Мать королей

– Сигизмунд Корибут всё-таки поедет в Чехию! – сказал Витовт. – Нужно к этому приготовиться. Я его наверняка сдерживать не буду.

– А гарантия, данная Люксембургу? – воскликнул Ягайлло тихим, подавленным и взволнованным голосом. – Мы поставим его против себя, сделаем врагом… именно тогда, когда война с Орденом не сегодня-завтра неотвратима.

– Сигизмунд никогда ни нашим и ничьим другом не будет, – выкрикнул Витовт. – Этого человека нужно знать, одно золото может его получить, а этим ни ты, ни я не сможем обеспечить его досыта.

И Витовт повторил отчётливо:

– Корибут пойдёт в Чехию.

Испуганный Ягайлло молчал.

– Я не могу это позволить, – сказал он.

– А я этому мешать не хочу, – ответил Витовт. – Мы не ксендзы и папское дело нас не интересует.

Ягайлло снова закрыл себе уши.

– Знать об этом не хочу, знать не хочу, молчи! – воскликнул он резко. – Мне нужен папа для моего брака, чтобы его подтвердить.

– А мне тоже, чтобы я тебе Соньку дал, – воскликнул Витовт. – Ты должен на Корибута закрыть глаза.

– Ни о чём знать не хочу! – повторил король.

Витовт иронично рассмеялся.

– Но я также не буду разглашать перед светом, что отправил его, – сказал он весело, – я также его отрицаю, хотя доволен, что это королевство, которое вырвал у нас из рук твой Збышек, может, вернём через Корибута.

Король вздохнул.

– Папа и король Римский – это великая мощь, – шепнул он грустно, – мы с ними бороться не можем. У римского епископа всюду среди нас есть свои подчинённые, его слуги держат костёлы, монастыри, земли, людей, ну, и совести. Мы должны слушать!

Они долго молча переглядывались.

– Ни себя, ни меня к делу Корибута не примешивай, – начал грустно Ягайлло. – Ты не можешь его поддерживать.

– Я не хочу его удерживать, – прервал князь.

Ягайлло спросил о крестоносцах, с которыми, похоже, Витовт был в более тесных и доверительных отношениях, чем раньше.

– Мне снова придёться объявить им войну, – прибавил он, – а ты должен идти со мной.

Князь вовсе не показал, что ему это не понравилось.

– Я к крестоносцам равнодушен. Они слабее и стараются меня получить. Я хочу ими воспользоваться, а сломим их, тем лучше. Я их не отталкиваю, но защищать и прикрывать не буду.

Витовт знал, что более длительный разговор на эту тему Ягайлле будет невыносим, омрачит его и оттолкнёт, таким образом, сделав то, что хотел, то есть объявив королю об экспедиции Корибута, он пытался прояснить его нахмуренное лицо.

Ягайлло в страхе, как бы он от него не требовали больше, чем безразличное и пассивное поведение, говорил уже об отъезде из Трок и необходимости приготовления к свадьбе.

Для того, чтобы развеселить его, чтобы он мог посмотреть на Соньку и порадоваться, Витовт два раза её приводил. Король смотрел на неё и забывал о бремени царствования и короны.

В последний день пребывания в Троках, когда уже о Ко-рибуте вовсе речи не было, неожиданно перед самым расставанием король объявил Витовту:

– Ты знаешь, что я обещал королю Римскому подкрепление против чехов, и пошлю ему пять тысяч человек.

Витовт принял это холодно.

– Если тебе не жаль их потерять, – сказал князь, – делай, как решил. Я бы ему и одного человека не дал. Это не помешает Корибуту идти также в Чехию, а когда там твоих людей встретит, пусть не обращает внимания, что они поляки.

Они поглядели друг на друга, Ягайлло погрустнел. Витовт сносил все крайности положения с ясным лицом. Всем умел пользоваться.

Во время свидания с Сонькой, когда Ягайлло с ней прощался и надевал ей на палец обручальное кольцо, прося, чтобы была ему верной спутницей, княжна громким голосом обещала ему это.

С Рождества до Масленицы оставалось не так много времени для приготовления к свадьбе. Король спешил, чтобы, устроив самые срочные дела, вернуться в Литву. С Витовтом они рассавались радушно, в прекрасном согласии и договорённости. Ягайлло действительно не хотел знать о Корибуте, но о его походе не рассказал панам и мешать ему не собирался. Олесницкий о нём не знал. Во время отъезда из Трок он хотел ещё вступить с королём в противостояние по поводу брака, но король не говорил о нём. Поэтому он отложил разговор об этом на дорогу, заключив, что, когда Витовта не будет, король будет послушнее. Он в этом разочаровался. При первом упоминании о Соньке, Ягайлло отвечал сухо:

– Брак решён.

Олесницкий замолчал.

– В Кракове, – сказал он после паузы, – без разрешения папы никто не заключит брака.

– Найдутся такие, которые мне в нём не откажут, – забормотал король.

