Защитник

Было уже за полдень, когда появился Мардоний. Судя по раскрасневшемуся лицу, он спешил издалека. С ним были безоружные фиванцы. Стражники имели строгие указания не подпускать к царю даже доверенных союзников, если у них были мечи и копья.

Царского глашатая не отпустили, и он оставался все это время на одном месте, хотя ноги уже дрожали от усталости. Ксеркс жестом велел ему прочитать письмо вслух по-гречески, и голос глашатая зазвучал устало и хрипло. Когда он закончил, один из фиванцев попросил показать само письмо. Грамотные люди встречались не часто, но Ксеркс позволил дать ему папирус и внимательно следил, как шевелятся губы фиванца, произносящего слова медленно, будто пробуя их на вкус. Прочитав, грек вернул письмо глашатаю.

– Я не очень хорошо знаю Фемистокла, повелитель, только понаслышке. – Он подождал, пока глашатай переведет. – И это правда, что Саламин – остров. Могу подтвердить из своей собственной юности, когда я приехал в этот самый порт.

– И ты поверил бы его предложению сдаться?

Пока глашатай переводил вопрос, Ксеркс наблюдал за реакцией греков. Он заметил, что фиванцы обменялись взглядами, словно ища друг у друга поддержки. Конечно, это были греки, которые предпочли взять персидское золото, а не выступать с оружием против его армии. Про себя Ксеркс считал их людьми низшего порядка. Могут ли такие людишки по-настоящему оценивать мотивацию тех, у кого больше гордости, кто отказался уступить, кто – и на суше, и на море – вышел встретиться лицом к лицу с врагом, победить которого, как они знали, невозможно!

– Мне кажется, да, повелитель, но наверняка сказать трудно. План, который он предлагает, несомненно, положит конец битве. Ни одна армия не может сражаться на две стороны.

Глашатай повторил все, что услышал. Ксеркс медленно кивнул и жестом позволил фиванцам выказать ему почтение. Он терпеливо ждал, пока греки, пав ниц, громко помолились о даровании ему долгой жизни. Понимали ли они, что уже само это позволение есть честь и награда за службу? Тонкости такого рода были, похоже, недоступны эллинам, по крайней мере тем, что находились под его командой.

Когда их увели, царь обратился к Мардонию:

– Он очень мало обещает, этот Фемистокл. Командует, но утверждает, что не может сдаться, и при этом предлагает мне способ быстро закончить битву. Что посоветуешь?

– Преимущество за нами, можно и попробовать, – сказал Мардоний. – Если все пройдет успешно, мы сохраним жизнь тысячам наших людей. Тогда у нас должны быть и планы в отношении греческих пленных. Позволишь ли ты вернуть им свой город? Пока мы разговариваем, мои люди разрушают стены.

– Стены останутся в таком состоянии как символ нашей победы, – сказал Ксеркс. – Мне не нужно окрашивать море в красный цвет. Я пришел сюда, чтобы отомстить. Но когда война закончится, что я хочу оставить после себя? Только ли пепел и кости? Что сказал бы мой отец?

Зная, что от его слов зависят судьбы народов, Мардоний на мгновение задумался.

– Наверное… великий царь Дарий пожелал бы продемонстрировать силу и устроить наглядное наказание, чтобы ему никогда больше не пришлось забираться так далеко на запад. Полагаю, после этого он не стал бы долго о них думать и довольствовался бы посылкой персидских наместников, которые правили бы от его имени, оставлением гарнизонов для поддержания порядка и покоя и введением налогов, которые поступали бы в царскую казну. Твой отец покорил многие народы. Со временем они стали самыми верными провинциями великой империи. Они посылают воинов в нашу армию, и те с гордостью носят цвета и символы вашего дома поверх своих. Возможно, твой отец улыбнулся бы сейчас и поступил иначе. Хотя решение за тобой, повелитель, его дух живет в тебе. Я знаю, ты чтишь его каждым вдохом.

