Медальон. Книга первая. Игры со временем

I

Меня зовут Евгения. Так назвали меня родители. Младенцем меня отнесли в приют, куда попадают все нежелательные дети. Но в отличие от безымянных подкидышей, которым дают имена уже в детском доме, от меня отказались официально: написали соответствующее заявление и оставили в завещание маленький медальон из неизвестного сплава, обрамляющего синий камушек в форме эллипсоида — миниатюрный макет планеты с едва различимыми рельефными очертаниями материков и океанов. Этот медальон висел у меня на шее, сколько себя помню. А когда мне исполнилось десять, одна детдомовская воспитательница, якобы тоже по просьбе моих родителей, передала мне толстенную тетрадь с пожелтевшими страницами — дневник моей пра-пра-пра… бабушки Анны.

Жизнь в детском доме не сахар. Да и за его пределами на планете под заманчивым названием Благословенная — той самой, где мне «посчастливилось» появиться на свет, — не было ничего хорошего. Большая часть населения, облагаемая бесконечными налогами, едва сводила концы с концами. Я много думала о том, почему родители оставили меня: порой ненавидела их, а порой пыталась найти им оправдание. Мне легче было верить во что угодно — например, что они были столь бедны, что обрекли бы меня на голодную смерть, если бы не сдали в детдом, или неизлечимо больны, — чем в то, что я оказалась просто не нужна своим маме и папе. И я верила, зачитав до дыр бабушкин дневник, в котором сообщалось больше, чем знали об истории древней планеты Земля благословенские ученые. Очень скоро от этой тетрадки осталось лишь несколько измятых листочков и пожелтевшая фотокарточка Анны. Но я хорошо помню, что там было написано. Анна писала о своих предках с погибшей в результате техногенного катаклизма планеты, на которой зародилось человечество: о том, что была на Земле огромная страна Россия и жили в этой стране сильные духом люди. Говорят, они были непобедимыми и целеустремленными, так как веками жили в суровом климате. В России в мире и согласии бок о бок сосуществовали десятки национальностей. Они подняли на высочайший уровень науку. Впоследствии, когда стало ясно, что Земля обречена, российские ученые совместно с китайцами — представителями еще одной древней цивилизации — руководили процессом переселения землян на пригодные для жизни планеты других звездных систем. Люди покинули Землю на летательных аппаратах, перемещающихся в пространстве со скоростью, в сотни раз превышающей скорость света. Но выстояли в новых условиях далеко не все. В тяжелой борьбе за выживание произошел упадок культуры, многие забыли о своем происхождении, а некоторые народы и вовсе одичали, докатившись до уровня первобытных племен. В итоге быт народов, осевших в разных частях Вселенной, стал разительно отличаться. На одних планетах уже давным-давно практиковались передовые экологические технологии, на других все еще пользовались двигателями внутреннего сгорания. Но, так или иначе, жизнь продолжалась — и она была такая же, как и тысячу лет назад: рождались дети, заселялись новые земли, росли города, возникали государства, которые порой воевали, а порой объединялись в союзы. Где-то жилось лучше, где-то — хуже. Одни были бедными, другие — богатыми. Люди ссорились, мирились, влюблялись, женились, болели, умирали…

В конце концов в школьных учебниках истории «колыбели человечества» стали посвящать один-два параграфа, а о России можно было узнать лишь из легенд. Но мои предки хранили и передавали эти легенды из поколения в поколение.

Однажды Анна, родившаяся уже после глобальной катастрофы, увидела вещий сон и предсказала, что «в начале тысячелетия» в нашем роду появится на свет девочка и назовут ее Евгенией. Мол, эта девочка «изменит ход истории» и «повернет время вспять». Так было написано в дневнике. Я не знала, была ли той самой девочкой или меня назвали Евгенией в угоду прабабушке, поскольку я родилась как раз в начале тысячелетия — по древнему земному летоисчислению шел 3001-й год от Рождества Христова. Не представляла я и того, что именно должна изменить в истории. Но я верила в предсказание: верила, что в моих жилах течет кровь древнего народа и в будущем мне предстоит совершить что-то очень важное.

