях, о брате – это его привычный и тяжкий груз, который он нёс всегда. Но сейчас, в этом уютном, безопасном пространстве, заваренном запахами детства, он сделал слабую попытку отвлечься.

– Как твоя работа, тётя? Новая серия продвигается? – спросил он, надеясь, что обыденный разговор об искусстве, её страсти, уймёт на время подступающую тревогу.

– Ах, с работой всё спокойно, неторопливо, – улыбнулась она, и её болотные глаза заблестели на мгновение. – В последнее время я увлеклась новой серией – «Отголоски памяти». Пишу то, что помню из снов, странные сочетания цветов…

Акихиро кивал, механически отламывая кусочек пирога, но его мысли были далеко. Тягостные образы из альбома, звук той даты на обороте фотографии, не отпускали его. Тётя, словно прочитав его напряжение по скованности спины и отсутствующему взгляду, нежно положила свою узкую, умелую руку ему на предплечье.

– Если тебе что-то мешает, тяготит, ты всегда можешь поделиться со мной. Помни, я здесь. Я – твоя опора, Аки.

Сора же чувствовала себя чужой, лишней в этом глубоко личном, семейном разговоре, который витал в воздухе, даже когда говорили о пироге.

– Пирог невероятно вкусный, – вежливо сказала она, отодвигая свою тарелку. – А можно, пожалуйста, полюбоваться вашими картинами поближе? Они захватывают дух.

– О, да, конечно, милая! – тётя Мэй с нежной, одобрительной улыбкой тут же поднялась. – Пойдём, я покажу тебе кое-что помимо того, что на стенах. – Она провела Сору обратно в зал и вручила ей большую папку с эскизами и набросками, акварелями на тонкой бумаге. – Здесь живут самые первые мысли.

Сора с благодарностью углубилась в изучение рисунков, восхищаясь тонкими, уверенными линиями и смелыми, эмоциональными цветовыми пятнами. Искусство, эта другая реальность, на время помогло ей забыть о тяжёлом, давящем напряжении, витавшем между племянником и тётей. Тем временем Акихиро, допивая уже остывший чай и глядя в стол, наконец собрался с духом, сжав кулаки под столом.

Тётя Мэй сняла фартук, повесила его на спинку стула и села напротив него, сложив руки на столе.

– Слушай, Акихиро, если эта тема причиняет тебе такую боль… мы можем отложить разговор. Никто не торопит, – с искренним беспокойством произнесла она.

– Ко мне вчера утром, ещё до того как я ушёл, пришло письмо. Обычный конверт, без обратного адреса. В нём были деньги. Небольшая, но значимая для меня сумма, – он начал тихо, не поднимая глаз. – Зачем ты пытаешься скрыть, что у тебя самой сейчас не самые лёгкие времена? Я вижу, краски ты покупаешь уже подешевле, на рынке Лари говорил, что ты отложила большой заказ на рамы… Я понимаю. Ты хочешь мне помочь, чтобы я ни в чём не нуждался, чтобы я мог… чтобы я мог просто жить. Но брат, перед тем как уйти в тот свой последний поход, рассказывал мне о них… о родителях. О том, что отец, археолог, отчаянно хотел найти ту артефакт, чтобы получить награду и помочь маме с её болезнью, оплатить лечение за границей. Но не справился в той экспедиции. Вся группа погибла из-за внезапного оползня в горах. Брат, как мог, потом заменял мне обоих… он помогал матери до конца, но… как видишь, тётя Мэй, её с нами нет. И всю опеку, все заботы взял на себя он. О нём… о том, что случилось потом, я не буду начинать эту тему сейчас. Не могу.

Тётя, внимательно выслушав, не перебивая, горько вздохнула, и её глаза наполнились такой бездонной печалью, что стало страшно. Она знала каждую из этих ран, знала, как сложно ему, замкнувшемуся в себе мальчику, теперь юноше, переживать эти утраты.

– Ты прав почти во всём, – призналась она тихо. – Я не хотела, чтобы эта тема, эти финансовые мелочи, ранили тебя ещё больше. Но ты должен понять: я просто хочу быть твоей поддержкой. Твоей семьёй. Ведь перед самой смертью твоей матушки, моей сестры, я дала ей обещание – присмотреть за вами, за тобой и Киёси. Я… я не знала, что ты в курсе всех этих деталей. Киёси хранил это в себе. Главное, Аки, – она наклонилась к нему, – это память о брате. И то, что он хотел бы, чтобы ты был счастлив. Не закопал себя здесь, в этом храме, с грузом чужих долгов и памятью о чужих смертях.

