- -
- 100%
- +
– Не издевайся, – пробубнил он, при этом трепля светлые… временами локоны – это нечто необычное в природе этого человека. Энра уловила еле заметное напряжение: «неправильный» – так, называют людей его породы. Лучшие исполнители приказов – те, кто может налететь в одиночку и так же бесследно исчезнуть. Они – опасные и незаметные, и то, что один из них был здесь, меняет расстановку сил, от чего становится ещё больше неуютно.
– Как скажешь. Я слышал от седьмого, что видовые внесли разлад с Лотреном – обидно, ведь нас не пригласили на это представление, – в комнате повисло напряжение. Энросина отступила на шаг в сторону: вежливость – верный инструмент, но сейчас она нужна была скорее для маскировки, чем для дружбы. Лучше выглядеть воспитанной и наблюдать, чем быть заметной и лишней. – Мы проявили великодушие, скрывшись во тьме, – голос его становился резче. – Но этот пернатый ублюдок решил прибрать власть к рукам, потому что удобно устроился под каблуком рода Лотренов? – В ответ едва слышный смешок:
– Ха‑ха. Кстати, эта малышка как раз для этого здесь. Дар хочет отнять козырь филина. Он недоволен, что в его работу лезет старуха Эрения. Думаю, вскоре разберёмся с этим недоразумением, – змей говорил с уверенностью и в тоже время с надеждой, так какнервничал.
– Разве Лотрену не было плевать на старуху? – недовольство сменилось любопытством у собеседника. – У Нердая есть чем заинтересовать южную академию, так почему он сейчас отказывается повиноваться? В чём причина переполоха – знаешь?
– Сплошные догадки, – усмехнулся змей. – Это же Лотрен, поди разбери его кто может. Но я на его стороне: кто знает, сможем ли мы сдержать багровую чуму, что нам подарили, и что подарят следующим? Ублюдки обидчивы, думаю, он это понимает. – В тот момент пол под ними с тихим скрежетом приподнялся: у опорных стен, где прежде был сплошной камень, показались железные пластины, гибкие и прочные, складывавшиеся при подъёме пола. Ещё одна небольшая комнатка обнаружилась перед Энросиной; в центре за столом сидел дряхловатый седовласый старик. Его тёмные, почти чёрные глаза за толстой линзой внимательно изучали вошедших, но на Энру он бросил лишь лёгкий, равнодушный взгляд. – Архивариус, – прошептал змей ей в ухо, и от его близости Энра невольно вжала голову в плечи. Старик выглядел старым и хрупким: серые, аккуратно выглаженные брюки сидели на дрожащих ногах, но глаза у него были живы и внимательны – не тот, кого стоит недооценивать. Рубашка казалась светло‑бежевой в мягком жёлтом свете, жилет аккуратно застёгнут на пуговицы – архивариус выглядел опрятно и собранно, элегантно для человека, которого редко видят на поверхности. Энра, следуя за змеем, прислонилась к стене и бессознательно покачивала его руку, держась на всякий случай. Ей было непривычно – всё это: убранство, люди, механизмы – подстёгивало любопытство. Она уловила мелкую тёплую деталь – на стариковых ногах были мягкие тапочки – и невольно улыбнулась. Вспомнился сосед её покойной бабушки: нарядный, неловкий, но заботливый, который надевал для входа в дом мягкие тапочки по просьбе бабушки. Энра, пытаясь скрыть улыбку, машинально прикоснулась губами к руке змея – он посмотрел на неё с удивлением; она шепотом извинилась. Каменная оправа комнаты скрипела, внутренние стены были деревянные, с резным узором; круглый фонарь освещал тёмные уголки. «Пятый» прислонился к стене и, казалось, задремал – ему привычна такая сцена, если бываешь здесь каждый день, многое теряет новизну. В голове у Энры крутились вопросы о механизме вдоль стен: кто его строил, насколько глубоко он опускается, как изменится там воздух, не холодно ли будет внизу.
