Вечная ничья шашечной смерти. Повесть о серебряном блеске победы

Глава шестая

Тишина в библиотеке была особого свойства – густая, вязкая, словно мед, пропитанный запахом старой бумаги и кожи переплетов. Семён привык к тишине шашечных турниров – напряженной, наэлектризованной, готовой в любой момент взорваться вздохом сотни зрителей или стуком переведенных часов. Здесь же тишина была живой, дышащей, и главным собеседником в ней становился шорох страниц.

Он пришел сюда за конкретным номером «Шахматного обозрения» – там должны были опубликовать партии последнего чемпионата Москвы. Но, отыскав нужный журнал, руки сами потянулись к другим переплетам, стоявшим ровными рядами на дубовых полках. «Шашки». 1924 год. Первый год издания. Аккуратная подшивка, на корешках – номера, выведенные чернилами каллиграфическим почерком.

Он осторожно снял том. Обложка была простой, почти аскетичной: название, год, скромная гравюра с изображением двух профилей – шахматиста и шашиста, склонившихся над доской. Открыл наугад. Статья Василия Сокова «О ценностях шашечных фигур». Рядом – задача трехходовка. Семён машинально начал решать ее в уме, но взгляд уперся в фамилию Семёна под этюдом: З. И. Невский. Отец.

Сердце сжалось. Он знал, что отец публиковался, но видеть его фамилию Семёна отпечатанной в журнале, которому уже больше десяти лет, было иным, осязаемым ощущением связи. Словно Захар Иванович сидел сейчас рядом, указывая пальцем на диаграмму: «Смотри, Семён, здесь вся соль – в жертве, кажущейся необязательной…»

Семён перевернул страницу. Репортаж с турнира 1925 года. Фотографии. Молодые, улыбающиеся лица. Многие из этих людей уже ушли – кто на фронт, кто в небытие репрессий, кто просто стерся временем. Но здесь они были живы, застывшие в момент интеллектуального азарта, в пылу безобидной, казалось бы, борьбы на шестидесяти четырех клетках. Журналы были не просто сборниками партий. Они были мавзолеем памяти, где идеи и люди были равны перед вечностью диаграмм.

Он взял другой том – «Шахматное обозрение» за 1936 год. Здесь был другой мир – более широкая панорама, выход за пределы клетчатой доски. Рядом с анализами дебютов – рецензии на книги, очерки о математике и музыке, дискуссии о кибернетике, которую одни называли «продажной девкой империализма», а другие – наукой будущего. Семён читал, и границы его мира, прежде четко очерченные линиями шашечной доски, начали размываться.

Здесь, на пожелтевших страницах, вели диалог через время и пространство Лацкер – философ и чемпион мира – с Эйнштейном. Тут же статья о «логических машинах» – прообразах компьютеров, которые когда-нибудь смогут обыгрывать человека. Обсуждалась связь комбинационного зрения с работой мозга, эстетика прекрасного в точных науках и искусстве. Шашки оказывались не изолированным островком, а частью архипелага, в который входили математика, поэзия, музыка, шахматы.

Он обнаружил, что запоем читает не только аналитические обзоры. Его затягивали полемические заметки на краю журнальных полос. Споры о «советской школе» – должна ли она быть сугубо практичной, нацеленной на результат, или воспитывать «широко мыслящего игрока-творца». Гневные филиппики против «формализма» и тихие, осторожные защиты права на красоту, на непрактичную, но ослепительную комбинацию. За сухими строчками прочитывалась настоящая драма – драма умов, пытающихся сохранить чистоту игры в мире, где от всего требовали «пользы».

Однажды он наткнулся на маленькую заметку в разделе «Хроника». Всего несколько строк: «В Ленинграде скончался известный шашист и теоретик М. Я. Гершензон. Тяжелая болезнь… Автор ряда задач… Память о нем сохранят его тонкие анализы и преданность игре». И все. Человеческая жизнь, десятки турниров, тысячи часов у доски – в несколько казенных фраз. Семён откинулся на спинку стула, и ему вдруг стало физически холодно. Так же напишут когда-нибудь и о нем? «Выдающийся шашист… чемпион… умер…» А что останется? Партии? Они – да, они останутся здесь, в этих журналах. Но что они скажут о том, что он чувствовал, глядя на доску? О том огне, что разгорался в груди при нахождении верного пути в лабиринте вариантов? О тихой радости от точно разыгранного эндшпиля? Об одиночестве чемпиона, который должен всегда выигрывать?