– Очень хорошо, – улыбнулся Ксеркс и схватил полководца за плечо. – Подай сигнал флагману, чтобы спустил лодку и прибыл для получения новых приказов. Пусть капитан Исвант проведет триста военных кораблей вокруг острова Саламин. Им будет полезно немного порезвиться после утреннего безделья! Они должны войти в пролив с запада, но не вступать в бой. Подождем, пока этот Фемистокл не сдержит свое слово и не сдастся. Возможно, я даже встречусь с ним.

Мардоний упал на песчаную землю:

– Великий царь, что делать с женщинами и детьми на самом острове? Проявишь ли ты к ним милосердие?

Ксеркс пожал плечами. Пленники были ему не нужны, аппетит к личным рабам с годами поубавился. Разгульные дни давно остались позади. Однако он знал, что это не относится к молодым.

– Возьми одного из… десяти, – улыбнулся он и погрозил пальцем. – Пусть их казнят, но быстро. Можешь также выбрать покрасивее и подарить тем, кто особо отличился. Этого будет достаточно. Остальные пусть вернутся к мужьям и родителям – и славят мое имя. Но никаких стен Афинам не оставлять. Их больше не будет. И пусть это станет символом моей победы.

Мардоний вновь намеренно распростерся на земле. Под ресницами набухли слезы, лицо воссияло одухотворенностью. Воистину отец возродился в сыне. В самый момент победы Ксеркс обрел милосердие, свойственное его роду.

– Великий царь, ты обратил этот день в золото. Я скажу писцам, чтобы запечатлели его во всех подробностях.

Напрягаясь изо всех сил, Перикл вытащил огромного пса из полосы прибоя. Дальше по берегу Агариста вскинула было руку, хотела крикнуть и остановить сына, но в последний момент сдержалась. Все равно бы он ее не послушал.

Мастиф был мертв: он слишком долго пробыл под водой. Но Перикл вытащил его и теперь в отчаянии теребил безжизненно болтающиеся конечности. На помощь мальчику поспешили брат и сестра, и все трое, ухватившись за складки мокрой плоти, перенесли Кониса на сухой песок. Елена плакала, поглаживая бок собаки.

Агариста посмотрела на залив, туда, где продолжалось морское сражение. Корабли персов проходили так близко, что она видела выражение лиц гребцов и людей на палубе. Среди них были лучники, и она спросила себя, будут ли они стрелять просто так, ради забавы или жестокости. Мысль эта напугала ее, поскольку дети на берегу были совершенно беззащитны. Здесь и без того умирали многие. Агариста старалась не смотреть на тела с обезображенными смертью лицами, с открытыми ртами, из которых лилась морская вода. На ком-то были греческие одежды. Персов же она узнавала по кудрявым бородам – смазанные маслом колечки волос не развились даже в соленой воде.

– Нам лучше уйти отсюда, – сказала Агариста. – Среди персов есть лучники. Я не хочу, чтобы они увидели вас с кораблей и начали обстреливать или высадились на берег.

Эта догадка только что осенила ее и отозвалась новой волной страха. Ксантипп оставил небольшой отряд гоплитов – больше он выделить не мог. Кто знает, что случится, если команда какого-нибудь персидского корабля сойдет на землю.

Перикл вглядывался в глаза мертвой собаки и, казалось, не обращал внимания на мать, не слышал ее слов.

– Уходим, Перикл. Сейчас же!

Он никогда не подчинялся сразу, как будто уши у него открывались только после нескольких повторений. Из-за этого мальчишки Агариста иногда просто теряла всякое терпение.

– Давай, Перикл, – позвал Арифрон.

Перикл буркнул что-то в ответ, и Арифрон покраснел от гнева. Никто в целом мире не мог так легко вывести его из себя, как младший брат. Неучтивое отношение к матери, казалось, оскорбило Арифрона так же сильно, как если бы он был еще одним родителем. Агариста поспешила пресечь разгорающийся спор или, что еще хуже, драку между братьями на глазах у афинских женщин, наблюдавших за происходящим с дюн и утесов.