– Я очень постараюсь оправдать ожидания господина Лотрена, – пробормотала она, чувствуя внимательный взгляд змея, держащего её за руку. Он ценил её как нечто хрупкое и важное: отказавшись, отношения могли испортиться, потому лучше выложиться полностью. Змей обратился к архивариусу:
– Корешок? У нас пополнение, не хочешь поприветствовать свежую кровь? —.
– Когда вы научитесь сохранять её свежесть до закрытия хоть одного вашего дела, тогда и обсудим этот вопрос. – старик был до неприличия сдержан в эмоциях. Его реплика обидела змея; «Пятый» хмыкнул в ответ. Комната ощутила толчок, механизм остановился, затем резко тряхнуло и пол вновь начал двигаться – теперь значительно быстрее. Энра почувствовала, как левая нога отрывается от пола; она опёрлась на змея, чтобы не потерять равновесие. По приближению к крайней стене и по расстоянию до ступеней она прикинула: они находились прямо над последней ступенью парадной уличной лестницы. Нердай оказался гораздо больше, чем выглядел – по крайней мере на два этажа, чем она предполагала. Выезжая в просторный зал, лампочка в комнатке управления вдруг показалась слабее. Перед ними раскинулся Нердаевский архив – не просто библиотека, а потрёпанный, но гордый и живой миф: бесчисленные стеллажи, узкие проходы, запах пыли и старой бумаги. Комната остановилась с привычным рывком; Энра вцепилась пальцами в деревянные щели и устояла. Трещины на высохшей поверхности пола напоминали высохший кремовый пирог, а проходы – одинокие пустынные улицы, уходящие в безмолвные проулки между рядами. Архив оказался невероятно огромен. Как только Энра ступила на пол, «Пятый» растворился, как и следовало ожидать: здесь умелый чужак мог бы целую жизнь потратить в поисках нужной записи. Змей шёл впереди, неспешно, то задерживаясь, то ускоряясь, заглядывая в проулки, чтобы убедиться, что появление не вызовет лишних свидетелей.
– Ты будешь работать на моей территории. Дело почти закрыто, но я потяну время, – бросил он, держа маршрут под контролем.
– Даже если я провела с тобой пару дней, мне понятно: будет непросто, – фыркнула Энра. Без «Пятого» напряжение в голосе змея было скорее обеспокоенным, чем враждебным; он то и дело не удерживался от едких подколок.
– Твоя задача – не сомневаться в моих умениях запудривать головы чужим, а шевелиться при работе, – усмехнулся он. Понравилось ли ей такое отношение, снисхождение с его стороны? Наверное нет, но хуже было бы, если бы он вдруг стал чрезмерно серьёзен. Когда они подошли к читальной зоне, Энра, опершись на столы, осторожно спросила:
– На южном побережье вспышка багровой чумы? – Змей начал расчищать рабочее место, грубо скидывая записи в кучу – обычная процедура для него; он явно использовал архивные свитки как плед, когда тут дремал. Энра огляделась: опрокинутые стулья, продавленное кресло, вокруг – бардак, но место было функционально, и в нём уже чувствовалась рука хозяина территории.
– Без вопросов. Куда он подевался? – пробормотал змей, не слишком смущённый беспорядком на «своей территории». Энра заметила: за столом шла работа, и такое бесцеремонное вмешательство выглядело неуважительно. Мужчина же, не желая нагибаться, отталкивал записи ногой, словно брезгуя касаться их руками. – Можешь не волноваться, ты не будешь здесь одна; если что-то понадобится – скажи, – добавил он, и в словах прозвучала тревога: он явно намерен был держаться рядом, что, по её предположению, будет только мешать. Энра отреагировала сначала негодованием, затем – смутной надеждой. Из тёмного прохода показался щуплый парнишка, едва ли лет двадцати, с мокрыми, небрежно причёсываемыми пальцами волосами и поношенной бесформенной одеждой. Он робко закатал рукава до локтей – и это вызвало у Энры прилив сочувствия.
– Доброе утро, господин змей, – сказал он с закрытой, но счастливой улыбкой, задвинув руки за спину.
