Шашечная комбинация Шошина. Роман о шашечном Моцарте России
- -
- 100%
- +
Первый курс. Сумерки в общежитии.
Институтские корпуса на Царскосельском проспекте подавляли его своей громадной, чужой строгостью. Лекции по высшей математике, начертательной геометрии, химии сливались в оглушительный водопад чуждых знаний. Александр сидел на задней парте, щуря близорукие глаза, старательно выводя формулы, но его мысли снова и снова срывались в тихую, ясную плоскость доски. Он был прилежен, как автомат, но душа его не горела ни паровыми машинами, ни сопротивлением материалов.
Спасением стало общежитие, вернее, поздние вечера в его тесной каморке. При тусклом свете керосиновой лампы на столе появлялась доска. Не та, дорогая, с инкрустацией, что стояла дома в гостиной, а простая, картонная, с шашками из дешевого дерева. Но это не имело значения. Здесь он оживал. Сюда, узнав о «шашечном чуде из Левашино», начали потихоньку заглядывать однокашники: коренастый сибиряк Михеев, насмешливый поляк Врублевский, молчаливый еврей Берлин. Их партии Александр выигрывал почти, не глядя, играя сразу с тремя, давая вперед шашку, две, три. Славу он снискал быстро, но она была горьковатой – славу циркового уродца, феномена, чей единственный талант лежал в области, не стоящей серьезного внимания взрослых мужчин.
Однажды Врублевский, проиграв в пух и прах, с досадой швырнул шашку: «Шошин, да на что это кому-то нужно? Лучше бы в преферанс научился играть, для жизни полезнее». Александр только молча собрал шашки, но внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. Он чувствовал себя узником в клетке своего дара.
Открытие. Шахматный клуб на Невском.
Прорыв случился в конце зимы 1879 года. Один из преподавателей, старый холостяк и любитель шахмат, заметив гениальность студента в смежной игре, махнул рукой: «Брось ты свои бирюльки, Шошин. Вот адрес. Там, на Невском, в пассаже, собираются настоящие игроки. И шашисты тоже есть. Съездий, глядишь, выветрится дурь из головы».
Петербургский шахматный клуб. Александр, в своем лучшем, но все равно безнадежно провинциальном сюртуке, робко переступил порог. Запах дорогого табака, старого дерева, воска для паркета. Гул сдержанных разговоров, стук костяных фигур. Он замер, ослепленный. В углу, у окна, он увидел их. Несколько мужчин, склонившихся не над шахматной, а над шашечной доской. Играли молча, с сосредоточенными, суровыми лицами. Это были не его однокашники. Это были игроки.
Его представили. Имена ничего ему не говорили, но стиль, манера держаться – говорили о многом. Первую показательную партию он сыграл, дрожащими руками, и проиграл – с треском, раздавленный незнакомым, холодным, позиционным стилем. Поражение было горше всех институтских унижений, но в нем была и странная, щемящая радость. Он нашел их. Нашел свою стихию.
Учитель.
Среди игроков выделялся один – невысокий, сухопарый господин лет пятидесяти, с умными, насмешливыми глазами и вечной папиросой в тонких пальцах. Звали его Семен Николаевич Воронцов, отставной судейский чиновник. Он не был чемпионом, но был глубоким аналитиком, ходячей энциклопедией шашечной теории. Он разобрал партию юноши по косточкам, не хваля и не жалея, а просто констатируя факты: «Здесь вы полагались на интуицию, но в Петербурге интуиции недостаточно. Здесь нужна наука. Вы играете, как самоучка – ярко, но хаотично. У вас нет системы».
Александр стал его тенью. Он пропадал в клубе после лекций, просиживая до закрытия. Семен Николаевич, вначале из вежливости, а потом с возрастающим интересом, стал заниматься с ним. Он открыл перед Шошиным сокровищницу дебютов – «Кол», «Отыгрыш», «Игра Бодянского». Он заставил его зубрить классические окончания, решать бесчисленные позиционные этюды. Он ломал его природный, атакующий стиль, заставляя играть в скучную, выжидательную «городскую» партию. Это были муки, сравнимые с изучением интегрального исчисления. Но Александр глотал знания, как умирающий от жажды. Он понял: Петербург учит его главному – дисциплине ума. Игру в шашки здесь возводили в ранг интеллектуального искусства.
Две жизни.