Прелат уже не раздрожал своего пана сопротивлением. В конце концов ему пришлось смириться с этой упрямой фантазией старика, грозной только ему самому, чтобы в более важных делах стать тем сильнее. Это было его мнение, а мнение Олесницкого почти всегда в совете было решающем. Все охотно согласились с тем, чтобы королю не сопротивляться и не мешать.

С некоторой опаской смотрели в будущее, но это было уже неизбежным.

В дороге король постоянно был занят браком. На всё соглашался, осыпал милостями, требовал только, чтобы ему в этом послужили. Отправив в Краков людей за тем, что было нужно, он охотился в Вонгровской пуще.

Оттуда послы и гонцы постоянно ездили то в Новогродок, который назначили место крещения и брака, то в Краков, откуда должны были стянуть людей и подарки, двор и разные вещи.

Краковские паны, следуя примеру Олесницкого, готовились поклониться молодой королеве, хотя не были к ней расположены.

Исполнилась воля и расчёты Витовта.

В конце зимы, в бездорожье и оттепель, Новогродок неожиданно наполнился целыми отрядами двора Ягайллы, который вдалеке от столицы, в маленьком местечке, точно избегая людских глаз, хотел устроить свадьбу как можно более великолепно. Свою бедную племянницу Витовт также наделил по крайней мере великолепием свиты, окружающей её.

Помимо своей воли, княгиня Юлианна была вынуждена ехать с ней, в этот день приехал из Руси старый Симон, князь Холшанский, дядя Соньки, который, сдав её в опеку Витовту, был благодарен ему за неожиданную судьбу племянницы.

Из Польши с великолепными отрядами съехались паны, близко стоящие к королю, дабы окружить Ягайллу; Витовт вёл с собой многочисленных русских князей и литовских бояр.

Из Вильна специально с целью крестить княжну и провести свадебный обряд в свиту князя прибыл Мацей, епископ Виленский. Польских епископов об этом не хотели просить.

В течение всего времени ожидания, этих приготовлений, дороги, Сонька, почти не проронив ни слезы, спокойная, на вид равнодушная, послушная, давала с собой делать что приказали. Не показала ни радости, ни тревоги.

Витовт, хотя, возможно, не понимал её, это пассивное расположение объяснил себе огромным счастьем, которое неожиданно упало на девушку. Он не переставал повторять, что в благодарность ему за всё Сонька должна быть ему преданна и послушна. Он никогда не получал на это ответа, но девичья тревога это объясняла. С той спешкой, с какой Ягайлло хотел устроить брак, пошли новогродские праздники. В замке всё уже было приготовлено.

Назавтра по прибытии Соньки её окрестили по римскому обряду, и в тот же день престарелый король соединился с ней у алтаря. Стол был уже заставлен и ревели трубы, слышались крики, толпы проталкивались, чтобы увидеть молодую госпожу. Польский двор к своему удивлению увидел её в эту торжественную минуту без слёз, с поднятыми вверх светлыми глазами, она глядела смело, шагала гордо, не проявляла ни малейшего волнения, была будто готова к тому жребию, что её ждал.

В княгине Юлианне это пробудило тем больший гнев, в Витовте – уважение и радость, потому что, чем больше силы показывала эта его новая королева, тем вернее он мог на неё рассчитывать. Ему казалось, что одержал великую победу, сделал важный шаг к рулю общих дел Польши и Литвы. Расчёт был простой и на первый взгляд безошибочный.

Расчёт был простой и на первый взгляд безошибочный. Королева всем была ему обязана, должна была подчинить себе старого короля, его послушание было известно. Витовт через неё должен был править Ягайллой и Польшей.

Поскольку война с Тевтонским орденом в этом году была неизбежна и готовиться к ней нужно было заранее, свадебные торжества в Новогродке долго продолжаться не могли. Витовт спешил в Вильно, король с женой ехали в Краков, где их ожидала его дочка Ядвига и её будущий супруг, восьмилетний герцог Бранденбургский, которого король хотел воспитать себе как сына. Похоже, что молодой пани не терпелось попасть в свою столицу. Ягайллу ещё тянули пущи в околицах и обещанная в них охота, а возвращение в Краков он хотел отложить на несколько дней, когда Сонька к великому удивлению мужа добилась того, что отъезд ускорили.

Это было первое доказательство силы молодой королевы: Ягайлло пожертвовал ради неё охотой. Это предсказывало, что Сонька сможет командовать мужем, который с первых дней был с ней нежен и послушен.

Из Новогродка они выехали с большим двором и шумом, по заранее намеченной дороге, постоянно принимая знаки почтения духовенства, землевладельцев и простонародья.

Стоило только становничьим объявить о короле, чтобы города и деревни обеспечивали всем, что было нужно для угощения господина.

Во время этого путешествия глаза всех были обращены на королеву. Пытались угадать её и предвидеть совместную жизнь. В Новогродке Ягайлло выглядел счастливым, но торжества уже его утомили, никогда не любил выступлений, для которых должен был наряжаться в соответствии со своим королевским достоинством, с важностью и величием.