– А, вот и он. В архиве он как рыба в воде: всё, что нужно, можешь попросить – он принесёт, – отрезал змей, отодвигая для Энры стул. Юноша не обиделся на презрительное отношение – он, казалось, был натренирован терпеть. Но затем прозвучал другой голос – и атмосфера изменилась: в нём слышалось требование, в немом эхо которого у Энры промелькнули картины его жизни в подземелье, полные страха и беспокойства. Змей подошёл и, прежде чем Энра успела расслышать ответ, резко пнул юношу в грудь; тот с хрипом рухнул на пол. – Если облажаешься, на этот раз – моя рука не дрогнет! Приступайте, мисс Коурен, – бросил змей и быстро ушёл. Такое обращение пересекало все границы; Энра, дав страху утихнуть, дождалась удаления шагов и бросилась к мальчишке, чтобы проверить, насколько он пострадал. Он был хрупок и бледен, но молчал. Энра ожидала слёз: для человека в его положении это было бы естественно. Тишина же порождала вопросы – не одинаковы ли их судьбы? Не был ли он когда‑то так же заманён обещаниями и брошен здесь? Энра поняла: задание будет сложным. На столе осталась одна папка – надпись на корешке гласила: «Дело №1: Эрфород.» Это был козырь главы совета: Лемпар, действовавший под началом одного из самых опасных терлитов в истории Элафрида.
✬ 8 ☆
– Нууу, так чем бы нам заняться? – с воодушевлением спросила Энросина, подняв взгляд от пухлой и потёртой папки с делом. Юноша прихрамывая дошёл до стола, забрался на него и замер, глядя на неё. – Может, начнём со знакомства? Моё имя – Энросина Коурен, я ищейка третьего года, почти самостоятельная личность, – весело объявила она. – Благодаря кое‑кому, кого здесь нет… хотя если бы он чаще спускался сюда, а не просиживал зад в кабинете, знал бы, как этот ползучий мерзавец обращается с помощниками! – она сжала кулак, чтобы не сорваться на крик. – Имеешь что‑то против ищеек? – с дружеской подозрительностью прищурилась Энра, желая через шуточный конфликт разговорить своего замкнутого собеседника – не вышло. Юноша лишь отрицательно мотнул головой. – А обращаться к тебе как? – продолжила она. – О каком доверии можно говорить, если союзники почти ничего друг о друге не знают? —
– Если вы доверяете господину змею, значит, вы доверяете и мне, мисс Гофур. Я не прошу личной информации, приступайте к работе – это место не любит промедления, – спокойно ответил он. То, что не входит в приказ змея, для него не подлежало обсуждению: на работе они были коллегами, и точка. Энросина не сдавалась:
– А я надеялась, что две одинокие души сольются в крепкую дружбу: болтали бы о пустяках, пили ту горькую бурду, что здесь льют, смеялись, делились историями… – На лице юноши мелькнула робкая улыбка.
– Ты напоминаешь мне мою младшую сестру. До безумия говорлива, жизнерадостна, добрая и нежная, – сказал он тихо; в глазах на мгновение отразилась щемящая тоска. Энра тут же мысленно стала выстраивать план, как вытащить его из архива и выжать всю душу из змея ради этого. – Однажды я познакомлю тебя с ней, Энросина Коурен, – добавил он, и произнесённое полное имя прозвучало не просто как обещание, а как клятва. Это дало Энре маленькую надежду: умение расположить к себе людей через простую беседу может сработать и здесь. – Не заходи! – вскрикнул он, когда Энросина протянула руку к следующей стопке бумаг. Он набросился на неё, закрыв ладонями страницы и застыв как струхнувшая птица. На лице – паника, смешанная с отчаянной настороженностью: не то страх перед Эрфородом, не то перед змеем который наверняка предварительно поведал с какой целью Энросина спустилась в архив. Энра отодвинула его руки мягко, с тёплой улыбкой:
– Как же я разберусь в деле, если не изучу всего? —.