Эта вера помогла мне выжить в детском доме и не позволяла распускать нюни. Меня дразнили, меня били, у меня отбирали еду, хотя и я не оставалась в долгу, была той еще драчуньей. А когда становилось очень тяжело, сжимала в кулаке древний медальон из синего камня или смотрела на вложенный в тетрадку портрет прабабушки. На нем она была молодой и очень красивой. И черты ее лица, как мне казалось, очень напоминали мои.

А еще в ее дневнике было много забавных поговорок и афоризмов вроде «Поспешишь — людей насмешишь», «Не буди лихо, пока оно тихо», «Тише едешь — дальше будешь», «Хорошо там, где нас нет» и прочих в том же духе. Я все их выучила наизусть.

Но верить в свое происхождение и пророчество Анны — это одно. А сидеть сложа руки и ждать, когда жизнь преподнесет тебе подарки на блюдечке с голубой каемочкой, — совсем другое. Народная мудрость гласит: помоги себе сам. Потому что никто не сделает это лучше тебя.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я решила, что пора.

Я понимала, что по законам Благословенной за побег меня отправят в детскую колонию, где будет похуже, чем в детдоме. Если поймают, конечно. Но жизнь в приюте так опостылела, что я твердо решила бежать.

Мне казалось, я все тщательно продумала. Раздобыв карту города и фонарик, запасшись кое-какой провизией, глубокой ночью я перемахнула через забор в дальнем углу приютского сада, перекусив колючую проволоку кусачками. Ловко приземлившись на обе ноги, стала пробираться в сторону леса, избегая освещенных участков. На случай похолодания я прихватила с собой одеяло, плотно свернутое в скатку и привязанное к рюкзаку за спиной. Но оно не пригодилось. Несмотря на то, что была уже глубокая осень, погода стояла сухая и теплая, так что я даже не озябла.

К рассвету я зашла в чащу достаточно далеко, чтобы сделать привал и перекусить. Но не успела присесть на сухой ствол поваленного бурей дерева, как услышала хруст сломанной ветки и, подпрыгнув, обернулась: «Неужели меня уже хватились и так быстро нагнали? Неужто это конец?»

Передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти в накинутой на плечи медвежьей шкуре. В руках он держал самодельное оружие с глушителем. Разбойник? Убийца? Маньяк?.. Во всяком случае, он не был похож на законного представителя власти, скорее — на отшельника. Я слышала об отшельниках, убегающих из городов и поселяющихся в глуши лесной, таким образом бросая вызов обществу. О них часто говорили в новостях: отшельников ловили и казнили, но их не становилось меньше. Впрочем, это обстоятельство не меняло дела. Впервые в жизни мне угрожала столь явная опасность, и все мои негустые воспоминания пронеслись передо мной со скоростью света. Среди прочих мелькнула мысль: сейчас он нажмет на курок, а никто даже не услышит и не узнает, как тихо и нелепо оборвалась моя жизнь. Вот так изменила ход истории!..

— Ты еще кто? — грубо спросил мужик.

Я быстро сообразила, что речь идет не о том, чтобы не выдать себя, а о том, чтобы он посчитал ненужным убивать меня сейчас, ведь я не представляла для него никакой угрозы. Поэтому я решила сказать правду.

— Евгения, — громко и спокойно произнесла я, удивившись звучности своего голоса, раздавшегося в густой лесной тишине. Раньше поводов для нормального общения у меня было немного, чаще приходилось помалкивать или, напротив, разговаривать на повышенных тонах. — Сегодня ночью я сбежала из детского дома. А вы не очень-то похожи на стража порядка, — добавила я, давая ему понять, что ничего более не хочу, кроме как просто убраться восвояси.

Светало. В предутреннем полумраке леса лицо его казалось суровым и серо-синим, как у мертвеца. Но он был жив-живехонек. Разглядев меня получше, он пренебрежительно произнес, опуская пушку: — Девчонка…

Однако тут же снова нацелил на меня оружие и скомандовал:

— Рюкзак на землю, руки за голову, спиной ко мне — и шагом марш, если хочешь жить!

Мы прошли метров двести в полной тишине. Только сухая листва шуршала под ногами да ветер выл в кронах высоченных деревьев. Потом отшельник приказал остановиться и распахнул небольшой замаскированный ветками деревянный люк, ведущий под землю. Оттуда пахнуло могильным холодком.

