Где Господь молчит...

Где Господь молчит преступление становится догматом

Пролог. «Избрание зверя»

Рим задыхался. Августовское солнце, повисшее над Кампо деи Фьори раскаленным диском, обратило вечный город в котёл с кипящей нечистотами, пылью и тревогой. Уже вторую неделю кардиналы Святой Римской Церкви, запертые в стенах Ватиканского дворца, не могли избрать преемника почившему Иннокентию VIII. В переулках шептались, что запертые князья Церкви скорее передушат друг друга, чем договорятся, ибо каждый из них, забыв о Святом Духе, взыскует лишь земной короны. Воздух вокруг собора Святого Петра был пропитан запахом ладана и серы, и казалось, что сама вечность замерла в ожидании, кого же изрыгнет из своей утробы этот священный вертеп.

Родриго Борджиа, кардинал-епископ Порто, вице-канцлер Церкви и обладатель самого тяжелого кошелька в Италии, ожидания не боялся. В просторной, обитой кордовской кожей комнате, отведенной ему на время конклава, он сидел в глубоком кресле, напоминавшем трон, и наблюдал за игрой свечного пламени на гранях хрустального кубка с охлажденным кипрским вином. Ему было шестьдесят два, но выглядел он мужчиной в полном расцвете сил: бычья шея, мощный торс, чувственные, полные губы и глаза — черные, блестящие, живые, как ртуть, — которые никогда не выдавали истинных мыслей. В них можно было прочесть что угодно: отеческую нежность, священный гнев, благочестивую задумчивость, но только не холодный, прагматичный расчет ростовщика, оценивающего долговую расписку. А ведь именно этим он и занимался последние часы. Перед ним на столе лежал не молитвенник, а список: двадцать три имени, и напротив каждого — короткие, точно удары кинжала, пометки. «Имение в Пизе. Аббатство в Субиако. Доходы с соляных копей. Страх перед французами».

Родриго знал людей лучше, чем свой требник. Он сорок лет провел в курии, пережил четырех пап, скопил несметные богатства и пустил глубокие корни в самую гнилую почву церковной бюрократии. Его ненавидели, ему завидовали, его боялись. Но более всего — в нем нуждались. И сейчас, когда двери Сикстинской капеллы захлопнулись за спинами выборщиков, нужда в его золоте стала невыносимой физической болью для многих. Асканио Сфорца, брат миланского герцога и хитрый лис, еще вчера клялся в дружбе, но требовал непомерной цены: должность вице-канцлера (его, родригову, должность!), дворец и полное прощение долгов. Джулиано делла Ровере, племянник Сикста IV, брызгал слюной, обличая «каталонского быка» в симонии и разврате, но и его голос можно было либо купить, либо заткнуть, пообещав крепости в Романье. Был еще сладкоречивый Оливьеро Карафа, ревнитель чистоты веры, и безвольный старец Паллавичини, и нервный Микели — все они были звеньями одной цепи, которую Родриго намеревался замкнуть на своей груди.

Он сделал глоток вина. Терпкая влага обожгла горло, но не принесла облегчения. Родриго думал о пророчестве. Старый циничный кардинал, умиравший от французской болезни, как-то сказал ему, смеясь: «Ты будешь папой, Родриго. Ибо Господь наказывает мир за грехи, и не сыскать большего грешника, чем ты, чтобы стать Его наместником». Он тогда отшутился, но сейчас, глядя на тени, пляшущие на стене, чувствовал, как в груди поднимается не страх, а горячая, почти животная жажда. Не власти над душами — что ему были эти плебеи с их вонючими лохмотьями и деревянными четками? — а власти абсолютной, той, что делает ложь истиной, а кровь — вином для причастия. Папа непогрешим. Это не догма, пока лишь мнение теологов, но кресло под балдахином дарует иммунитет, который не снился кесарям. Если он сядет на Престол Святого Петра, его дети станут принцами, его любовницы — богинями, а его враги — пылью под туфлей с золотым крестом.

Снаружи, в узком коридоре, послышался шорох. Родриго не обернулся. Он знал, что это его доверенный камерленго, Педро Кальдерон, крадется с докладом. Дверь скрипнула, пропуская запах пота и лавандовой воды.

— Ваше Высокопреосвященство, — голос испанца дрожал от возбуждения. — Все готово. Четыре мула, груженных серебром, стоят во дворе дворца Сфорца. Еще два — у ворот дома Орсини. Секретарь кардинала Карафа только что унес пергамент с обещанием епископства в Куэнсе для его племянника.