– Если углубишься, станешь полезной. Нельзя отпускать полезных, – прошептал он, голос дрожал, и в словах слышалась старая рана: он боялся, что знание сделает её мишенью. Думая про него, Энра понимала – было бы легче, узнай она его историю. Может, он оказался здесь так же, как когда‑то заманивали других: обещания, затем – цепи. Но в Нердае искренних связей почти не бывает; предательство – обычная плата за доверие. Тем не менее ей не хотелось оставлять его в этой роли. Она мягко предложила:
– Ищейки всегда были полезны Нердаю. Если хочешь, мы никому не скажем, что ты показал мне дело. Хорошо? – Он молча кивнул. В его взгляде сквозила усталость, но и какая‑то смутная надежда. Энра взяла дело Эрфород целиком – она знала от Канирона ту «базу», что тот выдал на занятии, и потому понимала, куда ведёт след. Терлит по имени Эрфород – не новичок: его досье было жирным, грязным, с пометками и перекрёстными ссылками. Категории в Нердае говорили многое и ничего одновременно:
– «S» – самая жуткая: признанные каннибалы, те, кто использует плоть как материал – «едоки», создатели «шедевров» из тел и кожи.
– «P» – преступления с убийством, похищением, насилием.
– «M» – манипуляторы: тихие ткачи нитей, которые не пачкают руки напрямую, но дергают нити так, что всё рушится. Их тяжело доказать на бумаге; у них нет грязных следов, есть сети и сделки.
В деле Эрфорода статус «М» проставлялся четыре раза. Это наводило на мысль, что он не просто «перековался» в иного терлита – он постоянно менял тактику. Менял категории, методики, возможно, оставлял себе чистые руки, ставя других в жёсткие позиции. Но как можно было так умело жонглировать статусами, оставляя при этом формально «чистую» подпись? Нердай умудрялся делать невозможное: замалчивать улики, фальсифицировать свидетельства, распоряжаться ресурсами так, что следы терялись. Энра ощутила, как первоначальный азарт сменился холодным расчётом. Она нашла в столе чистые листы и ещё не высохшую банку туши – признак того, что змей не только спал в архиве, но и использовал материалы для записи, заметок, пометок. Следы старого пера в стенке напротив кресла подтверждали: кто‑то здесь работал, и это был не только бедный парнишка. Она задумалась вслух:
– Почему Эрфород отступал от первоначального плана? Менял категории? Испробовал всё, а потом вернулся к созданию новых терлитов… Он манипулятор. Это игра? – Он не мог или не хотел говорить – страх и привычка хранить молчание сильнее любопытства. Энра понимала: разгадка лежит не только в бумагах, но и в живых нитях – в тех, кого Эрфороду удавалось связать. Её путь будет таким же аккуратным и тёмным: распутывая одного манипулятора, не стать частью его схемы.
– Довольно изощрённая игра, – робко проявил интерес юноша к рваным страницам досье, понимая, что продолжения рассуждения не будет.
– А что если нет? – отозвалась Энра. – Что, если всё просто и разгадка на поверхности? Терлиты гордятся своими поступками, а тот, кто носит имя Эрфород, – один из самых опасных людей Элафрида, он не может не гордиться, разве нет? Если по мнению совета Лемпар ходил под Эрфородом, значит он вернулся в свою родную категорию. Это дань уважения? Лемпар работал на него всего три года – стоит ли это прежним годам служения? Мы можем утверждать, что Лемпар солгал, но он мёртв, и такое утверждение будет шатким. Иначе остаётся безумие терлитов. – Она безразлично пожала плечами и сделала пометку в нужном направлении.
– Да, Лемпару можно приписать безумие, – нахмурился юноша.
– Значит, из того, что мы имеем: Лемпаром управляли, его направляли, и предположительно это был Эрфород, – но в протоколе допроса об этом ни слова. Мы просто это знаем, верно? Почему? Потому что так написано в этих листах. Господин Лотрен, госпожа Шрайб и профессор Хрон провели допрос, их домыслы вошли в финал, словно штрихи неумелого художника, что обиделся на чужое мастерство. Гела тоже была там, значит зачистке подверглись не только слухи – неудивительно, что он пришёл в ярость. – Энра вздохнула и посмотрела на собеседника. – Лемпар сказал: "безвольные его зовут хозяином, имеющие волю – конструктором". Подумай, у кого в Элафриде нет воли? У пьяниц – они хотят забыться; у тех, кто употребляет А'йкур – они ищут экстаз, чтобы уйти от боли; у продажных женщин – они продают себя ради пропитания. Ливан описывает мать: длительная болезнь, частые жалобы, но не говорит чем она болела. Можно предположить болезнь, связанную с кровью: сухость, трещины, хрупкость, медленное заживление – постоянные причины для жалоб. Он начал с жалости к ней, а потом устал, измотался и, в итоге… – Энра замолчала, выстроив версию.