Журналы были окном. Но окно это выходило не только в сияющие дали «большого интеллектуального мира». Оно показывало и бездну. Бездну времени, которая поглощает всех – и гениев, и ремесленников. Бездну идеологии, которая могла в одночасье объявить любимую тобой науку «лженаукой», а красоту – «буржуазным пережитком». И самое главное – бездну между внешним, зафиксированным на бумаге результатом, и внутренней, сокровенной жизнью ума и души.

Он снова взял в руки первый том «Шашек». Перечитал статью отца. И понял, что эти скромные, плохо отпечатанные страницы – не просто окно. Это бумажные корабли. Корабли, отправленные в плавание через бурные воды истории их авторами. В них – их мысли, их страсть, их отчаянная попытка оставить след, крикнуть: «Я был! Я думал! Я видел эту красоту!»

Семён закрыл подшивку, аккуратно поставил на полку. Выходя из библиотеки, он уже знал, что вернется сюда снова. Не только за анализами. Он будет приходить сюда, как приходят к живым собеседникам. Чтобы вести немой диалог с теми, кто, как и он, верил, что шестьдесят четыре клетки – это не предел, а начало. Начало пути к чему-то безмерно большему.

Но теперь он знал и цену этого пути. Бумажные корабли хрупки. Их может потопить один неосторожный взмах руки Истории. Или они могут тихо сгнить в забвении на дальних полках. Спасение было только в одном – отправлять свои корабли дальше. Играть. Играть так, чтобы его партии стали такими же кораблями – несущими в будущее не только ходы, но и отсвет его внутреннего огня.

Уличный воздух после библиотечной духоты показался ледяным и резким. Захар закурил, глядя на редких прохожих. В кармане пальто лежала тетрадка с анализом нового варианта в русской партии. Всего несколько часов назад эти записи казались ему пределом важности. Теперь он понимал: это не просто анализ. Это – его первый, еще робкий, бумажный корабль.

Глава седьмая

Кабинет тих. Тишина здесь была особая, густая, звонкая, как лёд на луже в начале марта. Она не давила, а, напротив, расширяла пространство. За окном, на улице Горького, гудел вечерний город, но звук не проникал сквозь барьер из книг, испещрённых диаграмм и стопок исписанной в клеточку бумаги. Здесь был иной мир. Мир, уместившийся в шестьдесят четыре квадрата.

Семён Захарович сидел, склонившись над деревянной доской. Фишек на ней не было. Только сетка, чёрно-белая пустота, заряженная безграничной потенцией. Он не играл. Он думал. Вернее, он вылущивал из глубин этой пустоты сокровенную суть – математическую душу шашек.

Последние турниры, напряжение борьбы, улыбки фотографов и рукопожатия соперников – всё это осталось где-то там, за порогом. Здесь же царил эндшпиль. Не конкретная позиция с пятью шашками против трёх, а эндшпиль как идея. Как философская и математическая категория. Предельная стадия, где отбрасывается всё лишнее, вся мишура комбинационного взрыва, и обнажается чистый скелет игры – строгий, почти безжалостный.

Его увлечение теорией началось не вдруг. Это была не страсть, а скорее судьба. Как у альпиниста, которому мало покорять вершины – ему нужно понять самую их геологию, структуру камня. Каждая сыгранная партия, каждая, даже самая блестящая, комбинация, постепенно привела его к вопросу: а что лежит в основе? Где та последняя, несократимая истина, на которой всё держится?

Он открыл толстую, потрёпанную тетрадь с надписью «Эндшпили. Анализ». Страницы были испещрены аккуратными, почти каллиграфическими записями. «Позиция №147: белые – д.1, е.2; чёрные – с.4. Ход белых. Ключевая идея – движение на оппозицию через поле f3…» Он не просто фиксировал варианты. Он искал алгоритм. Закономерность. Ту самую «машину победы», которая, будучи запущенной в идеально просчитанной позиции, неумолимо приводит к нужному результату, как решение дифференциального уравнения.

