Кости холмов. Империя серебра

Размышления Чагатая оборвались, как только заговорил Джелме, явно предварительно взвесив каждое слово:

– Вам повезло, что каракитаи напали на мой передовой отряд. И тогда наши желания уничтожить этот жалкий народ совпали. Теперь я говорю от имени великого хана, чье войско спасло вашу страну от страшного врага. Где дань, обещанная твоими министрами?

Когда переводчик закончил, правитель слегка выпрямился на троне. И Чагатай подумал, что, может быть, этот дурак принял слова монгола за оскорбление? Или вспомнил о вражеском лагере на подступах к городу? По первому приказу Джелме его верные воины подожгли бы эти полированные балки, подпиравшие свод над головой корейского властелина. Для Чагатая оставалось загадкой, почему они не сделали этого до сих пор. Разве Чингис отправил их сюда не для того, чтобы оттачивать военное мастерство? Чагатай едва ли принимал во внимание искусство ведения переговоров, которому ему еще предстояло учиться. Джелме пытался объяснить необходимость умения вести дела с иностранными государствами, но юноша не видел в этом никакого смысла. Человек был либо друг, либо враг. И если он враг, то у него можно отнять все, чем он владеет. Придя к такому выводу, Чагатай улыбнулся. Хан не нуждался в друзьях. Ему нужны только слуги.

И снова он погрузился в мечты о том, как будет править своим народом. Племена ни за что не согласились бы признать его брата Джучи, даже если бы тот и был сыном хана. Чагатай самолично распустил слухи о том, что Джучи появился на свет в результате надругательства над его матерью много лет назад. Своей отстраненностью от мальчика Чингис позволил слухам пустить глубокие корни. Воспоминания вызвали улыбку на лице Чагатая, и рука непроизвольно скользнула на рукоять меча. Клинок, видевший рождение нации, отец передал не Джучи, а ему, Чагатаю. И в самой глубине сердца он знал, что никогда не принесет Джучи клятву верности.

Один из корейских советников припал к трону и тихим шепотом обратился к правителю. Шептались они достаточно долго, так что к тому времени, когда советник наконец занял прежнее место, разодетые в дорогие платья придворные заметно упрели и осоловели от духоты. Правитель заговорил снова, и его слова медленно переводили на китайский.

– Почетные союзники могут принять дары в знак новой дружбы, как и было условлено, – сказал правитель. – Сто тысяч листов промасленной бумаги – труд многих месяцев – уже готовы. – (При этих словах в толпе собравшейся корейской знати раздался многоголосый шепот, хотя Чагатай не мог даже представить, чем же так ценна бумага.) – Десять тысяч шелковых платьев и равноценное количество нефрита и серебра. Двести тысяч кынов[2] железа и столько же бронзы из рудников и железоделательных мастерских. Шестьдесят тигровых шкур из моих кладовых завернуты в шелк и готовы к отправке. Наконец, восемьсот возов дуба и бука – от правящей династии в знак победы, дарованной вами народу Корё. Примите наш дар и ступайте с миром и честью и помните, что вы всегда можете рассчитывать на нас как на преданных друзей и союзников.

Когда переводчик закончил, Джелме сухо кивнул:

– Я принимаю твою дань, государь.

Хотя шея Джелме слегка покраснела, Чагатаю показалось, что тот все же намерен проигнорировать попытку правителя сохранить лицо. Дань получали завоеватели, и Джелме еще долго молчал, обдумывая слова правителя. Когда он снова заговорил, его голос звучал твердо:

– Я только прошу добавить к этому шестьсот отроков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Я обучу их военному искусству моего народа, и они познают многие сражения и великий почет.

Чагатай силился не выказывать явно своего одобрения. Ему хотелось увидеть, как эти болтуны после всех разговоров о дарах и почетных союзниках проглотят такое требование. Заявление Джелме вскрыло подлинную расстановку сил в монарших покоях, и придворные заметно разволновались. Последовала гнетущая тишина, и советник снова склонился к трону. Чагатай с интересом следил за развитием событий, заметив, как побелели костяшки пальцев правителя, вцепившегося в подлокотники трона. Чагатай устал от их позерства. И даже нежнорукие женщины у ног корейского правителя утратили для него привлекательность. Ему хотелось лишь поскорее вырваться на свежий воздух, может быть, даже поплескаться в реке в лучах еще жаркого солнца.