– Он убил её, – резко воскликнул юноша. В его голосе слышалась излишняя острота.
– У тебя невероятная зоркость или ты это уже читал? – Энра вопросительно взглянула на него.
– Слышал кое‑что. Побои закончились именно так, – ответил он с кривой, неуместной улыбкой. В его игре была попытка быть загадочным, но она выглядела натянутой. Энра задумалась: узнал ли он детали раньше или это слухи, подтверждённые кем‑то в подвалах архивов? Ответ означал бы либо дополнительный источник информации, либо то, что он глубже вовлечён, чем казался. Она решила держать это в уме, вычисляя, насколько можно доверять юнцу.
– Хорошо. Что ещё из личного, уже практически закрытого дела, которое, к тому же, подшито к этому… – Энра любовно погладила папку Эрфорода. – Тебе довелось слышать? – парень, закусив губу, отрицательно покачал головой, понимая, что был пойман. – Понятно. Ливан убил мать из‑за усталости. Он мог начать спиваться и перейти в категорию тех, у кого появляется "хозяин" – отчаявшаяся жертва, с помощью заказчика перескочившая с алкоголя на нечто крепче, возможно А'йкур, но это не точно. Употребляющие А'йкур не способны трезво оценивать ситуацию и следовать плану. – Из записей ректора по делу терлита: "Добросовестный работник, рьяно доводящий дело до конца. Завидовал семьянинам, страстно желал собственной семьи, но не мог из‑за матери. Не терпит безответственности. К покойному отцу испытывал трепетные чувства и проявил заботу к пьянице – на которого примерил роль, убил его быстро, без мучений." – Вряд ли записи делал Аданар, но так как имени Яшур не было, тот, кто вёл дело, нашёл единственно верное решение. – Ливан сдался и оставил улики, ведущие к нему. Почему? Почему позволил привести себя к Лотрену в сопровождении Геларии Яшур? Чем плоха Гофур, изувеченная его руками? Это тщательно просчитанный план? Смог бы он такое продумать? – Энра задумчиво посмотрела на записи: складывался почти идеальный психологический портрет, но он не походил на того терлита, которого стоило бы бояться.
– Безумцы не всегда глупы, – невозмутимо пожал плечами юноша.
– Ливан и показал своё безумие, но был ли он глуп? Почему такая безоговорочная преданность? Мать умерла, и, казалось бы, держаться не за что, но он, без тени сомнения, пересилив природные барьеры страха, отдал себя ради чужого замысла – и имени этого не назвал. "Он" – ктого угодно можно под этим скрыть. Значит, цена была высока. Когда человек готов лишить себя всего? Если уверен, что спасут. Кто станет спасать того, кто заведомо обречён? О любовном интересе, попавшем в ловушку чужих планов, можно не думать: таких людей невозможно полюбить – от них пахнет сырой гнилью, ржавчиной и железом. Как бы ни был обаятелен терлит, это не человек, а зверь, готовый сожрать тебя живьём. Не даром Фарелу присвоили ранг "S": он пожирал своих жертв – худший среди терлитов. —
– Может, это всего лишь догадка, – немного наклонился назад юноша, удивлённо подняв брови.
