Силуэт

строки святого писания:

«Смертию смерть поправ».

ПОЛЕВАЯ МОГИЛА

И печально, и отрадно

видеть с болью потайной

эту старую ограду

над могилой полевой.

Кто лежит здесь, мне неведом,

нет сюда широких троп;

может быть, солдат Победы,

может, мирный хлебороб.

Наклонились ивы низко,

дремлет светлая река.

Пирамидка обелиска,

а над нею облака.

Клевер к небу тянет пажить,

в речку смотрится лесок.

Подниму себе на память

жёлтый ивовый листок,

он прилёг на край могилы,

невесом и недвижим…

Поле, поле, дай мне силы

стать рачителем твоим.

Я вспашу тебя, засею,

колосочка стану ждать.

Тот, кто любит эту землю,

зря не будет умирать.

ВОСПОМНАНИЕ О ВОЙНАХ

На той, Великой, брат отцов Иван

не в битве пал, а без вести загинул,

у мачехи скончался муж от ран,

а мой черед уже, похоже, минул…

Быть сильным – значит быть врагом:

такой удел сулило нам заморье.

Я в мае слышу не весенний гром,

а пушек рёв, несущий смерть и горе.

Уже другие войны, не одна,

пророкотали над моей Россией,

и местью мы пресытились сполна,

поскольку нам Победы не простили.

Грядой вершин встают Афган, Чечня,

где на могилах не кресты – распятья.

Как пули, до сих пор летят в меня

простоволосых матерей проклятья.

А ведь моей вины как будто нет

в том, что мы до сих пор воюем.

Я не солдат, я только лишь поэт

с душой, открытой грозным ветродуям.

И все-таки я тоже виноват,

и каждый день сознаньем горьким полню,

не в том, что я поэт, а не солдат,

а в том, что жив и все сраженья помню.

В ГОДАХ НЕ МОЛКНЕТ ЭХО

Отгремела гроза и ушла,

в горизонте растаяли тучи,

снова солнечный день над землёй.

За далёкой лесною каймой

ходит эхо волною зыбучей.

Над рекою задумались кручи,

охраняя изгибы излучин,

и разлился озон голубой.

Гул всё тише… И вовсе пропал…

Лишь зарница блеснёт на мгновенье.

Зыбкий пар над полями дрожит.

Вновь орлан в чистом небе кружит,

озирая степные владенья,

все низины и все возвышенья.

Родники продолжают биенье

и вода между кочек бежит.

Что же мне так тревожно тогда?

Я закрою глаза и себя буду слушать.

Это дядя Иван из барака стучит в мои сны,

это неясными звуками вечно полны

и тревожат доныне усталую душу.

Это тётя Елена, сбегая из плена,

даже сердцебиеньем

боится себя обнаружить;

и пойму, что во мне бродит эхо войны.

МАРШАЛ

Впритык к Оружейной палате,

на мощном, как мамонт, коне,

с лицом удлинённым, суровым

сидит достопамятный Маршал.

Пред ним в окоёмом охвате,

в рекламном дрожащем огне,

в кольце, что зовётся Садовым,

колонны авто, как на марше.

Стрелец в одеянье старинном

торгует собой, ради снимка

на фоне Кремля за спиною

и луковиц древнего храма.

У ГУМА сияют витрины,

по площади стелется дымка.

У Маршала над головою

горит не звезда, а реклама.

Он был созидатель Победы,

себя не жалея и вóйска.

При Грозном Москва вся сгорела,

и жёг Бонапарт без пощады.

Но Маршал доподлинно ведал,

с предтечами вставши по-свойски,

столицу сдавать нам не дело,

потомки сего не прощают.

Но чьи же рекламы сияют

и «Опеля», и «Мерседеса»?

Вознес «BMW» свой трезубец

короною многоэтажной.

Выходит, они побеждают

во славу своих интересов?

И кто был правитель-безумец,

отдавший Москву на продажу?