— Вниз! — приказал он.

Медленно спускаясь по перекладинам деревянной лестницы все ниже и ниже, я успела подумать о многих неприятных вещах. Наконец, когда мы оба оказались внизу, незнакомец захлопнул за собой крышку-дверь и произнес неожиданно дружелюбным тоном:

— Добро пожаловать в берлогу Геты!

В «берлоге» было сыро, но вполне уютно, горела электрическая лампочка. Оказавшись внизу, я ощутила, что здесь гораздо теплее, чем снаружи. Слева от «входа» стоял грубо сколоченный деревянный стол, а чуть поодаль, у стены, располагалось нечто, похожее на кровать, небрежно застеленную выцветшим лоскутным одеялом. Меня передернуло не то от сырости, не то от волнения перед первым настоящим приключением моей до сих пор небогатой событиями жизни.

— Зачем ты привел меня сюда? — спросила я, и голос мой предательски дрогнул под назойливым взглядом незнакомца, который продолжал разглядывать меня с ног до головы. В отличие от той первой моей реплики там, снаружи, эта прозвучала уже не так звонко и уверенно. Я вовсю корила себя за то, что имела глупость бежать и подвергнуть свою жизнь опасности, — неизвестно, что на уме у этого бродяги. Вдруг он людоед вообще?

— Может, уберешь свой пугач, я на людей не бросаюсь, — предложила я и приготовилась ко всему…

— Меньше всего я хотел, чтобы ты меня испугалась, — заявил Гета, засовывая оружие за пояс. — Я ничего тебе не сделаю. Просто уже много месяцев не разговаривал ни с одним человеком.

— А если у меня есть более важные дела, чем болтовня с тобой? — ввернула я и тут же задумалась, не обидится ли он.

Нет, он не обиделся. Он усмехнулся и сказал:

— Ты имеешь в виду свой побег? Спешу тебя просветить, что пребывание здесь сейчас — твое единственное спасение. Днем раньше или днем позже, но тебя все равно поймают, останься ты наверху. Кроме того, лес — это единственное твое прибежище, единственное прибежище для отшельников. Территория, на которой не действует закон.

Гета уселся на деревянный чурбан, заменявший табурет, и с самодовольным видом налил из лежащей на столе фляги в металлическую кружку какую-то мутную жидкость. По помещению разнесся запах бражки.

— Почему я должна тебе верить? — спросила я. В этот момент в животе у меня громко заурчало.

Гета поперхнулся:

— А разве у тебя есть выбор?

Он вытер рот рукавом и начал бесцеремонно рыться в моем рюкзаке.

Тогда я набралась смелости, подошла и тоже уселась за стол на второй чурбан — чего уж стесняться? Я решила довериться судьбе, раз уж ничего больше не оставалось. Кроме как надеяться, что я не умру сегодня, потому что мне предначертана в будущем какая-то важная миссия. Правда, я даже не представляла себе, какая.

— Выбора у меня действительно нет. Но только вот вещи мои трогать не надо. И было бы гораздо лучше, если бы ты меня просто отпустил. Что тебе от меня нужно?

Я положила локти на столешницу и посмотрела на него в упор, ожидая ответа.

— Мне? От тебя? Да в общем-то ничего. Ты пойми, теперь скорее я тебе нужен, чем ты мне. Я-то без тебя как-нибудь перетопчусь, а вот ты без моей помощи — увы… — Отложив рюкзак в сторону, он развел руками. А потом ироничное выражение его лица резко сменилось на суровое. — Извини, но просто отпустить я тебя не могу, потому что не уверен, что ты не разболтаешь о моем месте обитания.

— Значит, я твоя пленница? — уточнила я.

— Сама же потом спасибо скажешь. Когда получше узнаешь отшельническую жизнь.

— То есть ты намекаешь, что я буду здесь с тобой жить? — Я сделала особое ударение на словах «здесь», «с тобой» и «жить». Давая ему понять, что это неприемлемо. Но он невозмутимо продолжал:

— Тут, на этой так называемой свободе, жить еще труднее, чем там. — Он указал пальцем в потолок. — Здесь нужно добывать себе еду и постоянно скрываться. А с планеты вырваться практически невозможно, хотя есть во Вселенной и лучшие места.