Однако Джелме стоял недвижимо, а его суровый взгляд как будто заставил понервничать столпившихся вокруг трона придворных. Их колючие глаза то и дело косились на монголов, молчаливо ожидавших ответа. Население Сонгдо составляло менее шестидесяти тысяч жителей, и город располагал не более чем трехтысячным войском. Правитель, конечно, мог важничать сколько угодно, но Чагатай понимал истинное положение дел. Поэтому, когда ответ наконец-то был дан, он не удивил никого.

– Вы окажете нам честь, командир, если примете на службу такое число наших юношей, – произнес правитель Корё.

Выражение монаршего лица было печально, но Джелме ответил переводчику вполне доброжелательно, Чагатай, впрочем, уже не слушал. Его отец велел Джелме возвращаться домой спустя три года походов по восточным землям. Как было бы замечательно вновь увидеть родные холмы, и Чагатай едва сдерживал нетерпение. Джелме, кажется, думал, что эта бумага будет иметь какую-то важность, но Чагатай сомневался, что Чингис оценит ее. Хотя бы в этом отец был предсказуем. Хорошо, что Джелме потребовал шелк и дерево твердых пород. Подобные вещи стоило иметь.

Внезапно во дворе снова раздался удар колокола, возвестив об окончании аудиенции. Служанки помогли своему господину подняться и засеменили за его спиной. Как только обстановка слегка разрядилась, Чагатай вздохнул с облегчением и довольно почесал у себя под мышкой. Домой. Джучи с Субудаем тоже скоро вернутся. И Чагатаю не терпелось увидеть, как изменился его брат за три года. В свои семнадцать он, должно быть, совсем возмужал, а Субудай, несомненно, хорошо его обучил. Предвкушая грядущие опасности, Чагатай принялся разминать шею руками.

В южной части Цзиньской державы воины третьей армии Чингиса предавались разгульному пьянству. За их спиной жители Кайфына, затворившись за его высокими стенами и мощными воротами, оказались в отчаянном положении. Некоторые китайцы прибыли сюда следом за императором, когда тот оставил Яньцзин и бежал на юг три года назад. Они своими глазами видели в северном небе дым сожженной столицы. Какое-то время чудилось, что монголы оставили их в покое, но потом войско Хасара потянулось следом за ними, оставляя на земле обгорелые раны, точно пройдя каленым железом по живой плоти.

Беззаконие и хаос царили на улицах Кайфына. Даже в центре города стало небезопасно. Те, кто располагал вооруженной стражей, могли подняться на городские стены и посмотреть вниз на армию осаждавших. Но то, что они видели там, не давало ни утешения, ни надежды. Для китайцев сама расслабленная атмосфера в войске Хасара, осаждавшем город, была оскорблением.

В тот день брат великого хана устроил ради забавы соревнование по борьбе среди своих воинов. Бесчисленные табуны коней, лишь изредка тревожимые кнутами табунщиков, бесцельно паслись вблизи беспорядочно разбросанных монгольских юрт. Монголы не столько взяли Кайфын в осаду, сколько расположились лагерем у его стен. Китайцам, ненавидящим и боящимся этих кочевников, было больно смотреть, как развлекаются их враги, убивая время игрищами и борьбой, когда в Кайфыне уже начался голод. Хотя и китайцам не была чужда жестокость, даже они удивлялись безжалостности монголов, которые не проявляли ни малейшего сострадания к тяготам и лишениям горожан и только возмущались, что те так долго не сдают город. Уже три месяца монголы не снимали осады, проявляя какое-то нечеловеческое, безграничное терпение.

Императорская столица Яньцзин пала под натиском этих варваров-коневодов. Огромная армия цзиньцев не смогла остановить их. Памятуя об этом, в Кайфыне потеряли всякую надежду. Улицами правили свирепые шайки бандитов, и только сильные отваживались высунуть нос из дому. Пищу раздавали на главной площади, но иногда раздача не проводилась вовсе. И никто не знал, то ли еда закончилась, то ли ее похитили по пути.

А тем временем в лагере продолжался поединок борцов. И когда борец, известный под именем Баабгай, Медведь, поднял противника над своей головой, Хасар вскочил на ноги и возбужденно заорал на пару с Хо Са. Побежденный поначалу пытался сопротивляться, но Баабгай стоял недвижим, светясь лучезарной улыбкой, словно глупый ребенок. Ставки резко пошли на убыль, а потом вовсе прекратились. Побежденный был до того изможден, что ему хватало сил только на то, чтобы вяло тянуть Баабгая за квадратные кончики пальцев.