Что твёрдому взору открылось

в бурлящем котле «перестройки»?

И опыт минувших сражений

какое решенье подскажет?

Коварна правителей милость,

которые к людям жестоки.

Свержений и новых свершений

кто путь неизбежный укажет?

Напитаны кровью все тропы

К истории русской, культуре.

Скорбят над народной судьбою

святых многомудрые лики.

И здесь, где турист из Европы

себя примеряет к скульптуре,

наш Маршал молчит, как пред боем

за сердце России великой.

БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК

– Дед, почему «Бессмертный полк»?

Ведь он же воевал… —

спросил мой внук,

и приумолк,

ответа он не знал.

Ну как мальчишке объяснить,

кто был убит, кто выжил,

какая их связала нить

и сделала к нам ближе?

В альбоме карточка отца

в будёновке,

в шинели —

суровые черты лица,

глаза заледенели.

Ему навечно двадцать шесть,

он военфельдшер бравый.

Здесь фото тестя тоже есть,

и он пришёл со славой.

Они Победу принесли

над немцем и японцем,

и этим нашу жизнь спасли

под вновь встающим солнцем.

Сваты на кладбище лежат

друг с другом недалече,

понянчив собственных внучат,

спокойный сон их вечен.

Но позовёт девятый май —

мы с ними выйдем к людям.

Не спи, страна, скорей вставай,

мы нынче вместе будем.

И потечёт рекой народ

с портретами родными;

вернёмся мы в победный год

с предтечами своими.

Рассветный ширится восток,

а впереди – Россия.

Бессмертный полк —

людей поток,

все, как один, живые.

9 Мая 2018

* * *

А. Деревянко

(Надпись на трёхтомнике «Лента жизни»)

Пройдут столетья и вражда племён,

Иссякнут реки, потеряв истоки,

И археологи иных времён,

Быть может, откопают эти строки.

Вы, литеры моей застывшей речи,

Поведайте, что б с вами ни стряслось,

Что жизнь прошла, взамен оставив вечность.

Мы так мечтали!

Может, что сбылось…

АРХЕОЛОГИ

А. Деревянко

Вас мещане зовут чудаками:

«Закопались в пыли и веках…»

Но упрямо вы ищете камни —

те, что предки держали в руках.

На стоянке былой увлечённо

из холма, что навис над рекой,

извлечёте отщеп халцедона,

отшлифованный крепкой рукой.

Черепки от разбитой посуды

так сумеете соединить,

что протянется из ниоткуда

воссозданий связующих нить.

Что осталось,

что напрочь истлело…

Не жалея терпенья и сил,

вы отыщете меткие стрелы

и топор, тот, что предкам служил.

Ляжет камень в ладони надёжно,

в крошках глины, в холодной золе,

и напомнит, как тяжко и сложно

добывается хлеб на земле.

Здесь когда-то стоял у Амура

древний пращур, суровый, как Бог;

исподлобья, с таёжным прищуром,

озирал он великий поток.

Что мерещилось предку,

что мнилось

у струящейся в вечность воды,

беглой строчкою что приоткрылось,

и упрятало, стёрло следы?

Плыли зори.

Клубились туманы.

Сыпал звёзды ночной небосвод.

Затерявшихся лет караваны

продолжают к нам трудный поход.

И рождается днесь в человеке,

как молитва его наизусть:

«Ты была, есть и будешь во веки

на скрижалях истории, Русь».

ЧИТАЯ «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»

Посмотри,

подумай,

помолчи,

белкою по дубу поскачи,

серым волком спрячься в бурелом,

воспари под облака орлом —

растекись по матушке Руси,

и иного счастья не проси.

Что шумит и что звенит вдали,

кто там плачет на краю земли?

Бога ли молить,

себя винить,

с кем на битву время выходить?

И доколе будут русских жён

уводить набегами в полон?