Его существование раскололось надвое. Днем – институтская суета, сухие лекции, чертежи, которые он выполнял с механической точностью, мыслями витая в мире горизонтальных и диагональных линий. Ночью – при свете лампы бесконечный анализ, переписывание партий из клубных тетрадей, составление собственных задач. Он начал печататься. Сначала небольшие заметки, разборы партий в скромном «Журнале коннозаводства», где, как ни странно, была шашечная рубрика. Его первый литературный опыт был встречен прохладно: «многословие», «излишняя философичность». Но он продолжал. Его имя – А. Шошин – начало потихоньку мелькать в специализированных отделах.
Здоровье, никогда не бывшее крепким, начало сдавать. Северный климат, скудное питание, ночные бдения, колоссальное умственное напряжение давили на него, как гранитная плита. Он начал страдать жестокими мигренями, при которых свет становился врагом. В эти дни он лежал в полной темноте, и в темноте этой доска возникала сама собой, четкая, как офорт, и шашки по ней двигались без его воли, разыгрывая немые, гениальные и бесконечно одинокие партии.
На пороге.
К концу второго курса он был уже не вундеркиндом из общежития, а известной в узких кругах персоной. Его побаивались за доской, его анализы уважали. Но триумф был призрачным. Он стоял на распутье. Технологический институт требовал все больше сил, грозя вылетом. Дядя, вкладывавший в него деньги, ждал диплома и начала карьеры, а не шашечных успехов. Петербург принял его игроком, но не принял человеком. Он оставался бедным, болезненным провинциалом, чей единственный капитал – невероятный, никому, кроме горстки энтузиастов, не нужный талант.
Однажды поздним вечером, провожая Семена Николаевича по темному, затянутому холодным туманом каналу, Александр спросил, почти выкрикнул, сдавленным от отчаяния голосом:
– Семен Николаевич, скажите… Имеет ли это все смысл? Всю жизнь положить на… на игру?
Старик остановился, зажег спичку о гранит парапета, прикурил. Оранжевый огонек выхватил из мрака его усталое, мудрое лицо.
– Саша, – сказал он тихо, – вы думаете, я чиновником был? Нет. Я был служителем. Служителем красоты логики. Той, что доступна немногим. Это проклятие и благословение. Вы уже не можете уйти. Петербург вас не для инженеров готовил. Он вас для шашек закалил. Как сталь. Теперь идите и режьте. Но помните – чем острее лезвие, тем быстрее оно затупится о равнодушие мира.
Они разошлись. Туман поглотил фигуру учителя. Александр остался один, сжав в кармане кулаки, в которых была вся его будущая боль, весь его будущий, не признанный при жизни триумф, вся его трагедия. Он сделал выбор. Он оставался в Петербурге. Его университеты продолжались. Самые страшные экзамены были еще впереди.
Глава 5. Столица и клетки
Петербург встретил его дождем. Не тем мягким, убаюкивающим дождем родной Вологодчины, а колючим, косым, вонзающимся меж щелей поношенного пальто. Александр Шошин, прижимая к груди картонный чемодан с единственным приличным сюртуком и рукописью незаконченного этюда о трехходовых комбинациях, ступил на скользкий гранит набережной Фонтанки. Город возник перед ним не панорамой дворцов и шпилей, а лабиринтом: четкая геометрия проспектов, расчерченных, как линии на диаграммной бумаге, пересекающиеся под прямым углом, дробимая на бесчисленные прямоугольники фасадов.
Ему предстояло стать одной из клеток этой гигантской доски.
Департамент государственной отчетности Министерства финансов занимал три этажа в здании цвета застывшего чая на Большой Садовой. Кабинет, куда его определили, был длинным, как вагон, залитым тусклым светом из окон во двор-колодец. Двадцать одинаковых столов, двадцать черных сюртуков, склонившихся над двадцатью стопками бумаг. Воздух пах пылью, кислыми чернилами и смирением.
Должность младшего помощника столоначальника заключалась в переписывании и сортировке ведомостей о сборах с винных откупов по Тверской губернии. Цифры, колонки, итоги. Из года в год. Из дня в день. Его мир сузился до пространства зеленого сукна на столе, до клеток гроссбуха, куда он аккуратным, безличным почерком вносил чужие расчеты. Шум департамента – скрип перьев, шорох бумаги, сдавленный кашель – был похож на отдаленный прибой, под который так легко забыться.
Но ум его, отточенный на решении самых изощренных шашечных задач, не сдавался. Он начал видеть шашки повсюду. Городская планировка – та же доска. Невский проспект – дамка, главная магистраль, по которой стремительно, по диагонали, двигались кареты и пестрая толпа. Переулки – простые шашки, медлительные, ограниченные прямыми ходами. Исаакиевская площадь – центр, стратегически важная точка. А он, чиновник 14-го класса, был пешкой, запертой в клетке мелкой рутины, способной двигаться лишь на одно поле вперед, да и то по разрешению начальства.