Приметив этого борца среди китайских рекрутов за его рост и силу, Хасар немедленно забрал его себе. И теперь Хасар с нетерпением ждал, когда сможет выставить Баабгая против одного из чемпионов у себя дома. Если он правильно рассчитал шансы, то мог бы за один поединок обобрать сразу нескольких человек, включая брата Тэмуге.

Баабгай невозмутимо ждал приказа Хасара. Мало кто мог столько времени удерживать на вытянутых руках взрослого воина. Порозовевшее лицо Баабгая блестело от пота.

Но Хасар смотрел сейчас куда-то сквозь гиганта-борца, обратив мысли к посланию Чингиса. Гонец, присланный его братом, так и стоял рядом, не сходя с того места, куда поставил его Хасар несколько часов назад. Мухи жадно сосали соль с кожи гонца, но юноша не смел шелохнуться.

Хорошее настроение Хасара вдруг улетучилось, и он раздраженно подал знак своему чемпиону.

– Ломай его! – выкрикнул он.

Резко вдохнув, толпа замерла, а Баабгай вдруг присел на одно колено и опустил своего противника на выставленное бедро другой ноги. Затем в тишине раздался хруст переломанного хребта, все вокруг закричали и принялись делить выигрыш, а Баабгай снова расплылся в беззубой улыбке. Хасар отвернулся, когда покалеченному наконец перерезали горло, милостиво не бросив его на поживу псам и крысам.

Почувствовав, что мысли делаются все мрачнее, Хасар дал сигнал, чтобы начинали следующую схватку и принесли новый бурдюк черного арака: может, хоть это отвлечет от тяжелых дум. Если б он узнал раньше, что Чингис будет созывать войска, то потратил бы отпущенное время с большей пользой, пройдя вглубь китайских земель. Вместе с Хо Са и сыном Чингиса Угэдэем он провел несколько замечательных лет, сжигая города, разоряя их население и неуклонно подступая все ближе к убежищу малолетнего императора. Это было счастливое время.

Не склонный к самоанализу, Хасар все же пришел к выводу, что командовать войсками ему по душе. Для таких людей, как Чингис, это было вполне естественно. Хасар и представить не мог, чтобы Чингис позволил кому-нибудь вести себя в отхожее место, не говоря уже о сражениях. К Хасару это чувство пришло не сразу, но теперь потребность властвовать росла в нем, как мох на болоте. С братьями – Чингисом, Хачиуном и Тэмуге – он не виделся уже долгих три года. Его воины всегда ждали от него приказа, куда идти и что делать. Поначалу Хасар считал это занятие утомительным, понимая, что вожак жив, только пока стоит во главе стаи. Но потом он открыл для себя еще одну истину: править людьми столь же приятно, сколь и опасно. Его ошибки были только его ошибками, но зато и его победы принадлежали только ему одному. Лето пришло на смену весне, затем настала осень, и Хасар изменился. Он не хотел возвращаться домой. Тут, под Кайфыном, он был отцом десяти тысяч сынов.

Хасар окинул взглядом окружавших его людей – тех, кого он увел так далеко от родных юрт. Его правая рука – Самука, – как всегда, был пьян и весело наблюдал за поединком. Угэдэй неистово орал, обливаясь хмельным потом. На фоне широкоплечих богатырей он казался даже меньше, чем был на самом деле. Хасар невольно задержал взгляд на мальчике, подумав, как тот воспримет известие о возвращении домой. В возрасте Угэдэя все казалось таким новым и интересным, и Хасар решил, что мальчишка обрадуется. Пока Хасар изучал лица своих людей, тоска скрутила его сильнее. Они получали тысячи женщин, а коней, серебра и оружия в таком количестве, что на подсчеты потребовалась бы целая жизнь. Хасар глубоко вздохнул. И все же великим ханом был Чингис. Поднять восстание против старшего брата было так же нереально, как вырастить крылья, чтобы перелететь через стены Кайфына.

Страсти вокруг поединка борцов накалились, толпа шумно ликовала, но Хо Са как будто заметил настроение полководца и предложил ему бурдюк с черным араком. Недовольный Хасар лишь натянуто улыбнулся. Хо Са и Самука слышали, что передал гонец великого хана, и оба знали, что день испорчен безвозвратно.