Белку в глаз сразил лихой стрелок;

волк попал в капкан да изнемог;

крыльями сверкая на заре,

взмыл орёл к озоновой дыре…

Далеки те годы, далеки,

полегли хоробрые полки,

но осталось «Слово…» наизусть,

но живёт и помнит князя Русь.

ПРОГУЛКА В ПАРКЕ

Внуку Даниилу

Рассветный день неприхотлив и зыбок,

он, как ребёнок, не набрался сил.

Поговорим на языке улыбок,

мой младший внук, весёлый Даниил.

В тебе смешалось столько разных генов:

осанист по-болгарски, прямонос;

взял взгляд лучистый украинских дедов,

и, как Есенин, золотоволос.

Ты мудрых слов совсем ещё не знаешь,

а я, признаться, многие забыл.

Тебе уже полгода, ты взлетаешь

туда, где я в минувшем веке был.

Смотри, какое небо голубое!

В нём облака-медведики плывут.

Нам в парке хорошо гулять с тобою,

прогулок вешних здесь пролёг маршрут.

Вот дятел дробь рассыпал по округе,

он на сосне исследует дупло.

Бельчонок поспешил к своей подруге,

поскольку время брачных игр пришло.

Синичка скачет с веточки на ветку,

ведь ей порхать ни чуточку не лень.

Она звенит ликующе приветно:

– Хороший день!

Не прячьтесь в тень.

Тень-тень!

Пусть свежий воздух крепкий сон навеет,

в коляске спать уютно и тепло;

никто тебя тревожить не посмеет,

расти, мой внук, с улыбкою, светло.

С тобою мы равны не беспричинно,

и я тебя быть сильным научу;

мы оба полноценные мужчины,

и вместе всё нам будет по плечу.

Моих надежд, я верю, не обманешь,

вступая в этот Мир и в этот Век.

Гадать не будем, кем ты в жизни станешь,

но ты уже по званью – Человек.

Сорочий гомон, громкий грай вороний

нам не помеха спать и размышлять;

и облака в небесном перегоне

не устают друг друга догонять.

2007

АМФИБРАХИЙ

Под этаким небом невольно художником станешь… А. Майков

Амурские дали – картина родная,

Я ближе и краше природы не знаю.

Черёмухи белой сплошное кипенье

Мне дарит весною своё вдохновенье.

Обрывы над Зеей, где белые горы.

Изгибы реки. Полевые просторы.

Пророчит кукушка мне долгие годы,

Орлан зазывает под небо свободы.

Саранки, кипрей, иван-чай по долинам

Колышутся ветром разгонистым, длинным.

В затоне дрожит поплавок от поклёвки,

Зерно запасают на зиму полёвки,

На клевере стадо пасётся коровье —

Всё дышит покоем, всё грезит любовью.

И ласково шепчет полуденный дождик:

«Не будь ротозеем. Где кисти, художник?»

* * *

В стихах вся жизнь,

А в прозе лишь фрагменты…

Декабрь в окне опять нарисовал

Морозных перьев хрупкие сегменты,

Изломы страха, нежности овал.

Я был ребёнком, я любил рассветы,

Но и с годами я не растерял

Священное предвиденье поэта —

Стихов и прозы дух и матерьял.

Метафора, ты капля, в коей мир

Всей полнотой своею, всем объёмом

Нас вырывает из тюрьмы квартир

И тянет ввысь мучительным подъёмом,

И на ногах рвёт башмаки до дыр:

А что же там вдали, за окоёмом?

ЗВУКИ

Есть стихи, им слов не надо —

Ритмы пульса по ночам,

Наказанье и награда,

Век бы слушал и молчал.

То ли дождь стучит по крыше,

Ветер листья ворошит,

Внук за стенкой мирно дышит,

Мышка в подполе шуршит.

Надо звуки, вздохи, стуки

Телом всем запоминать,

Их по правилам науки

Невозможно записать.

Утром солнце в окна брызнет:

Поднимайся, рифмоплёт!

И поэзия всей жизни

К новым звукам позовёт.

