- -
- 100%
- +
А Лейдер не испугался, хотя наверняка успел разглядеть и ставшие вертикальными зрачки, и изменившийся цвет глаз. Он и не такое видел. Раз и навсегда решил для себя, что Зверь — шефанго, так что теперь его, наверное, и «грау» не проняло бы.
— Если мне понадобится помощь, профессор, — ну вот, блин, даже по голосу слышно, что он злится, — уверяю вас, я не постесняюсь обратиться за ней.
— Ну и славно. — Лейдер ничуть не смутился. — Вольф, пойми меня правильно. Ты взял на себя работу с тяжёлыми пациентами. У тебя осаммэш, устойчивая психика, огромная работоспособность, но при этом высокий уровень эмпатии. А последнее в нашей работе необходимо, но очень опасно. Я искренне рад твоим успехам и не сомневаюсь в твоем благоразумии, но сегодня ты действительно показался мне… встревоженным. Тебе стоило усилий сосредоточиться на теме семинара. И эти картинки… интересный образ.
— Вот именно, — ответил Зверь после паузы, недолгой, но глубокой, затягивающей в себя, как зыбучий песок. Интересный образ. Акулы б сожрали этот метроном, невесть откуда взявшийся в голове и прорывающийся на бумагу, на экран кундарба, на золотистый песок дорожек больничного городка… — Вот именно. Мне он тоже кажется интересным.
По стенам вновь заскользили блики стреляющих сквозь листву солнечных лучей. Ожила застывшая на лице Лейдера улыбка.
— Тяжелее всего преподавать художественным натурам. Эмпатия, м-да. Ну что ж, Вольф, не смею более задерживать. Рад слышать, что у тебя всё в порядке.
— Всё в порядке, профессор.
«Просто я голоден, профессор. Я голоден…»
* * *
За окнами стояли ранние сумерки, но в пустой ординаторской были включены все лампы, включая напольные и подсветку в кухонной зоне. На обеденном столе рядом с пустой чашкой валялась пластинка кундарба. На журнальном столике стоял стакан, тоже пустой. Два влажных круга, оставленных его донышком, подсыхали на широком диванном подлокотнике. Из-под кресла предательски выглядывала матерчатая туфля. Одна. О местонахождении второй можно было только догадываться.
Остановившись на пороге, Зверь огляделся. Почувствовал, как дёрнулась бровь, и попытался взять себя в руки.
Вовремя. Потому что двери за спиной разъехались в стороны, и не успей он привести нервы в порядок, Айтону Пачосику, так внезапно ворвавшемуся в ординаторскую, достался бы удар пяткой в нос.
И это при удачном стечении обстоятельств. При неудачном…
Нет, думать про неудачное стечение обстоятельств было слишком соблазнительно.
— Я сейчас, сейчас… — Пачосик заметался по комнате, погасил свет на кухне, вытащил из-под кресла одну туфлю, из-под дивана — другую, сунул чашку и стакан в посудомойку, кундарб — в карман. — Уже порядок, видишь?
Ногой он умудрился подпнуть в сторону дивана робота-уборщика, который и так не бездействовал, деловито шуршал по полу в поисках чего бы сожрать. Машинка взмыла под потолок и растерянно там зависла. Правильно, что ему делать наверху? Воздух он уже ионизировал — с утра это сделал, мыть и чистить на потолке нечего, а с пола, где есть чем поживиться, Пачосик его согнал.
Бровь дёрнулась снова.
Штез эльфе, да что такое с нервами?
— Айтон, — произнёс Зверь негромко, — не испытывай моё терпение.
— Я же прибрался!
Если б не разбрасывал вещи, и прибираться бы не пришлось. Но этот аргумент был слишком очевиден, поэтому Зверь не стал к нему прибегать. Человек, который не понимает, что чисто там, где не гадят, не заслуживает ни дискуссии, ни объяснений. Достаточно того, что он знает: Вольф фон Рауб не любит беспорядка в ординаторской.
Было бы достаточно, если б Пачосик вспоминал об этом до того, как устроить беспорядок.