– Но мне кажется, она верна по его виду в день приезда. Лемпар употреблял А'йкур и мог называть своим хозяином распространителя: ради дозы такой сломленный человек способен убить. Добродетель и человечность стираются – либо выживаешь, либо нет. Судя по одежде и цене А'йкура на рынке Мидуа, Ливан не мог бы платить сам – значит, он платил жертвами. Возможно, отчёты стражей Гоака неполны. Пути ведут на теневой рынок, а он в Мидуа – рассадник того, о чём не говорят. – Конструктор, обращаясь к его истории, он имел значительные повреждения лица, предположительно от падения со скалы. В отчёте наблюдения сказано, что госпожа Шрайб… – Энра указала в сторону, где, по её предположению, задержалась женщина: в совете есть одна женщина, и девушка не удивилась бы встретить её здесь. – Отчётливо слышала лязг металла, когда он вспарывал свою глотку. Сам Ливан сказал, что пережил замену глаза, и потому мог назвать конструктором лекаря, сумевшего собрать его по кускам – того самого, кто наверняка заменил сердце своей дочери. Если бы мне поручили расследовать это дело, я бы настояла на поисках лекаря, так как уверена что тела Лемпара отправлялись именно ему, однако у нас выявление неточностей и развязка, поэтому нам не к чему эта информация сейчас. Ливан ни разу не упомянул слово Эрфород, что гораздо важнее. Его вводит в рассказ Шрайб постфактум: здесь она пишет: «Лемпар намеренно уходит от прямых ответов, скрывая имя своего заказчика, намёками и ужимками напоминает нам о том, что им руководил Эрфород». Но откуда она это взяла? – вопросительный взгляд, полный негодования, был обращён к собеседнику. Нечто необычное, словно с откликом, просыпаясь в сознании, переворачивало воспоминания, предоставляя забытую картину, полную тепла и искренней благодарности. Стоило Энросине лишь заметить одну простую фразу. Кем именно она была сказана, не совсем понятно, предположительно – Иссир, но подача настолько отличается, что, возможно, это вовсе не профессор биометрии. – «Его возвышают за храбрость и непоколебимость. Ты же, призванный… стал посмешищем, неспособным гордиться своими деяниями.» Как странно, словно с ним говорил кто-то, кто хорошо его знал и действительно возлагал на него надежды, – задумалась Энра.
– Может, уловка, чтобы разговорить? – с интересом спросил парень. Это было логичное и оправданное предположение, поэтому, помедлив, девушка согласно кивнула. Здесь, под землёй, где не видно солнца и не слышен бой часовой башни, оповещающей, сколько времени прошло, время летит быстро только тогда, когда действительно чем-то занят. Энросине не впервые засыпала вне своей комнаты, но в этот раз отличием было личное дело Эрфорода, прижатое к груди. Спать на чужом изношенном кресле, которое любезно принес помощник, было не так удобно, как на кровати, но лучше, чем за столом или на полу. Возвращаться на поверхность одной было страшно, а змей так и не вернулся. Договорились спать по очереди, и то только потому, что парнишку долго уговаривали – спать за столом было весьма неудобно. Пробуждение оказалось неприятным: во-первых, ноги затекли, во-вторых – пальто! Некий «седьмой», о котором шла речь между змеем и пятым, по словам помощника, появился незадолго до того, как Энросина проснулась, якобы из чувства долга заботиться о молодом поколении. Мысль спать в обнимку с личным делом Эрфорода, которую предложил парень – призванный уберечь больше его тело от побоев, – теперь не казалась абсурдной. Кексики, что принес «седьмой», были довольно вкусны, но для завтрака их явно недостаточно. С мыслями о том, что нужно поскорее завершить поручение Лотрена, Энросина взялась за работу под мирное посапывание за спиной.
– Может, и она, – сказала девушка, – но даже невооружённым глазом видно, что в деле Лемпара чего-то не хватает. Исключение одного звена может сыграть со советом злую шутку. Они прыгнули со скалы и сломали обе ноги. Думаю, разбор можно завершить: за мной остаётся план по предоставлению нужной информации, а ты принеси мне кофе с этими глупыми кексиками. – Утвердительно кивнула девушка, закрывая дело.