Иногда ему казалось, что он подбирает ключи к дверям, ведущим в заповедные комнаты мироздания. Здесь, в тишине кабинета, шашки переставали быть игрой. Они становились языком, на котором можно было говорить о гармонии и дисбалансе, о свободе воли и предопределённости, о красоте, заключённой в абсолютной точности.

Мария Ивановна, жена, осторожно приоткрыла дверь, постояла на пороге. Видела его сгорбленную спину, замершую над доской руку с карандашом, напряжённый взгляд, устремлённый в пустоту, которая для него была полнее любой картины. Она не звала. Знала этот транс. Иногда он сидел так часами, не шелохнувшись. Потом вдруг резко вскакивал, начинал быстро-быстро переставлять шашки, бормоча что-то невнятное, и снова замирал. Это была работа шахтёра в залежах абстракции, где добывали не уголь, а алмазы чистого смысла.

Именно в эти часы уединённого анализа Невский чувствовал себя по-настоящему свободным. На турнирах он был пленником результата, воли соперника, секунд на часах. Здесь же он был творцом и исследователем, подчиняющимся только логике и внутреннему чувству красоты. Он открыл несколько новых теоретических позиций, «Невскийских эндшпилей», как их потом стали называть. Маленьких, изящных механизмов, состоящих из трёх-четырёх шашек, которые демонстрировали парадоксальные, почти волшебные пути к победе или спасению.

Но была в этой работе и тень. Чем глубже он погружался в идеальные миры эндшпильной теории, тем острее ощущал диссонаанс с миром внешним. Там, за окном, жизнь становилась всё более сложной, запутанной, пронизанной неосязаемыми, но жёсткими правилами, которые не были прописаны ни в одном учебнике. Там нельзя было найти «позицию №148» и вычислить выигрышный алгоритм. Там оппозиция была не геометрическим понятием, а политическим. Там «проходная шашка» могла обернуться не триумфом, а бедой.

Он отложил карандаш, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Под веками тут же заплясали чёрно-белые квадраты, выстраиваясь в бесконечные цепочки вариантов. В этой внутренней игре не было места сомнениям. Каждый ход вёл либо к победе, либо к ничьей, либо к поражению. Всё было ясно. Прозрачно. Прекрасно своей неумолимостью.

– Всё предопределено, – тихо сказал он пустому кабинету. – Если видеть достаточно глубоко.

Но он знал, что это – иллюзия кабинета. Глубокая, пленительная, но опасная. Потому что жизнь не эндшпиль. В ней слишком много фигур на доске. И доска эта, кажется, не имеет границ. А правила могут измениться в любой момент, без предупреждения.

Он снова открыл глаза, взял самую маленькую, ювелирную шашку – довесок к дорогому набору из слоновой кости. Крутил её в пальцах, ощущая гладкость полированного материала. Крошечный диск. Символ. Всё, что он хотел от жизни, умещалось здесь: ясность, порядок, возможность через умственное усилие докопаться до истины.

Он не знал тогда, что эта самая страсть к чистой теории, к анализу, к поиску неопровержимых закономерностей в идеальном мире шестидесяти четырёх квадратов, однажды столкнётся с хаотичной, непросчитываемой реальностью. И окажется бессильной перед ней. Как бессилен теоретик, описавший идеальное падение тела в вакууме, перед грубым, кривым, живым камнем, летящим в его сторону.

Но это будет потом. А сейчас Семён Захарович снова наклонился над доской. Снова углубился в тишину, нарушаемую только скрипом пера по бумаге. Он искал истину. И не ведал, что в игре под названием «жизнь» его собственный эндшпиль уже начал неумолимо складываться, ход за ходом, где он был уже не аналитиком, а всего лишь фигурой на чужой, гигантской и беспощадной доске.

Глава восьмая

Пыль московского лета висела в воздухе неподвижно, превращая солнечные лучи в тяжелые, золоченые спицы. Семён сидел в читальном зале Ленинки, но не видел ни полок, уходящих в бесконечность, ни снующих тихо, как тени, библиотекарей. Перед ним лежала разграфленная тетрадь, испещренная значками и стрелками. Это была не запись партии. Это была попытка картографии хаоса.