– Конис мертв, Перикл. Мне жаль. Уходим, пока ты не привлек внимание персов и они не подошли ближе.

Он посмотрел на нее полными злобы глазами:

– Я хотел, чтобы мы остановились. Я же говорил тебе, что он утонет. И отцу говорил! Конис не сдавался, а теперь…

К ее удивлению, Перикл всхлипнул и уткнулся лицом во влажные складки кожи вокруг собачьей морды. Агаристе и в голову не приходило, что он так сильно любит этого пса.

– Мне жаль, – сказала она мягче, – но мы уже ничего не можем для него сделать… Перикл, мне не нравятся все эти мертвецы. Идем, сейчас же.

Он поднялся, неотрывно глядя вниз на безжизненное тело утонувшей собаки.

Конис потерялся в толпе на набережной в разгар отъезда, а потом прыгнул в море, чтобы следовать за кораблем хозяина. Впервые Агариста ощутила укол печали при мысли о том, что ей придется сообщить мужу о смерти Кониса. Посреди всего этого хаоса, гибели и разрушений, когда все, что они знали, было поставлено на карту, потеря собаки могла показаться пустяком, однако на глаза Агаристы навернулись непрошеные и необъяснимые слезы.

Странно, но вид плачущей матери как будто успокоил Перикла. Он взял ее за руку, и они всей семьей потянулись к своему месту на дюнах. Агариста отметила, что оно осталось свободным, других претендентов на него не нашлось. Статус остался при ней, даже несмотря на то, что сейчас она была в облепленной мокрым песком одежде и с пустым желудком.

Когда они устроились, Перикл снова встал на краю склона, но теперь мать не упрекала его. Воздух был чистый и свежий, с привкусом соли. С высоты они могли видеть бурое пятно – мертвого Кониса – в стороне от остальных мертвецов, вкупе напоминающих вынесенный морем плавник.

Взгляд Агаристы скользнул вдаль и остался прикован к столбу дыма над горящими Афинами.

– Возможно, все закончится здесь, – прошептала она, ни к кому не обращаясь.

Она не хотела, чтобы кто-нибудь ее услышал, но Перикл каким-то чудом уловил эти слова и твердо сказал:

– Нет. Наши гоплиты разобьют персов. Они не подведут. Они афиняне. – И пристально посмотрел на мать, словно ждал ее возражений.

Агариста только кивнула в ответ.

Вдалеке строй персидских кораблей начал едва уловимо меняться. Это не было похоже на боевое перестроение, и поначалу понять его было трудно. Галеры, уже готовые вступить в сражение, внезапно тронулись с места. Издалека это выглядело как сползание подмытой морем песчаной дюны или разделение пчелиного роя.

Агариста молчала, гадая, что бы это могло значить. Вместе с другими афинскими женщинами и детьми она медленно поднялась, наблюдая за тем, как корабли выходят из пролива, взбивая белые волны. Елена и Перикл посмотрели на нее вопросительно, но ответов у Агаристы не было, и она только покачала головой, прикусив губу.

Между тем почти половина персидского флота отделилась и направилась вокруг острова Саламин.

Передача приказов в разгар бушующего морского сражения была бы невозможна, если бы не нововведения Ксантиппа. Вскоре после возвращения из изгнания он пришел к выводу, что союзный флот слишком велик и громоздок, чтобы командовать им с одного корабля. Формально навархом считался спартанец Эврибиад, но на деле получалось, что его приказам подчинялась только спартанская часть флота, да и у них это получалось не всегда из-за постоянной перетасовки капитанов. Ксантипп ввел флажковую сигнальную систему и стал назначать командиров эскадр. Тем не менее они продолжали делать вид, что во главе флота стоит спартанец, по крайней мере, до того момента, когда Эврибиад приказал флоту уйти из Афин и отступить к Пелопоннесу.