Королева, напротив, была в своей стихии.

Уже в Новогродке она стала надевать наряды и драгоценности, большое число которых приподнесли ей в дар, наряжаться и с очевидной радостью показываться в них на публике.

Из прежних слуг с ней ехала одна старая неотступная Фемка, но её окружали многочисленная польская служба и польский двор, с которыми она с интересом и охотой знакомилась. Ловкий Хинча из Рогова сумел так устроить, что охмистр двора Войцех Мальский, Наленч, зачислил его в службу государыни. Для Фемки и для неё был это как старый знакомый, и он первый предложил себя посредником между остальными придворными, как поверенный и личный слуга.

Впрочем, лезли и другие, пытаясь понравиться, рекомендоваться, приобрести расположение, и по обычаю всех дворов в соратниках уже родились зависть и неприязнь.

В дороге король рядом с молодой женой долго не выдержал. Когда проезжали леса, он почуял запах дикого зверя, увидел собак, своих охотников, идущих впустую, и его охватило искушение. Королева осталась одна, неспешно следуя дальше. Она не почувствовала грусти, не пробовала отговарить короля от любимой забавы. Она предложила его подождать. Старик обещал догнать её.

На лице семидесятилетнего супруга, когда он снова почувствовал, что один и свободен, показалась удивительная радость. Он очень торопливо бросился в лес, Сонька посмотрела на отъезжающих холодным взглядом, и, оставшись со своим двором, весёлости не потеряла.

Только одна въезжать в Краков она не хотела, не желала показываться без Ягайллы в замке, где была его дочь и целый отряд незнакомых людей, которые их там ждали с Бранденбургом и послами.

Поэтому дорогу так согласовали с охотой Ягайллы, чтобы потом он мог присоединиться к кортежу Соньки, которая хотела рядом с ним предстать перед польскими панами. Ягайлло, послушный жене, вовремя с ней присоединился и нарядился для торжественного въезда.

Это были первые весенние дни… В Кракове русинку ждали с интересом, но не очень были к ней расположены. Духовенство этого четвёртого брака боялось, в Соньке видели племянницу Витовта, а ему не доверяли и все его опасались.

Король ехал, чувствуя, что его не примут с теми проявлениями радости, какие когда-то ему сопутствовали. Он чувствовал себя чуть ли не виноватым и нуждающимся в прощении. Он привёз жену, взятую вопреки воле народа, которая не была ещё коронована, значит, не королева, но супруга короля. Сонька об этом догадывалась, но не обнаружила ни тревоги, ни унижения, казалось, что своей смелостью бросает вызов.

Торжественного приёма запланировано не было. После последнего отдыха под Краковом король, в отороченнной шубе и колпаке, сел на лошадь, сопровождая Соньку, которая, не спрашивая его, надела горностаи, пурпурный плащ и золотые украшения на голову. Своему двору она также приказала одеться красиво и богато.

Король не препятствовал. В городе стояли огромные толпы народа, теснились, смотрели, но молчали. Только шапками махали королю. Важно, но тихо кортеж проехал по улицам. Из костёлов выходило духовенство приветствовать пана, били в колокола, но радости, восхищения, веселья не было. Какое-то тревожное ожидание. По лицу королевы, которая ощущала там себя нежданным гостем, пробежал румянец, в глазах поблёскивали лучики гнева, но губы послушно улыбались. Её сердце билось, она знала, что её окружают враги, недовольные, быть может, нужно было вступить в борьбу, победить их, воцариться здесь, стать по-настоящему королевой.

Другая, может, почувствовала бы на глазах слёзы и тревогу, Сонька знала свои силы и выносливость. Перед нею стояли долгие годы борьбы, шаг за шагом, медленно, она должна была идти к цели, но дойдёт до неё, она была уверена.

Ягайлло несмело поднимал взгляд и опускал глаза. Казалось, Соньку радует красивый город и богатые люди.

Епископ Войцех ждал в Вавеле. Рядом с ним стоял молча епископ Олесницкий, в одеждах священника рыцарь фигумрой. Король дружелюбно кивнул ему головой, словно просил его смириться.

В сенях замка ждала мачеху принцесса Ядвига, встревоженная девушка около двадцати лет, нарядная и так увешенная драгоценностями, что, казалось, упадёт под их бременем. Тут же рядом стоял восьмилетний Бранденбург в облегающем немецком костюме, с шапочкой в руке и плащике, с длинными волосами, убранными в локоны, рядом с которым стояли ксендз Елиаш и Пётр Хелмский, учитель и наставник. Тот готовился приветствовать Ягайллу, который издалека улыбался детям.

Сонька первая поспешила обнять испуганную и дрожащую принцессу, слёзы которой струёй побежали по личику.

Король всех приветствовал с непривычной любезностью, радостью, волнением, пытаясь скрыть беспокойство, которое его охватило. А, собираясь переступить порог замка, он шепнул Соньке по-русски:

– Смотрите! Через порог правой ногой!