— А делла Ровере? — Родриго медленно провел пальцем по краю списка, стирая чернильную пометку напротив имени врага.

— Мечется, как раненый вепрь. Он уже предложил французскому королю инвеституру, но у короля Карла пока нет армии в Риме. А вот у нас, — Кальдерон хищно оскалился, — есть золото, которое ходит быстрее курьеров. Асканио Сфорца уже колеблется.

— Сфорца? — Родриго усмехнулся. — Асканио продаст душу, если цена будет достаточно высока, а почерк дьявола напоминает подпись банкира. Ступай, Педро. И проследи, чтобы вино в капеллу подавали разбавленное. Мне нужно, чтобы эти святые отцы оставались достаточно трезвыми, чтобы подписать договор, но достаточно пьяными, чтобы не думать о его последствиях.

Оставшись один, Родриго Борджиа подошел к окну, забранному частым переплетом. В щели виднелся залитый лунным светом купол древней базилики Святого Петра, грузный, как оплывшая свеча. Там, под этими сводами, покоился прах апостола, рыбака, которому Христос вручил ключи от Царства. Родриго усмехнулся. Ключи. Вот уже полторы тысячи лет эти слова толкуют так, как выгодно живым. Апостол Петр был беден и умер на кресте вниз головой. Его же преемники кутаются в горностай и травят друг друга мышьяком. Истина не в Писании, она в силе. Истина в том, что мир принадлежит тому, у кого хватит воли взять его.

Ночь перед решающим голосованием тянулась бесконечно. Родриго не спал. Он сидел в кресле, перебирая четки из черного янтаря, и смотрел, как оплывает воск в высоком канделябре. Ему не молилось. Слова молитв казались пустой скорлупой, бессмысленным шумом. Вместо «Отче наш» он мысленно перечислял свои будущие деяния. Сначала — коронация, пышная, какой не видел мир со времен цезарей. Он въедет в Латеран на белом коне, а Чезаре, его прекрасный и яростный сын, будет держать стремя. Лукреция получит дворец, достойный королевы, и мужей, которых можно менять, как перчатки. Джованни станет герцогом, Джулия Фарнезе — неофициальной королевой Ватикана. А сам он, Александр VI (имя было выбрано давно — в честь великого македонского завоевателя), превратит Церковь в империю, скрепленную не молитвами, а кровью и золотом.

Утром, когда в узкие окна Сикстинской капеллы просочился серый, пыльный свет, пятьдесят три кардинала, облаченные в пурпур, собрались под сводами, расписанными еще только начинающим входить в славу флорентийцем Буонарроти. Фрески на стенах изображали сцены из жизни Моисея и Христа, но взгляды выборщиков были прикованы не к ним. Родриго занял свое место на скамье, чувствуя, как скрипит под грузным телом дерево. Он видел, как переглядываются его сторонники, как нервно теребят наперсные кресты колеблющиеся. Запах застарелого ладана, пота и мокрой шерсти отсыревших ряс смешивался в удушливую атмосферу предвкушения предательства.

Служба к Святому Духу прошла механически. Кардинал-декан бормотал молитвы, гнусавя и спеша, словно хотел поскорее избавиться от священного долга. Родриго, склонив голову, незаметно наблюдал за Асканио Сфорца. Тот сидел, сжав челюсти, и на его холеном лице играли желваки. Он уже знал цену, которую потребовал Борджиа за свою благосклонность, и колебался, как меняла, взвешивающий фальшивую монету. Рядом с ним шептались кардиналы Орсини и Колонна, представители двух враждующих римских семейств, готовых вцепиться друг другу в глотки прямо у алтаря. Делла Ровере, прямой и костистый, сидел с каменным лицом, напоминая надгробное изваяние.

Первое голосование прошло впустую. Голоса раздробились, как хрусталь, упавший на мрамор. Второе — тоже. В перерыве, когда кардиналы вышли в смежную залу, чтобы промочить горло, Родриго приблизился к Сфорца. Он не сказал ни слова. Просто взял его под локоть и подвел к окну. Внизу, во внутреннем дворе, у самой стены, выстроились в ряд шесть мулов, навьюченных серебряными слитками. Солнце играло на металле, и от этого зрелища перехватывало дыхание. Асканио побледнел. Серебро манило и пугало одновременно, словно сам Маммон подмигивал ему из бездны.