Гета начал сворачивать на столе самокрутку, продолжая:

— Я живу здесь уже пять лет. Мы бежали вместе с Дюком, моим товарищем со школьной скамьи. С детства были неразлучными друзьями. А прошлой весной его поймали, когда мы охотились. С тех пор я один.

Прикурив от зажигалки странной конструкции, он выпустил струю дыма, взглянул на меня и произнес:

— Ты еще совсем ребенок. Есть хочешь?

— У меня в рюкзаке есть печенье и бутерброды, — хмуро сообщила я. — И я как раз собиралась перекусить, когда появился ты.

— Печенье… Разве это еда? Давай-ка я налью тебе моей похлебки из косули.

Я недоверчиво посмотрела на поданную мне миску с бульоном, в котором плавали ошметки то ли мяса, то ли потрохов. Но, попробовав, обнаружила, что похлебка очень даже ничего на вкус. И, засунув стеснительность куда подальше, набросилась на еду, поскольку была чудовищно голодна. А потом мой новый и единственный теперь товарищ угостил меня потрясающе вкусным травяным чаем, которым мы оба с удовольствием запивали мое печенье. Так мы подружились.

II

Особенно много интересного Гета рассказывал за чаем — так он называл крепкий взвар из полезных лесных трав и древесной коры. Чаепитие всегда было для него особым ритуалом, который нужно выполнять не торопясь, и он растягивал это незамысловатое удовольствие на полчаса.

Мне нравилось слушать Гету, болтающего без умолку за чашкой горячего ароматного напитка. Он с грустной улыбкой вспоминал свое детство и родителей. Свою первую любовь, с которой ему пришлось расстаться: после окончания школы девушка по распределению уехала работать в другой город. Он рассказывал, как сам вскоре был вынужден гнуть спину на заводе. Как познакомился там со своей будущей женой. Но однажды произошла серьезная авария на производстве. Ни женщина, ни ребенок, которого она ждала, не выжили…

Не примирившись с потерей, Гета бежал в леса со своим школьным товарищем Дюком, с которым жизнь не разлучала его до недавнего времени. Об этом веселом малом он рассказывал много забавных историй. Но каждый раз мысленно возвращаясь в тот роковой день, когда Дюка поймали, словно переживал его заново, печалился и прижимал ладонь к груди — тяжелые воспоминания сдавливали сердце. Иногда Гета прикладывался к фляге с брагой, но никогда не напивался пьяным. Вкус у этого пойла был дрянной, но действовало оно как бальзам на душу. И я ничуть не пожалела впоследствии, что этот «бальзам» был первым крепким напитком, который мне довелось попробовать.

У меня никогда не было ни семьи, ни друзей. И рассказать мне о себе было почти нечего, кроме как о борьбе за выживание в детском доме и о дневнике прабабушки. Поэтому мои истории быстро закончились.

Оказалось, что я ничего не знала о настоящей жизни!

Вскоре мы начали вместе охотиться и обустраивать теперь уже наше жилище, а по вечерам резались в карты. Гета учил меня мастерить самострелы и луки, метко стрелять и стряпать из дичи разные вкусные вещи. В детском доме я и помыслить не могла, что существуют такие блюда, как шашлык из дикого кабана или жаркое из утки с грибами. Я научилась шутить, любить жизнь за ее короткие приятные мгновения и за надежду на лучшее — пусть и крохотную. Больше не нужно было постоянно держаться начеку, чтобы не отобрали тарелку каши, или, засыпая, сжимать в кулаке медальон, дабы его, чего доброго, не сорвали, пока я сплю. Не нужно было соблюдать дурацкие правила и распорядок дня, а за малейшую оплошность проводить ночь в карцере — подвале с крысами, куда запирали провинившихся детдомовских ребят.

Начеку приходилось быть лишь во время наших с Гетой вылазок за провизией — этого мне не нужно было объяснять, ведь там, наверху, все зависело от нашей осторожности. Я называла Гету на «ты», а он ласково звал меня Жекой. Он был мне как отец или как старший брат. И я была счастлива, ведь у меня никогда не было ни отца, ни брата. Гета меня не обижал и не наказывал, даже если я делала что-то не так. С ним я впервые в жизни почувствовала себя человеком, достойным уважения. То есть я и раньше, разумеется, не сомневалась в том, что достойна уважения, только никто не трудился относиться ко мне, как подобает.