Он начал с «дебютных ловушек». С первых пяти-семи ходов, которые, как считалось, ведут к молниеносному разгрому. Кошкин дом. Обратная городская партия. Игра Бодянского. Он выписывал их аккуратно, как стихи, а затем начинал взламывать. Что, если жертва здесь – не обязательна? Что, если ответ здесь – не в классическом отпоре, а в нарочито тихом, почти робком ходе, переводящем взрывную силу атаки в пустоту? Он искал не сильнейший ход, а ход, лишающий противника самой идеи атаки. Ход-отречение.

Шашки для него давно перестали быть спортом. Они стали философией, но философией особого рода – не умозрительной, а выстраданной доской, вылитой в конкретность позиции. Абсолютная истина, которую он искал, не была теоремой. Она была состоянием доски. Состоянием безупречного равновесия, где каждая сила встречает не противодействие, а понимание и растворение. Где черные и белые не борются, а поют один сложный, строгий канон.

Он вспомнил лицо Свинчукова после той злополучной партии: не злорадство, а недоумение. «Ты играешь, как будто боишься выиграть, Семён». Он не боялся. Он презирал дешевую победу, добытую знанием чужой слабости. Его манила победа, добытая знанием абсолютной, безличной силы. Силы самих законов.

Эти законы проступали сквозь хаос начала, как контуры материка сквозь утренний туман. Он вычислил: в первых десяти ходах заложены семена всего. Все последующие сорок, шестьдесят, сто ходов – лишь развертывание, проявление того первоначального импульса. Грубая ошибка, слабость – они очевидны. Но как поймать момент, когда позиция, еще чистая, как лист, делает первый незаметный крен к обрыву? Как найти тот невидимый штришок, ту чуть слышную фальшь в стройном хоре дебюта, которая через полчаса вопьется в музыку партии диссонансом поражения?

Он просиживал ночи, глаза горели сухим, лихорадочным огнем. Анна ставила перед ним чай, гладила его сведенную судорогой от постоянного письма руку – он вздрагивал, не замечая ее. Мир сжался до размеров клетчатой доски. Жизнь рассыпалась на атомы ходов. Люди стали носителями определенных стилей, систем, которые нужно было не победить, а… понять. Разобрать на составные части и сложить заново, уже в своем внутреннем музее.

Невский искал Канон. Свод правил, который был бы выше правил. Алгебру, скрывающуюся за арифметикой шашечных учебников. Он заполнил уже три тетради. Назвал их сухо: «Опыт систематизации начальных фаз». Никакой поэзии. Только формулы.

Однажды, ближе к вечеру, когда солнце уже било в окна по касательной, ослепляя, он наткнулся на позицию. Совсем простую, из учебника для начинающих. Белые: b2, d2. Черные: a7, c5. Казалось бы, дуаль. Но Семён, который просчитывал варианты уже машинально, вдруг замер. Его внутренний взгляд, привыкший к многоэтажным ветвлениям, уперся в стену. Не в тупик, а в ровную, гладкую, белую стену. Он попытался перебрать известные продолжения – и каждое из них, в его сверхразвитом воображении, вело не к победе или ничьей, а к… тишине. К идеальной, неразрушимой симметрии. К позиции, где любое движение любой стороны лишь восстанавливало равновесие, как маятник.

Он откинулся на стуле. Сердце колотилось гдето в горле. Вот оно? Мгновение чистого закона? Не победа белых или черных, а победа самой Доски, ее геометрии, ее неумолимой логики над тщеславием игроков?

Он потянулся за ручкой, чтобы записать это откровение, этот священный нулевой цикл, и вдруг почувствовал острую, тошнотворную пустоту в груди.

Что он, собственно, нашел? Способ не играть? Способ свести любую партию к вечному, бесплодному балансу? Абсолютную истину шашек, которая оказывалась… ничьей в квадрате? Не триумфом жизни, не трагедией поражения, а вечным, ледяным, математическим бессмертием камня?

Он закрыл тетрадь. В ушах стоял звон. Внезапно ему до боли захотелось живого, глупого, азартного противника. Хотелось сбитого лета, грубой ошибки, яростного, нерасчетливого натиска, который можно принять на себя и ответить всей яростью души. Хотелось не Канона, а – ереси.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.