— Это лишь задаток, — прошептал Родриго одними губами, почти не разжимая рта. — Дворец в Борго, вице-канцлерство и рука моей дочери для твоего бастарда. А взамен — твой голос и голоса твоих верных псов.

Сфорца проглотил слюну. Его зрачки расширились, поглотив радужку, как жадность поглощает совесть. — Вице-канцлерство... — прохрипел он. — И полное прощение долгов моей миланской казне?

— Клянусь саном, — солгал Родриго, перекрестившись широким жестом, который не оставлял сомнений в его искренности лишь тем, кто хотел быть обманутым.

Сделка была заключена. Вернувшись в капеллу, кардиналы расселись по местам. Началось третье голосование. Имена звучали, как удары молота. Когда секретарь конклава выкрикнул: «Суффрагиум акцедит...», и число голосов в пользу Родриго перевалило за заветные две трети, в капелле повисла тишина. Делла Ровере вскочил, лицо его исказила гримаса ярости. — Симония! — выкрикнул он, срывая голос. — Святотатство! Вы продали Святого Духа за испанское серебро!

Но его уже никто не слушал. Кардиналы, еще минуту назад бывшие соперниками, теперь спешили присягнуть победителю. Асканио Сфорца первым опустился на колени перед Родриго, поцеловал его перстень и произнес дрожащим от волнения (или алчности) голосом: «Да здравствует папа Александр Шестой».

Родриго поднялся. Тяжелая пурпурная мантия кардинала соскользнула с плеч, как шкура, которую сбрасывает змея. Слуги уже несли белоснежную сутану, стихарь и алую мантию с горностаевой опушкой. Он стоял в центре капеллы, позволяя облачать себя, как идола. В эти минуты, пока его грудь стягивали драгоценным наперсным крестом, а на голову водружали сначала белую камилавку, а затем и тяжелую, мерцающую рубинами тиару, Родриго Борджиа не думал о Боге. Его взгляд был прикован к массивной дароносице на алтаре, где хранились Святые Дары. «Сколько унций золота ушло на эту безделушку? — мелькнула деловая мысль. — Надо будет поручить Чезаре переплавить старую утварь, сделаем монеты. Бог поймет, он сам был сыном плотника».

Когда облачение было завершено, кардинал-протодьякон, старик с трясущейся головой, приблизился и возложил на плечи Александра палий — символ пастырской власти. «Прими тиару, украшенную тремя венцами, и знай, что ты — отец князей и королей, правитель мира, наместник Спасителя нашего Иисуса Христа», — прошамкал он по памяти, путая латинские окончания. Под сводами капеллы раздался нестройный хор: «Те Deum laudamus». Кардиналы пели гимн, прославляющий Бога, но глаза их были прикованы к новому владыке. В этом пении было не благоговение, а страх и подобострастие, готовность служить новому источнику золота и власти.

Вскоре распахнулись тяжелые створки балкона собора Святого Петра, выходящего на площадь. Ослепительный свет полуденного солнца ударил в лицо Александру VI, когда он шагнул вперед, чтобы дать первое благословение Urbi et Orbi. Площадь внизу кишела народом. Тысячи глаз, тысячи ртов, извергающих приветственный рев. Он поднял руку в тяжелой, шитой жемчугом перчатке и медленно, почти лениво, осенил толпу крестным знамением. «Да снизойдет на вас благословение Отца, и Сына, и Святого Духа», — прогремел его голос, усиленный акустикой колоннады. И эта ложь, облаченная в ритуальные одежды, была столь величественна, что народ пал на колени, рыдая и крестясь. Они видели перед собой не старого, похотливого испанца, купившего трон за серебро, а самого Наместника Божьего, сошедшего с небес.

Рядом с папой, чуть позади, стоял церемониймейстер Иоганн Бурхард — педантичный немец с постной миной и вечным пергаментом в руках. Именно он наклонился к самому уху Александра, когда тот, закончив благословение, повернулся, чтобы уйти в прохладу базилики. Слова, произнесенные сухим, лишенным всякой эмоции голосом церемониймейстера, эхом отозвались под каменными сводами, предназначенные не для толпы, а для истории, для самого мироздания:

— Santitas vestra, отныне вы — скала, на которой стоит Церковь, и врата ада не одолеют вас. Помните: вы непогрешимы. Ибо не вы говорите, но Бог через вас. Ваши деяния — это Его деяния. Ваша воля — Его воля.