Акихиро кивнул, но его лицо оставалось каменным, напряжённым маской, скрывающей бурю.

– Я ценю твою заботу, тётя. Но я уже не ребёнок. Мне восемнадцать. Я не могу просто забыть, отмахнуться. Я не могу просто принять деньги, не зная, что ты отказываешь себе в чём-то. И я не могу забыть о том, что брат меня… оставил. Даже если это связано с горем, с его собственными демонами. Это часть моей жизни. Часть нас обоих. Часть этой истории. – Он замолчал, глядя в окно на темнеющий сад. – Хотелось бы, конечно, чтобы он просто вернулся тогда целым и невредимым, со своей глупой улыбкой… но даже если он не вернулся, – голос его сорвался, – пусть будет счастлив, где бы он теперь ни был. Вот и всё, что я могу пожелать.

Тётя Мэй смотрела на него с безграничной грустью и любовью, а потом встала, обошла стол и крепко, по-матерински обняла его, прижав его голову к своему плечу. Он сначала напрягся, потом обмяк, и его плечи слегка задрожали.

– Хорошо, хорошо… Я поняла. Я не буду больше ничего скрывать от тебя. Ни денег, ни новостей, если какие-то будут. Ты не один, Акихиро. Мы семья. И мы пройдём через всё это вместе. Ты слышишь меня?

– Да, – тихо выдохнул он, не вырываясь из объятий. – Вот мы и поговорили.

Часы на каминной полке мелодично пробили полночь, нарушая затянувшуюся паузу.

– Боже, уже так поздно, Акихиро. Дорога в городе ночью небезопасна. Может, останетесь до утра? Выдвинетесь на рассвете, со свежей головой, – предложила тётя Мэй, вытирая незаметно уголок глаза.

– Не думаю, что… Сора, наверное, уже ждёт, ей нужно домой… – он осторожно высвободился из объятий, встал и вышел из кухни в зал, и замер на пороге.

Сора спала. Она разметалась прямо на мягком татами среди разбросанных вокруг неё эскизов и альбомов с репродукциями, которые укрывали её, словно пёстрый, невесомый плед. Её лицо в свете торшера было безмятежным, спокойным, губы слегка приоткрыты в беззвучном дыхании. Она выглядела совсем юной и беззащитной.

Акихиро нежно, почти неслышно вздохнул, и что-то в его строгом выражении лица смягчилось.

– Тетушка, кажется, ты права. Мы заночуем. Выдвинемся с первыми лучами, – сказал он шёпотом и, наклонившись, с удивительной для его резких манер бережностью поднял спящую девушку на руки.

Он отнёс её в свободную комнату для гостей – просторную, выдержанную в светлых, песочных и молочных тонах, – и уложил на широкую футон-кровать, накрыв лёгким шёлковым одеалом.

– Хорошо… – только и успела прошептать тётя Мэй, стоявшая в дверях и наблюдавшая за этой сценой с грустной, но глубоко счастливой улыбкой. – Спокойной ночи, Аки.

– Спокойной ночи, тётя, – так же тихо ответил он, гася свет и закрывая за собой дверь.

Глава 5. Шокирующая встреча

Наступило утро, и началось их путешествие, окутанное туманом неизвестности, который клубился не только за окном, но и в их сердцах. Перед тем как покинуть уютный дом, тётушка Мэй вышла на крыльцо и едва заметно помахала им рукой – жест был похож не на прощание, а на тихое благословение, на надежду, что дорога будет к ним добра и что они найдут то, что ищут. Свет утреннего солнца, пробивавшегося сквозь ветви сосен, золотил её седые пряди, и на миг она показалась Соре не просто родственницей, а хранительницей каких-то древних тайн.

Полчаса спустя они уже сидели в почти пустой электричке, вагон которой плавно покачивался на стыках рельсов. Сора прижалась лбом к прохладному, слегка вибрирующему стеклу, и ей казалось, будто она пересекла невидимую, но ощутимую границу и оказалась в чуждом, плывущем мире, где знакомые ориентиры растворились в дымке. Пейзажи за окном – рисовые поля, редкие домики, линии электропередач – расплывались в тревожных, неустойчивых тенях, а сердце сжималось от смутного, но навязчивого предчувствия, что обратной дороги может и не быть. Акихиро, заметив её смятение по тому, как она вцепилась в край сиденья, молча, без вопроса, взял её холодную руку в свою. Его прикосновение было удивительно тёплым и твёрдым, словно живой якорь, не дающий ей уплыть в бурный океан собственных страхов.