В ту ночь, неделю назад, Фемистокл с видимой неохотой и тяжелым сердцем сообщил собранию военачальников, что не будет подчиняться этому приказу. Афиняне будут эвакуированы, а сражение будет дано в проливе. Фемистокл также сказал разъяренному Эврибиаду, что спартанские корабли вольны уйти, но если персов не остановить у Саламина, то дальше перед ними открытое море до Пелопоннеса, родины Спарты и Коринфа. Дюжина спартанских кораблей не сможет противостоять восьмистам персидским, если не войдет в состав объединенного греческого флота.

Свое неповиновение Фемистокл постарался выразить по возможности в мягкой форме, но и не оставил места для недомолвок. Афины предоставили двести триер с экипажами из свободных людей и освобожденных рабов, тех, кто был готов сидеть на скамье и грести, не жалея самой жизни. По сравнению с кораблями Спарты и даже сорока экипажами, предоставленными Коринфом, афинский флот выглядел намного внушительнее.

Фемистокл посмотрел на развевающееся над палубой черное знамя – длинную полоску ткани на двух связанных вместе копьях-дори. Известие распространится сразу же, как его увидят. Они с Ксантиппом договорились о сигнале заранее, но условились, что прибегнут к этой мере в самом крайнем случае, когда выбора уже не останется. Он подождал, наблюдая, как некоторые капитаны пытаются избежать столкновений. Задача была не из легких, если учесть, сколько персидских галер стремилось их уничтожить. Прежде чем поднять флаг, Фемистокл подтянул к себе шесть афинских кораблей, выстроив их по примеру Ксантиппа в подобие небольшой эскадры. Всякий раз, когда вражеская галера подходила слишком близко, они атаковали ее группой. Тактика оказалась успешной, и, пока Фемистокл ждал ответа, они успели протаранить еще два персидских корабля. Галеры перевернулись, подставив днище небу, и никто не всплыл. Гребцы у персов были прикованы к скамьям, а воинов тянули на дно тяжелые доспехи.

Время шло, и Фемистокл чувствовал, как гулко колотится сердце. Война на море идет гораздо медленнее, чем на суше. На нижних палубах афинские гребцы либо дремали на лавках, либо заправлялись тушеной фасолью, запивая ее разбавленным вином из ходившего по кругу меха.

Фемистокл уже начал беспокоиться, когда увидел впереди перемену. Ксантипп не был его другом, во всяком случае после изгнания. Однако эти двое испытывали взаимное доверие во всем, что касалось сопротивления врагу. Пока горят Афины, о мелких разногласиях можно забыть, так они решили. Но не Ксантипп был первым, кто ответил на поданный сигнал.

Группа кораблей напоминала акулу, уверенно прокладывающую путь в массе дрейфующих обломков и тел. Фемистокл узнал молодого человека на палубе первого корабля. Кимон стоял у высокого носа триеры, слегка расставив ноги, сцепив руки за спиной и ловко балансируя в такт движению. Стратег унаследовал руководящий талант отца или, может быть, просто семейное богатство и имя. Нет, решил Фемистокл, думать так недостойно. Кимон отличался не только уверенными движениями, но и тем, что взвешивал свои слова, прежде чем заговорить. Не важно, какое качество характера давало ему власть. Важен был результат, а для этого было нужно, чтобы люди слушались его.

По правде говоря, мнение Фемистокла о ком-либо из соотечественников никакого значения не имело, пока они боролись за выживание, сражались на глазах у народа, наблюдающего за происходящим с голого острова. Он прикусил губу, подумав о людях. А есть ли вода на Саламине? Есть ли еда? Он не помнил, что когда-либо высаживался на острове, хотя сто раз ходил к нему на веслах ловить крабов. Отделенный от Афин нешироким проливом, Саламин был единственным убежищем для всего народа, когда персидский флот гнался за греческим по пятам вдоль побережья.