Александр остановился. Медленно, словно пробуя на вкус эти слова, он обернулся к Бурхарду. В его черных, маслянистых глазах промелькнула искра понимания, смешанная с циничным торжеством. Он улыбнулся уголками губ — улыбкой, которая могла означать и отеческое благословение, и сатанинскую усмешку.

— Ты прав, Иоганн, — произнес он тихо, по-итальянски, с легким каталонским акцентом. — Я непогрешим. Следовательно, греха больше не существует. Есть только воля.

Он двинулся дальше, и тяжелая тиара слегка покачивалась на его голове в такт шагам, отбрасывая на стены кроваво-красные блики. За ним следовала вереница кардиналов, сгибающихся в поклоне, как колосья под ветром. А где-то внизу, в римских катакомбах, куда никогда не заглядывает солнце, уже начал зарождаться смрадный запах тления, которому суждено было пропитать весь Вечный город. Запах абсолютной, неограниченной власти, которая, по догмату льстецов, должна была пахнуть ладаном, но на деле пахла мертвечиной. Машина папства, гниющая изнутри, получила нового машиниста, и шестерни ее, смазанные золотом, завращались быстрее, перемалывая человеческие судьбы в труху.

Глава 1. «Цена Райских ключей»

В покоях Апостольского дворца, тех самых, что некогда занимали аскетичные предшественники нынешнего понтифика, теперь пахло не воском и плесенью, а мускусом, апельсиновым маслом и тонкой пылью дорогих тканей. Прошло три дня с момента коронации, и Александр VI еще не успел до конца обжить гигантские залы, но уже превратил их в подобие восточного гарема, смешанного с банковской конторой. Утро четвертого дня его понтификата выдалось душным и блеклым. Густой, словно прокисшее молоко, туман наползал с Тибра, лизал мраморные ступени лестницы и забирался в открытые окна, принося с собой запах гниющей рыбы.

Папа проснулся поздно. Он лежал на гигантском ложе под балдахином из генуэзского бархата, расшитого золотыми пчелами Барберини, и рассматривал свои руки — пухлые, унизанные перстнями пальцы, способные с одинаковой легкостью сжимать причастную гостию и горло врага. Рядом, утонув в подушках, спала Джулия Фарнезе, ее золотистые волосы разметались по подушке, словно расплавленное солнце. Александр позволил себе несколько мгновений праздности: провел ладонью по теплой спине любовницы, ощущая под пальцами атласную гладкость юной кожи, и усмехнулся. Кто посмеет упрекнуть его? Кардинал-камерленго? Епископы? Они все здесь — его креатуры, посаженные на кормление. А если кто и пискнет, то святой престол обладает прекрасной акустикой, чтобы заглушить любые крики звоном монет.

Он откинул тяжелое одеяло и, кряхтя, спустил ноги на пол, обитый мягким ковром, вывезенным из разграбленной мавританской Гранады. Тотчас из тени у двери бесшумно выступил молодой секретарь — Франческо, красивый, как девушка, юноша с маслянистыми глазами и повадками цепного пса. Он уже держал в руках серебряный таз с розовой водой и льняное полотенце. Омовение прошло в молчании. Папа терпеть не мог болтовни по утрам. Он думал о делах.

А дел было много. Война с Неаполем? Инвеститура для французского короля? Нет, это подождет. Сейчас самая насущная нужда — казна. Проклятая казна Святого Престола, которая оказалась пуста, как выеденное яйцо, после пиршеств предыдущего папы и его лекарей-шарлатанов. Чтобы купить голоса на конклаве, Родриго опустошил свои личные сундуки, но свято место, вернее, казначейство, пусто не бывает. Деньги нужно было вернуть с лихвой, и для этого существовал механизм старый, как сама Церковь, но требующий дерзкой, истинно борджианской переработки. Индульгенции. Отпущение грехов. Не жалкие гроши с паломников за целование статуй, а системная, поставленная на широкую ногу торговля райским блаженством.

Облачение в повседневные одежды было не менее сложным ритуалом, чем коронация. Слуги затянули на груди папы белоснежную рясу из тончайшего льна, на плечи набросили муаровую моццетту, отороченную горностаем, а на ноги надели мягкие туфли из красного бархата с вышитым золотом крестом — тот самый священный предмет, к которому скоро будут припадать губами короли. На безымянный палец Александр собственноручно надел «перстень рыбака» — массивный золотой диск с изображением святого Петра, тянущего сеть. Печатка, способная утвердить любой указ, превратить убийство в подвиг, а ересь — в догмат.