Когда-то тангутский командир лишь содрогнулся бы при мысли о пьяной пирушке в обществе вшивых кочевников. До появления монголов Хо Са вел простую, суровую жизнь и гордился своим положением в армии своего правителя. Хо Са поднимался с рассветом, после часа гимнастических упражнений шел купаться в холодной воде и начинал день с черного чая и хлеба с медом. Жизнь, которую вел Хо Са, казалась ему идеальной, и порой он тосковал по ней, хотя ее скучное однообразие страшило его.

Теперь, в самые темные ночные часы, когда обнажаются потаенные амбиции мужчины, Хо Са сознавал, что обрел положение, на которое никогда не мог бы надеяться в Си Ся. В войске монголов он стал третьим по званию, и люди, подобные Хасару, доверяли ему свою жизнь. Укусы блох и вшей были ничтожной платой. Следуя взгляду Хасара, Хо Са обратил пьяный взор в сторону Кайфына. Если император способен только на бегство за высокие стены, то это вовсе не император, насколько мог судить об этом Хо Са. Он снова приложился к бурдюку и, сделав глоток, скривился.

Временами тангуту действительно не хватало покоя и размеренности прошлой жизни, однако он знал, что они не потеряны навсегда. И эта мысль приносила ему утешение, когда он уставал или был ранен. К тому же теперь он был очень богат и не испытывал недостатка ни в золоте, ни в серебре. Когда бы Хо Са ни вернулся домой, у него будут жены, рабы и дорогое имущество.

Второй поединок окончился переломом руки, и оба бойца поклонились Хасару прежде, чем тот позволил им уйти залечивать раны. Состязание, возможно, будет стоить ему десятка раненых и нескольких убитых, но затея стоила этих жертв, чтобы укрепить воинственный дух его людей. В конце концов, они воины, а не жеманные девицы.

Хасар сердито смотрел на гонца. Именно Хасар взял те самые одиноко стоящие укрепления, которыми теперь монголы пользовались в качестве почтовых станций. Беспрерывная линия крепостиц тянулась до самого Яньцзина, обугленные руины которого остались на севере. Если бы всего на восемнадцать дней раньше Хасар осознал, что созданный им новый торговый путь позволит ханскому гонцу быстро и беспрепятственно доставить ему приказ возвращаться домой, то стер бы эти крепостицы с лица земли. Разрешит ли брат остаться ему здесь еще на год и дождаться падения Кайфына? От злости Хасар пнул ногой камень, заставив гонца вздрогнуть. Ответ был очевиден. Чингис ожидал, что брат бросит все и вернется, доставив домой ханского сына Угэдэя. Как же все это было досадно. Хасар гневно смотрел на Кайфын, словно эти могучие стены можно было сокрушить одним только гневом. Третья схватка борцов уже давно началась, и разгоряченная алкоголем толпа ликовала, но Хасар едва ли проявлял интерес к поединку.

– Повтори приказ, – вдруг обратился он к гонцу.

Из-за громкого шума юноше пришлось дважды повторить донесение:

– Возвращайся домой, брат, и испей черного арака с нашим народом. По весне будем пить кровь с молоком.

Потом гонец склонил голову, недоумевая, почему повеление хана вызвало такую реакцию.

– Это все? – буркнул Хасар. – Скажи, как выглядел брат, когда отправлял тебя с донесением?

Гонец нерешительно переступил с ноги на ногу:

– Великий хан обсуждал планы со своими приближенными, господин. У них были карты со свинцовыми гирями, но я не слышал, о чем они говорили до моего прихода.

Тут Хо Са поднял голову и уставился на гонца остекленевшими от пьянки глазами.

– Кровь и молоко означают, что он готовит новую войну, – произнес Хо Са.

При этих словах гул толпы внезапно стих. Угэдэй застыл, напрягая слух. Даже борцы остановились, неуверенные, следует ли им продолжать схватку. Хасар сощурил глаза, потом пожал плечами. Слышали его или нет, ему уже было все равно.

– Раз мой братец разложил свои драгоценные карты, значит так оно и есть, – тихо вздохнув, сказал Хасар.

Если бы Чингис знал, что он стоит под стенами Кайфына, то наверняка подождал бы. Малолетний император ускользнул от них из Яньцзина. Мысль о том, что цзиньский императорский двор увидит отступление монголов, была почти невыносима.

– Брат послал за Субудаем и Джелме? – спросил Хасар.