Гета был очень начитан. Мне казалось, он знает ответы на все вопросы и для него не существует неразрешимых задач. В берлоге нашлось много книг и журналов — никогда раньше я не прикасалась к такому объему знаний! Издания были самые разные: художественные, технические, медицинские, юридические… От чтения меня было не оторвать. Первое время я читала все без разбору. Жадно поглощала содержащиеся на отсыревших страницах сведения об истории Благословенной и жизни на других планетах, об искусстве врачевания, учебники по математике и физике, романы, стихи, сказки… Но позже начала предпочитать вымышленным историям реальные, благодаря которым составляла более или менее объективную картину мира, ведь о нем раньше я почти не имела представления. Границы этого мира, совсем недавно очерченные детдомовским забором, все больше расширялись в моем сознании. Мир был огромен и необычайно интересен! И я все бы отдала, чтобы хоть одним глазком взглянуть, что делается на других планетах, как там живут люди. Еще я знала, что Гета сам что-то пишет. Но читать свои творения он никогда не предлагал, хоть меня и раздирало любопытство.

Книги Гете время от времени поставлял один человек — очень старый профессор по фамилии Кешиа, который когда-то преподавал в университете, а выйдя на пенсию, устроился сторожем университетской библиотеки. Давным-давно он, на свою беду, прилетел на Благословенную, да так и не смог вернуться домой. Гета считал, что он может быть нам полезен. Изо дня в день мой старший товарищ повторял одну и ту же фразу: «Не теряй надежду, Жека! Мы еще выберемся на свет». Под светом Гета подразумевал иные звездные миры — в глубине души он надеялся покинуть планету с тюремными порядками.

…Так прошло три года. Мне нравилась жизнь, которую мы вели, несмотря на все трудности и опасности. Поначалу она казалась мне раем по сравнению с той, что была до побега из детдома. Но я все чаще задавалась вопросом: что дальше? Удастся ли нам улететь с Благословенной или мы до конца дней будем прятаться в лесу? Такая перспектива меня, признаться, совсем не прельщала. А ответ, как это часто бывает в жизни, явился неожиданно.

Однажды к нам в гости зашел Кешиа, и они с Гетой долго говорили о возможности побега с планеты. Возможность была, но и риск был очень велик. Я жаждала рискнуть, но Гета, похоже, сомневался в успехе предприятия.

Прошло еще несколько дней. Мы отпраздновали мое восемнадцатилетие, распив бутылку шампанского, которую добыл наш профессор. А потом Кешиа развернул принесенный с собою план городских катакомб.

Я была вне себя от восторга — нам предстояло угнать военный космический корабль, по-диггерски пробравшись к космодрому. И кто знает, какие еще невероятные приключения ждали нас в будущем! Мы втроем до поздней ночи с упоением обсуждали нюансы побега. В ту последнюю ночь я заснула счастливой. А утром меня ожидало жестокое разочарование: Гета наотрез отказался от намеченного накануне плана.

Мол, это очень опасно.

Я рассвирепела, узнав, что он собирается отступить, когда все уже готово. В то утро я орала во всю глотку, что он глупец и упрямый осел, и швыряла в Гету все, что попадалось под руку. Ведь последние несколько недель я только и жила этой надеждой!

— Почему ты упускаешь наш единственный шанс? Оставайся, если хочешь, и влачи эту жалкую жизнь под землей, словно крот! Но не смей ничего решать за меня! А я хочу рискнуть, слышишь?

— Это не риск, а безумие — нас поймают и убьют. И успокойся, прошу тебя, — пытался угомонить меня Гета. — Если услышат наверху, нам конец.

— А я, быть может, хочу конца! Все лучше, чем хоронить себя заживо в этой могиле!

В конце концов Гета оставил все попытки утихомирить меня. Он молча стоял с виноватым выражением лица, ожидая, когда я успокоюсь. А я все металась по подземному жилищу, круша наше бесценное скудное имущество.