Выйдя в малый тронный зал, известный как Зал Попугаев, Александр VI погрузился в работу. Зал был украшен фресками, на которых пестрые тропические птицы, привезенные из Нового Света, порхали среди виноградных лоз. Это был любимый сюжет папы — яркий, экзотичный, далекий от суровых ликов святых. В центре зала стоял трон из черного дерева, инкрустированный слоновой костью. Александр опустился на него, чувствуя, как пружинят подушки. Перед ним уже выстроились просители и чиновники курии. Здесь были кардиналы, епископы, секретари, и среди них — Джованни Баттиста Феррари, датарий, человек с лицом хорька и пальцами, постоянно перебиравшими воображаемые монеты. Он отвечал за датарию — ведомство, где скреплялись папские милости.

— Возлюбленные братья, — голос Александра прозвучал в тишине мягко, почти вкрадчиво, — Господь наш Иисус Христос оставил нам ключи от Царства Небесного. Но даже дверь в рай, увы, требует смазки для петель. Церковь земная, воинствующая, нища и ободрана еретиками. Я размышлял всю ночь, и Святой Дух наставил меня на путь истинный.

Он сделал паузу, обводя собравшихся взглядом. Кардиналы замерли, боясь пропустить откровение. — Отныне грех обретает цену. Справедливую, соответствующую его тяжести, — продолжил папа. — Таинство покаяния остается в силе, но для тех, кто взыскует полного отпущения без долгих епитимий, мы учреждаем специальные грамоты. Апостольские индульгенции. Кто внесет пожертвование на нужды Святого Престола, тот получит прощение не только прошлых, но и будущих грехов на столько лет, сколько купит.

По залу пробежал шепот. Не возмущения — курию ничем нельзя было возмутить, — а чисто делового интереса. Феррари шагнул вперед, сжимая в руке свиток пергамента. — Ваше Святейшество, мы подготовили предварительную таксу, — произнес он скрипучим голосом, и его маленькие глазки блеснули, как у крысы, нашедшей головку сыра. — Прошу вашего утверждения.

Папа взял пергамент, развернул его и принялся читать, водя пальцем по строчкам. Список был составлен с истинно бухгалтерской скрупулезностью. «За убийство мирянина — 5 дукатов. За убийство клирика — 10 дукатов, за епископа — 20. За прелюбодеяние с замужней женщиной — 6 дукатов, с монахиней — 9. За клятвопреступление — 3 дуката. За содомию — 10 дукатов. За отпущение греха без исповеди — дополнительная такса в зависимости от сана и дохода просителя». Александр VI читал и чувствовал, как внутри него разливается теплое, почти экстатическое чувство. Он не видел в этом списке ничего чудовищного. Напротив, это был шедевр законодательной логики. Если у мира есть цена, почему бы не выразить ее в звонкой монете? Если его, папы, воля — это воля Бога, значит, он уполномочен свыше назначить стоимость искупления. «Власть ключей, вверенная мне, делает черное белым», — прошептал он про себя, пробуя будущую фразу, достойную войти в историю.

— Дополните пунктом о ереси и колдовстве, — приказал он, возвращая свиток. — Это сейчас модно. И сделайте градацию для тех, кто желает освободить из Чистилища души умерших родственников. Это золотая жила. Глупцы будут платить, чтобы их мамаши не жарились на адской сковороде. Назначь стартовую цену в 25 дукатов.

Феррари угодливо закивал, пятясь к двери. Но папа еще не закончил. Он поднял руку, призывая всех к вниманию. — А теперь, — голос его стал тверже, — пусть введут первого просителя. Я хочу лично даровать первое апостольское отпущение по новой таксе. Пусть весь Рим узнает, что рай открыт для всех, у кого есть кошелек.

Через несколько минут тяжелые дубовые двери зала распахнулись. В сопровождении двух швейцарских гвардейцев, стуча алебардами по мраморному полу, в зал вошел человек. Он был высок, широкоплеч, но шел сгорбившись, словно нес на плечах невидимый груз. Одежда его — добротный, но измятый бархатный колет с чужого плеча, высокие сапоги, на которых запеклась грязь римских переулков, — выдавала в нем человека военного, мелкого дворянина, возможно, кондотьера без войны. Лицо его было грубым, с тяжелой челюстью и низким лбом, глаза бегали по сторонам, ища угрозу, а на щеке краснел свежий шрам. Он рухнул на колени, едва переступив порог, и пополз к трону, цепляясь пальцами за плиты пола, выложенные малахитом.