КРЕЩЕНСКИЕ СУМЕРКИ

Я умру в крещенские морозы…

Н. Рубцов

Печаль, зачем ты, одинокая,

В крещенских сумерках бубнишь,

По-вологодски кругло окая,

Про затуманенную тишь?

Награды разве нам обещаны

За безоглядную любовь?

Все мы завзятые жалельщики,

Когда уже прольётся кровь.

Не страшно умереть безбожником,

Коль веришь в землю и людей,

И прорасти вновь подорожником

У тропки кинутой своей.

Себе, весёлому и грустному,

Вопрос один лишь задаю:

Ну почему поэту русскому

Дано прозреть и смерть свою?

Молчи, изведай одиночество,

Забудь значенье грозных слов —

Убережёшься от пророчества.

Но как же не писать стихов?!

ПАМЯТИ ИГОРЯ ЕРЁМИНА

Поэты умирают точно в срок.

О краткости их жизни зря скорбим мы,

А прокляты, безвестны, нелюбимы —

Так это нам, живущим, всем упрёк.

Поэты не уходят в никуда:

В родную землю лягут, словно зерна,

Храня зародыш бытия упорно,

Не поддаваясь тлену никогда.

И в той глуби, во мраке том глухом

Я ощутил подспудное движенье.

Поэты умирают, но служенье

Добру и свету – мы за них несём.

* * *

Просеивая времени песок,

Творец крупицы даром не обронит.

– Остановись, мгновенье! – слух затронет

Из тьмы веков неверный голосок.

Но как остановить движенье это —

Струенье вод в реке, полёты туч,

Травы шуршанье, камнепады с круч,

Из глаз любимой истеченье света?

Возможно ли? Хронометр бытия

Размеренно куёт свои секунды…

И надо ли?

– Не слушайся зануды,

Господь всеблагий, – возопляю я.

– Сыпь, сыпь песок! —

И пусть Земля кружится.

Не обронись! —

И пусть не будет дна

В твоём сосуде.

Вечность нам дана,

Пока песок струится и струится…

ТЫНДА, ЛУГОВАЯ, 1

Геннадию Кузьмину

Опять зима.

Как больно ветер жжёт!

Калорий в теплотрассе не осталось.

Кружит снежинка – водяная малость,

Январь её сурово бережёт.

Мой дом в три слоя снегом занесён.

Кого он греет в эту злую стужу?

Кого, по тропке выпустив наружу,

К исходу суток поджидает он?

Колючий воздух к Тынде заскользил,

Он, словно выдох, бесконечно тяжек.

Коробочка средь девятиэтажек —

Мой старый дом.

Неужто здесь я жил!

Вот в эти двери лысенький поэт

Входил без стука, снег смахнув с ушанки,

Чай с сухарями пил и воблу шамкал,

Вина и пива не приемля, нет!

Потом мои тетрадки ворошил,

Где от стихов давно в глазах рябило,

И, варианты предлагая мило,

Он беспощадно строчки потрошил.

Нацеливая свой бельмастый глаз,

Он бормотал: «Ну, накрутил, парнишка…»

В суровой правке нарождалась книжка

Без выспренностей ложных и прикрас.

По мне проехал будто тяжкий трактор,

Так ныло тело от работы той!

Он был упорен в творчестве – крутой,

Но справедливый – первый мой редактор.

Вот эта книжка, тонкая, как лист,

Что осенью с берёзы наземь ринул,

С названьем немудрящим «Сентябрины» —

Возьми её, редактор-тракторист.

За ней пойдут другие, но пока

Она мне жжёт замёрзшие ладони.

Мы с нею нашу молодость догоним,

Мы с ней удачу схватим за бока.

…………………………..

Ну, вот и всё…

О стенку головой

Колотит ветер северный колючий.

Поэт ушёл и умер, невезучий,

И я стою один на Луговой.

1976 —2003

ЯМБ

Как будто в бурях есть покой…

М. Лермонтов

Приспело время жить умом,

Причём, желательно – своим.