— Ты не имеешь права распоряжаться моей жизнью! Не смеешь мне запрещать! Хватит с меня твоей дурацкой опеки! Я не…

Взглянув на Гету, я замолчала, внезапно опомнившись. Он по-прежнему молчал, словно ожидая конца моей истерики. Но его смуглое лицо вдруг побледнело, а потом он качнулся, схватившись за сердце, и медленно сполз на пол.

— Гета, что с тобой? — В мгновение ока я очутилась рядом, забыв все обиды.

— Сердце, — прохрипел он.

— Скажи, как тебе помочь? Что мне сделать?

— Послушай меня! — перебил он. — Я думал, что так будет лучше… — начал Гета, но замолчал, морщась от боли, не в силах договорить.

— Не разговаривай! Все се не важно, — говорила я, склонившись над ним.

— У нас все было хорошо, — снова перебил он, — и я решил, что не стоит рисковать.

Видно было, что каждое слово дается ему с трудом. Лицо Геты снова скривилось от боли, но он сделал над собой усилие и продолжал:

— Всю жизнь я верил, что если родился и живу в этом мире, значит, это для чего-нибудь нужно. С годами я терял веру, но когда в моей жизни появилась ты, понял, что должен тебе помочь, в этом моя миссия. И я сделал все, что смог.

— Не говори так, будто собираешься умереть!

— Именно так…

— Нет! Ты будешь жить! — не желая мириться с происходящим, крикнула я.

— Жить будешь ты, Жека. А я свое дело сделал. Прости, что ухожу так рано…

Я жадно ловила каждое его слово.

— Ты должна одна пробраться сегодня в полночь к космодрому. У входа в катакомбы, как условились, будет ждать Кешиа — он поможет тебе. Только не опаздывай. Если все пройдет удачно, ты покинешь планету.

— Без тебя я не хочу!

— Что это? Ты плачешь?.. — удивился Гета, ослабевшей рукой стирая слезинку с моей щеки. — Слезам можно давать волю, только когда все позади. А тебя ждут великие дела.

— У меня не получится без тебя. Не умирай!

— Получится. Главное — не сдавайся. Ты — потомок великого народа, победившего смерть. И ты еще будешь счастлива.

— Нет, не умирай, пожалуйста! Я тоже тебя люблю! — Я держала его голову на своих коленях, и мои катившиеся градом слезы падали на его лицо.

— Еще увидимся — там, откуда не возвращаются. Удачи, — прошептал он, а потом взгляд его черных глаз застыл.

Не помню, сколько времени рыдала, обнимая бездыханное тело Геты, не в силах поверить, что его больше нет. Наконец я успокоилась, положила голову на его широкую грудь и стала вспоминать его последние слова. Слезами горю не поможешь — так ведь говорили мои предки? Сегодня я должна покинуть эту планету во что бы то ни стало! Когда человек остается один, он невольно становится сильнее. С необыкновенной горечью я почувствовала себя повзрослевшей, ведь теперь мне самой предстояло о себе заботиться. На сердце было очень тяжело, но я утерла слезы и решила жить дальше.

До полуночи оставалось еще много времени. Я похоронила Гету в самом дальнем углу нашей с ним берлоги: глубокую могилу вырыть мне не удалось, поэтому я соорудила над телом что-то вроде холмика, обложив его по периметру камушками. А сверху положила листок с надписью «Здесь похоронен Гета» и его фотокарточку, на которой он улыбался. Если кто-нибудь когда-нибудь набредет на это жилище, напоминающее скорее медвежью берлогу, чем человеческое жилье, то поймет, что это могила одного очень хорошего человека.

Я навела порядок и стала собирать вещи. Натянула поверх оборванной блузки — предмета школьной формы детского дома — сшитую мне Гетой куртку из лисьих шкур. И снова почувствовала, что на глаза неудержимо наворачиваются слезы.

— Прощай, Гета, — прошептала я, в последний раз окинув взглядом подземную комнату. И вспомнила старую примету: если, уходя, оглянуться, то когда-нибудь еще вернешься. Но вернуться я хотела бы не просто так, а для того, чтобы изменить общественное устройство Благословенной — сделать всех людей этой планеты свободными. Пусть это были всего лишь мечты.