Рутина была подобна позиционной, затяжной партии, где не было места ярким комбинациям, только методичное, скучное перемигивание сил. Утро – ход на поле «Прибытие». День – сорок восемь ходов по полям «Ведомость А» и «Ведомость Б». Вечер – отступление на поле «Хлебная лавка» и «Комната на Разъезжей». И так изо дня в день. Жизнь проходила в рамках жестких правил, строже шашечных: не выскакивай за клетку своего чина, не пытайся идти назад, помни об иерархии – дамки всегда впереди.
Спасением был вечер. Тусклый керосиновый свет в его каморке, расчерченная доска, увесистый том «Шашечного листка» Макарова. Здесь клетки оживали. Здесь он был не мелким чиновником, а Александром Шошиным, аналитиком, творцом. Его пальцы, привыкшие к вялой подаче перья, уверенно передвигали деревянные кружки. Ум, спящий днем, просыпался и метался по черно-белым полям, выстраивая хитроумные ловушки, находя парадоксальные ходы в, казалось бы, мертвых позициях. Он сочинял этюды – маленькие драмы с обязательным счастливым концом для белых. В них была гармония, логика, изящное разрешение конфликта. В них не было ни вечных дождей, ни запаха казенной бумаги, ни тоскливого голоса начальника отделения: «Шошин, вы опять в облаках? Сверите копию!».
По воскресеньям он оживал окончательно. Несмотря на скудный заработок, он находил деньги на ветхий фрак и пробивался в скромное кафе на Гороховой, где собирался кружок шашистов. Там, в сизом табачном дыму, за столиками с потертым сукном, он становился собой. Стеснительность и угловатость исчезали, как только доска оказывалась между ним и собеседником. Его партии были небыстрыми, глубоко продуманными. Он играл, как строил свою жизнь в столице: не атакуя напролом, а терпеливо создавая небольшие, но неоспоримые преимущества, выстраивая позицию так, чтобы победа пришла сама собой, как неизбежное следствие верно выбранного пути.
– Вы играете, как будто рассчитываете бухгалтерский баланс, Александр Дмитриевич, – шутил один из завсегдатаев, отставной поручик.
– Баланс должен сводиться, – тихо улыбался Шошин. – И в шашках, и в жизни. Только в шашках правила честнее.
Петербургская жизнь вела свою партию против него. Болезни, тоска по дому, постоянная нужда – все это были ходы противника, отнимающие время и силы. Его ответным ходом стала работа. Не департаментская, а настоящая. Ночные бдения над статьями для журналов, кропотливое составление задач, первый собственный шашечный учебник, написанный четким, ясным языком. Он начал переписываться с энтузиастами из других городов, стал своей, хоть и негромкой, величиной в небольшом мире русских шашистов. Его имя уже знали. Не как чиновника Шошина, а как Шошина – аналитика, теоретика.
Однажды, разбирая архив департамента, он наткнулся на кипу старых, пожелтевших ведомостей полувековой давности. И вдруг его поразила мысль: эти столбцы цифр, эта бездушная отчетность – та же игра. Та же борьба, те же потери и приобретения, те же строгие правила. Только игра бездушная, бессмысленная, где люди были не игроками, а фигурами. И в тот момент он ощутил леденящий ужас от сходства. И страх, что жизнь, эта серая, бесконечная партия, может быть сыграна вничью. А то и проиграна – без единого яркого комбинационного взрыва, в тихом угасании среди кип бумаг.
Он вышел в тот вечер на Дворцовую площадь. Моросил все тот же петербургский дождь. Площадь, освещенная редкими газовыми фонарями, лежала перед ним гигантской клетчатой доской. Темный массив Зимнего, стройная игла Адмиралтейства, правильная дуга Главного штаба. Величие, застывшее в камне. И где-то там, в этой гигантской игре, он был крошечной, почти невидимой клеточкой. Но в кармане его поношенного сюртука лежала сложенная вчетверо бумажка с наброском нового этюда. Задача, в которой черные, казалось бы, имели подавляющее преимущество, но у белых находился один-единственный, прекрасный в своей неочевидности путь к победе. Путь через жертву, через кажущуюся потерю к конечному триумфу.
Александр Шошин поправил пенсне, вдохнул влажный, колючий воздух северной столицы и тихо проговорил самому себе, как бы делая ход в самой важной партии:
– Продолжим.
Он повернул обратно, в сторону своей комнаты на Разъезжей, где ждала его доска – маленький, ясный, подвластный ему мир из шестидесяти четырех клеток. Единственное место, где серый чиновник был королем.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.