— Святой отец, помилуйте! — хриплый, срывающийся крик разорвал тишину зала. — Я величайший грешник! Руки мои по локоть в крови! Но я верный сын Церкви!

Александр VI смотрел на него сверху вниз. Этот коленопреклоненный дикарь, воняющий винным перегаром и страхом, был первым клиентом нового предприятия. Папа слегка подался вперед, и на его полных губах заиграла улыбка. — Назови свое имя и преступление, сын мой, — произнес он медовым голосом, в котором, однако, звенела сталь. — Покайся перед наместником Божьим. Помни, я вижу твою душу насквозь, и ложь усугубит твою кару.

Несчастный, запинаясь и глотая окончания слов, начал исповедь. Его звали Никколо Вителли, он был солдатом удачи из Читта-ди-Кастелло. Неделю назад в пьяной драке из-за шлюхи он зарезал кинжалом молодого патриция из семьи Каэтани. Убил не таясь, на глазах у десятка свидетелей, после чего бежал в Рим, надеясь на убежище в храме. — Я знаю, что достоин смерти, — выл он, колотя себя кулаком в грудь. — Но я слышал, что Ваше Святейшество может отпустить любой грех... Я готов заплатить!

В зале повисла пауза. Приближенные кардиналы и прелаты затаили дыхание. Каэтани были знатным родом, родственниками самого Бонифация VIII, но сейчас это не имело никакого значения. Все взгляды были устремлены на Александра. Папа откинулся на спинку трона, сложил руки домиком на животе и задумчиво посмотрел на фреску с попугаем, сидящим на гранатовой ветке. — Церковь, Никколо, — начал он, и голос его зазвучал как проповедь, — есть мать милосердия. Она скорбит о каждой заблудшей овце, но также и печется о своем стаде. Кровь, пролитая тобой, вопиет к небесам. И небеса через меня, своего глашатая, назначают тебе цену искупления.

Он сделал знак рукой. Вперед выступил писец в черной сутане, неся перед собой на вытянутых руках, словно святыню, большой лист тонкого, выделанного из телячьей кожи пергамента. В верхней части листа уже был вытиснен герб Борджиа — пасущийся бык, символ мощи и неукротимости. — Диктуй, — коротко приказал папа датарию Феррари. Тот вынул из рукава свиток с таксой и прочитал: — «За предумышленное убийство благородного лица, совершенное мирянином в пьяном виде, но с отягчающими обстоятельствами публичного скандала, полагается пожертвование в размере тридцати золотых дукатов и благочестивое обязательство совершить паломничество к ближайшей святыне». — Тридцать дукатов? — папа поморщился, словно от зубной боли. — Дешево. Каэтани — знатный род. Не будем мелочиться, брат Феррари. Напишем сорок. И паломничество — в Лорето, это подальше. Чтобы у Рима было время забыть его лицо.

Перо писца заскрипело по пергаменту, выводя витиеватые латинские буквы. Никколо, услышав сумму, побледнел. Сорок дукатов — это почти все, что у него было, включая выручку от продажи коня и украденный у убитого кошелек. Но страх смерти перевесил жадность. Он судорожно закивал: — Я заплачу, Святой отец! Все отдам! До последнего медяка!

— Не мне, — Александр поднял указательный палец, унизанный аметистом. — Не мне, а в казну Святого Петра. Ибо деньги сии пойдут на возведение новых храмов, на борьбу с неверными, на украшение алтарей Господних. Ты не откупаешься от греха, неразумный, ты жертвуешь на благое дело, и эта жертва засчитывается тебе как добродетель.

Тем временем индульгенция была готова. Это был не просто клочок бумаги, а произведение бюрократического искусства. В верхней части — титул папы, перечисляющий все его владения, вплоть до «смиренного раба рабов Божьих». Далее — богословское обоснование: ссылки на власть ключей, на слова Христа, обращенные к Петру. И только потом, в середине текста, мелкими, но четкими буквами — формула отпущения: «Властью Всемогущего Бога, переданной нам через Святого Петра, мы полностью отпускаем тебе, Никколо Вителли, грех убийства, совершенного тобой, и снимаем с тебя всякое пятно вины, даже если бы оное было зарезервировано лично за Апостольским Престолом. И да не понесет душа твоя наказания ни на земле, ни в Чистилище».