✬ 9 ☆
Бывают моменты, когда, задумавшись или излишне увлёкшись, ты на пару долгих минут выпадаешь из реальности. Из такого состояния часто возвращает потеря концентрации – что-то незначительное, тихое, но крайне настойчивое. В архиве уже второй день подряд в определённый промежуток времени становится до ужаса тихо: смолкают эхо разгорячённых голосов, бурно обсуждающих разного рода небылицы, затихает смех, постепенно переходящий в шёпот. И тогда, на фоне хриплого посапывания – возможно, из-за ушибленных лёгких, а может, простуды – Энросина слышит «это». Тихий скрежет ногтей по каменному полу, шуршащий смех, словно принадлежащий пылпушам, случайно просочившимся в это лакомое для них место, и едва различимое чужое мычание. В первую смену девушка не придала этому должного значения, сочтя шум звенящей тихоты, настойчиво растекающейся между проходами стеллажей, – но первое восприятие не задержалось надолго. Архив простирается почти под половиной Нердая – территория немалая, где легко заблудиться. Когда посвящённые в тайны места люди разбредаются кто куда, основной свет гаснет, оставляя после себя клочки настольных ламп, словно одинокие костры. Архив наполняется неприятным, сыроватым холодом, от которого не спасут ни пальто, ни горячий кофе. Там, во тьме неприступных стеллажей, в особо тихий момент бесконечно длинной ночи, зарождаясь с безумной улыбкой от предчувствия одиночества, Энросина услышала тихий, хрипящий стон. Он стал катализатором жуткой мелодии, в которую вплетались булькающие звуки, вырывающиеся вместо слов. Стоит лишь однажды обратить на это внимание, и тело цепенеет – не обернёшься, даже если кажется, что звук очень близко. Впервые нечто подобное случилось с девушкой чуть менее трёх лет назад, но тогда это было не так очевидно – вокруг было много людей, их проблемы заполняли тишину и отгоняли возможные преграды для восприятия. Даже без слов Энросина могла не замечать то, что медленно сводит её с ума: случайный взгляд, чужое дыхание за спиной, касание к тому, чего нет. И эта вонь, проникающая повсюду и цепляющаяся к памяти – запах смерти. Неотвратимый, преследующий повсюду, от которого ни спрятаться, ни сбежать. Рука, держащая перо над незаконченной строкой, дрогнула от чужого прикосновения, и девушка, поддаваясь страхам, покорно закрыла глаза. В нос ударил удушающий запах сырой земли и гнилой плоти, тёплой от солнечных лучей. Настольная лампа жалобно потрескивала, несколько раз мигнула и наконец потухла, а над ухом девушки прозвучала знакомая мелодия, знакомая с прошлой ночи. Незваный гость не проявлял враждебности: скорее, он был снисходителен к чужому восприятию, поэтому часто не показывался полностью. Не прерывая колыбельной, он мягко отнял перо, и его острие заскрежетало по деревянному столу. В дребезги разбилась склянка с тушью. Энросина вздрогнула, но осталась на месте. Это была далеко не первая их встреча. Несмотря на всю осторожность, девушка гордилась тем, что могла узнать старого друга даже в таком отталкивающем облике. Фагерий Керн – мальчик, который, как говорили, сбросился с крыши академии Нердай, – одна из тайн совета. Пережив ужасное испытание, приведшее к гибели, он стал для Энросины предвестником добрых знамений. Когда скрежет пера стих, настольная лампа вновь ярко засияла, освещая читальный зал с его привычным беспорядком. Помощник продолжал дремать на прежнем месте, не встревоженный громкими звуками. На столе красовалось одно единственное слово – «беги», а чернильный след из разбившейся чернильницы тянулся кровавым пятном в ту сторону, откуда раздавались непонятные пугающие звуки. С мыслью о том, что стены Тонегара никогда не заполучат её бренное тело в свою стальную хватку, Энросина списала все странности на галлюцинации и ещё глубже погрузилась в работу, полностью отключаясь от внешнего мира. С возвращением жизни в архив пожаловал маэстро важности – господин Змей! Выглядел он крайне отвратительно! Посвежевший, чистенький, опрятный и отдохнувший на славу… На этом фоне Энросина сделала логичный вывод: мужчина, устав жаловаться на сложность работы, решил посвящать время исключительно себе!