Под пристальными взорами толпы гонец нервно сглотнул слюну:

– Меня не посылали к ним, господин.

– Но ты ведь знаешь. Гонцы всё знают. Говори, или я вырву тебе язык.

Юноша, отбросив все сомнения, быстро заговорил:

– К ним послали еще двоих гонцов с приказом вернуться к хану. Это все, что я слышал, господин.

– А войска, что остались дома? Готовятся к походу или просто ждут?

– Войскам дан приказ согнать зимний жир, господин.

Заметив ухмылку Самуки, Хасар тихо выругался.

– Тогда это война. Возвращайся и скажи брату: «Я скоро прибуду». Этого достаточно.

– Должен ли я сказать, что ты прибудешь до конца лета, господин? – спросил гонец.

– Да, – ответил Хасар и плюнул на землю, как только гонец скрылся из виду.

Монголы заняли все города на сто миль вокруг Кайфына, взяв императора в кольцо разрухи и голода. И вот, когда Хасар уже почуял дыхание победы, его вынуждают отступить. Увидев, каким воодушевлением пылают глаза Угэдэя, Хасар отвел взгляд.

Но затем он подумал, что снова увидеться с братьями будет все же неплохо. К тому же интересно было сравнить трофеи Джелме и Субудая с тем, что награбил он, разоряя китайские города. Ведь чтобы уложить все это добро на телеги, пришлось вырубать целые леса. Хасар даже набрал рекрутов из китайцев и мог возвращаться домой с войском, которое было теперь на две тысячи человек больше того, что он привел с собой. Хасар тяжело вздохнул. Паче всех прочих трофеев он хотел принести Чингису кости мертвого императора.

Кобыла Чингиса быстро несла его по равнине. Он отпустил поводья и выпрямился, разрезая телом теплый воздух. Длинные черные волосы развевал степной ветер. Легкая туника без рукавов распахнулась на груди, обнажив густую паутину шрамов. Старые штаны засалились и потемнели, как и мягкие сапоги в стременах. Чингис был без меча, и только лук висел в кожаной сумке у бедра да небольшой кожаный колчан с ремнем через грудь подскакивал за плечами.

Небо над головой чернело от птиц. Они шумно хлопали крыльями, когда соколы вонзали в них острые когти и несли пойманную добычу хозяину. Вдалеке три тысячи воинов выстроились в кольцо и медленно гнали впереди себя все живое, что попадалось им на пути. Прошло немного времени, и центр кольца уже наполнился сурками, лисами, оленями, крысами, дикими собаками и множеством прочих мелких зверьков. Видя, как земля потемнела от живности, Чингис улыбнулся и обнажил зубы в предвкушении бойни. Заметив оленя, в панике метавшегося в центре круга, Чингис с легкостью сразил его меткой стрелой, вонзившейся глубоко под лопатку. Брыкаясь, олень рухнул, а Чингис обернулся и посмотрел на своего брата Хачиуна в надежде, что тот видел удачный выстрел.

Облавная охота давала мало возможностей для развлечения, зато помогала накормить много народу, когда у племени заканчивалось мясо. И все же Чингис любил ее, выделяя места внутри круга тем, кого хотел уважить и наградить. Как и Хачиун, Арслан, самый преданный хану человек, тоже был там. В свои шестьдесят кузнец был строен точно лезвие ножа и пока еще неплохо сидел в седле. На глазах у Чингиса он сбил голубя, когда тот пролетал над его головой.

Вот перед Чингисом пронесся борец Толуй, свесившись с седла за испуганно мелькнувшим в траве жирным сурком. Но тут из зарослей высокой травы появился волк. Лошадь Толуя резко шарахнулась в сторону, едва не сбросив седока. День удался на славу. Круг все сужался, и в самом его центре сотня наиболее толковых и ценных командиров сновала взад и вперед по кишащей зверьем земле. Животные сбились в такую плотную массу, что скорее погибали под копытами лошадей, чем от стрел. Кольцо сжималось до тех пор, пока воины не сошлись плечом к плечу, а довольные собой охотники не истратили все содержимое своих колчанов.

Приметив в траве еще одного волка, Чингис ударил пятками лошадь и бросился в погоню за удирающим зверем. Чингис уже готов был пустить стрелу, когда увидел Хачиуна. Тот тоже гнался за хищником, но потом развернул коня, уступив выстрел брату, и довольный Чингис завершил дело. Братьям было около сорока, оба крепки и в прекрасной форме. После сбора войск они возглавят поход в новые земли, и Чингис уже предвкушал победу.