Не зря гласят, что слава – дым,

Когда всему основа – дом.

Тому, кто чувствам вечный раб,

Не объяснить всевластье цифр,

Невнятный код, забытый шифр,

Неизмеряемый масштаб.

Кто лепту ждёт, кто правит бал,

А кто махнул на всё рукой…

Но если в бурях есть покой,

Не зря канат ты отрубал.

МЕЖДОУСОБИЦА

Была междоусобица князей

Жесточе всех нашествий и набегов

Варягов, половцев и печенегов,

Страшился русич родовы своей.

Когда на брата брат сбирает рать,

А сын отца с престола свергнуть тщится,

Не торопись на белый свет родиться,

Чтоб от руки родной не погибать.

Казни своих, чтоб устрашился враг,

А жены народят ещё младенцев.

Велик Христос, не бойся иноверцев,

Ты сам себе грабитель и чужак.

На поле, что усеяно костьми,

Оратай плуг не смеет долго ставить.

Как медленно мы обретаем память,

Мучительно становимся людьми!

Я тоже Игорь, Ингвар, скандинав,

Я тыщу лет на сече был кровавой,

И я на смерть давно имею право,

От вероломства всех князей устав.

Перековать орала на мечи

Не торопись, земля моя святая.

Восходит солнце, медленно светает.

На пашню опускаются грачи.

Всему мерило чёрный хлеб и труд,

А не гордыня, вправленная в злато.

Да будет мир!

Да будет детям Завтра!

И распрям всем —

Да будет Божий суд!

РОДНЫЕ ПОГОСТЫ

В украинском далеке

Спят две бабушки родные:

Степанида в Кошмаке,

В Феодосии Мария.

Ставни ветхие дрожат,

Бедолага ветер стонет…

Там же рядышком лежат

Тётя Надя, тётя Тоня,

Тётя Дуся, дед Сергей,

Дядя Ваня убиенный…

Боже, души их согрей,

Больно стыло во вселенной.

Враг, знать, выдумал кордон,

Разделивший наши веси.

Выпью горький самогон.

Тяжело так, хоть разбейся!

Поклонюсь я на захид

Всем родным ушедшим людям.

Каждый пусть спокойно спит;

Мы вас помним, мы вас любим.

Ну а тем, кто возвели

Меж народами преграду,

Бог не даст клочка земли

За деянья их в награду.

Их отринет напрочь Русь,

Их не примет Украина.

Вот тогда поищут пусть,

Где их ляжет домовина.

1991

МАЙДАН

Мы крепко связаны разладом…

А. Тарковский

Переведи меня через майдан…

В. Коротич

Ты тяжко дышишь, Киевская Русь,

Чадят автомобильные покрышки.

И в сердце, как инфаркта вспышки,

Отцовой родины позор и грусть.

Я тот майдан юнцом переходил,

Идя от Киево-Печерской лавры.

Никто здесь не снискает славы

Из двух сторон, кто б там ни победил.

Не свечи тут горят у образов —

Напалм под пробки по бутылкам налит.

И над Днепром вскипают, словно наледь,

Проклятье дедов, ненависть отцов.

Могилы предков, разве брошу вас?

В боях с фашизмом вы не зря погибли.

В каком масштабе и в каком калибре

Смерть в Украину хлынула сейчас?

Нет Кобзаря на нынешнюю власть,

И отморозки в нём нужды не знают.

Бандеровцами Киев древний занят,

Заря заката тускло занялась.

Разлад? Разрыв? Нет, сборищу громил

История не предречёт спасенья.

И светлое Христово Воскресенье

Придаст народу животворных сил.

Ни сэрам, ни панам, ни господам

Не сдастся Украина – видит Боже.

Она нам год от года всё дороже,

Здесь не один майдан по городам.

Мать Украина, я к тебе вернусь,

Хотя бы в мыслях, этой вот строкою.

И верю: над великою рекою,

Вздохнёт свободно Киевская Русь.

21 февраля 2014