Из цзиньской столицы он вернулся усталым и разбитым болезнью. Почти год ушел на поправку здоровья и восстановление сил, но теперь прежняя слабость стала только воспоминанием. К концу лета Чингис уже почувствовал былую силу, а вместе с ней и желание сокрушить тех, кто дерзнул лишить жизни его людей. Лишь бы враг оказался смелым и сильным, предоставил ему возможность до конца насладиться местью.

Чингис протянул руку за новой стрелой, но колчан опустел. Чингис вздохнул. Скоро сюда прибегут юноши и девушки с молотками и ножами в руках, чтобы довершить охоту и начать готовить туши животных для великого пира.

Хану доложили, что войска Хасара и Субудая в двух днях пути. Как только они вернутся, их будут чествовать рисовой водкой и черным араком. Еще Чингису не терпелось увидеть, как выросли и повзрослели его сыновья за годы разлуки. Такой сладостной казалась сейчас мысль о военных походах и завоевании новых земель вместе с Чагатаем и Угэдэем, чтобы и они смогли стать настоящими ханами. Чингис знал, что Джучи тоже вернется, но воспоминания о нем бередили старую рану, и ему не хотелось думать об этом. Он был вполне счастлив в годы мирной жизни с женами и подрастающими детьми, но он верил, что Отец-небо создал его для некой цели, и уж точно не для тихой жизни в сонном мире.

Чингис подъехал к Хачиуну в тот момент, когда брат похлопывал Арслана по плечу. Земля между ними была залита кровью и завалена мехом, и мальчишки крутились под самыми копытами лошадей, перекрикиваясь и подзывая друг друга восторженными голосами.

– Видели, какого волка я завалил? – сказал обоим Чингис. – Две стрелы ушли только на то, чтобы его остановить.

– Отличный выстрел, – ответил Хачиун, с лоснящимся от пота лицом.

В это мгновение тощий мальчонка оказался так близко от стремени Хачиуна, что тот наклонился, чтобы шлепнуть его по спине, но мальчик упал и распластался на земле, вызвав всеобщий смех.

Арслан улыбнулся, когда мальчик, встав на ноги, злобно взглянул на ханского брата и пустился бежать.

– Совсем еще дети, это новое поколение, – сказал он. – Я почти не помню, каким был в его годы.

Чингис кивнул. Детям племен больше неведом страх преследования, который познал он и его братья. Слушая их смех и звонкие голоса, он только дивился тому, чего достиг. Лишь немногие пастухи водили еще стада в долинах и на холмах его родной земли. Всех остальных он собрал в единый народ под началом одного человека и Отца-неба. Возможно, поэтому и был он достоин вызова, брошенного ему племенами пустыни. Мужчина без врагов становится мягкотелым и быстро жиреет. Народ вырождается. При этой мысли Чингис улыбнулся. Врагов по всему миру хватало, и он благодарил небо за то, что их были миллионы. Лучшего способа прожить жизнь он не представлял, а впереди его ждали счастливые годы.

Арслан заговорил снова, но голос его стал серьезнее:

– Уже многие месяцы, повелитель, я думаю оставить ратные дела. Пришло мое время. Я слишком стар для нового зимнего похода и, возможно, стал чересчур осторожен. Войскам нужен кто-нибудь помоложе и посмелее.

– Тебе еще жить да жить, – так же серьезно возразил Хачиун.

Арслан покачал головой и взглянул на Чингиса, ожидая его ответа.

– Я дождусь, пока вернется мой сын Джелме, но больше не хочу покидать родные края. Я верен тебе, Чингис, и не нарушу клятвы. Если скажешь, я сяду в седло и буду скакать, пока не упаду. – Арслан замолчал. Он говорил о смерти. Ни один воин не мог упасть с лошади, пока был жив. Лишь убедившись, что хан не сомневается в его преданности, он заговорил снова: – Никто не может скакать по степям вечно. Мои ноги и плечи болят, руки немеют при первом дуновении холода. Может быть, годы работы с металлом не прошли даром. Кто знает?

Поджав губы, Чингис медленно подвел свою кобылу ближе к старому командиру, чтобы крепко пожать его плечо.

– Ты был со мной с первого дня, – сочувственно сказал он. – Никто не служил мне лучше тебя. Если хочешь прожить остаток лет в покое, я освобождаю тебя от твоей клятвы.