Уборщик разглядел наконец пятна на подлокотнике и радостно на них спикировал.
— Почему обувь не в раздевалке?
— Это сменная. Уличная в раздевалке. А я новые туфли разнашиваю, — Пачосик продемонстрировал туфли в руках, спохватился и поднял ногу, — в смысле эти, а не эти. Я в театр сегодня… собирался, — закончил он убитым голосом.
— Ты что, думаешь, я оставлю тебя на внеурочное ночное дежурство? — Злость сменилась любопытством, и Зверь от души приветствовал эту перемену.
Доктор Пачосик страдает из-за того, что доставил неприятности интерну фон Раубу. Это правильно — все, кто доставляет ему неприятности, должны страдать. Но доктор Пачосик, кажется, полагает, что полномочия интерна фон Рауба не ограничены ни правилами клиники, ни иерархией, ни даже здравым смыслом.
Это тоже было бы… нормально. Более-менее. Если б такие фантазии рождались только в голове у доктора Пачосика. Но неверное представление о возможностях Вольфа фон Рауба сформировалось у всех сотрудников отделения, за исключением разве что профессоров.
— Так я пойду? — Пачосик мялся с туфлями в руках. Подвоха в вопросе он не заметил, и это нежелание осознать ненормальность ситуации снова начало раздражать.
— Иди. — Зверь вздохнул.
— А, кстати, — взмах туфлей, вернувшиеся в голос энтузиазм и вера в лучшее, — я же закончил последнюю историю для праздничного выпуска. Всё в твоей почте.
— Мит перз… — Зверь сцепил руки за спиной и уставился на доктора исподлобья. — Айтон, кто у нас редактор журнала?
— Морьеро.
— Так с хрена ли твои рассказы в моей почте, а не в его?
— Если тебе понравится, Морьеро их в выпуск поставит, а если нет — не поставит. Проще сразу тебе прислать.
— Ну офигеть. Катись в свой театр.
— Хорошей ночи. — Пачосик прощально взмахнул туфлями и вымелся в коридор.
Двери бесшумно сомкнулись, оставив Зверя наедине с роботом-уборщиком.
— Предлагаю считать, что хотя бы по поводу журнала он дал приемлемый ответ, — пробормотал Зверь.
Робот не возражал. Взлетел с подлокотника и вернулся на пол, искать мусор или воображать, что нашёл. Роботы со Зверем вообще никогда не спорили. От людей такого отношения почему-то не хотелось.
Адан Морьеро, главный редактор «Еженедельника клиники Тройни» — название придумал во времена оны сам Роджер Тройни, поэтому никто никогда не сменил бы его ни на какое другое, — принял бы одобренные Зверем рассказы не потому, что поддался заблуждению о его неограниченных возможностях. Морьеро, хвала богам, не работал на кафедре духовно-социальной реабилитации, вообще не имел отношения к лечению душевных болезней и под влияние слухов и суеверий не попал. Просто понравившиеся рассказы Зверь взялся бы проиллюстрировать. А не понравившиеся — не взялся бы. Рассказы же с картинками в праздничном выпуске журнала — совсем не то, что рассказы без картинок.
На непраздничные выпуски это правило тоже распространялось, но в них меньше места отводилось под ерунду, а ерунда состояла в основном из заметок о жизни клиники, а не из литературных опусов сотрудников.
Попробовал бы Зверь хоть раз покочевряжиться и отказаться иллюстрировать заметки! Да его б сожгли, даже не задушив перед тем, как развести огонь. Никакая репутация не спасла бы, никакой осаммэш. Внутренние новости, касающиеся только сотрудников и только сотрудникам интересные, — это было святое.
А творчество на отвлечённые темы… ну подумаешь, творчество. Каждое отделение, каждая кафедра могли похвастаться своими талантами. И хвастались. Но не сравнить же выдуманное из головы с реальными событиями, произошедшими с тобой или людьми, которых ты хорошо знаешь.
Вольф фон Рауб, и когда же это ты успел стать незаменимым иллюстратором журнала? Три месяца работы разве достаточный срок?
Эльрик сказал, в клинике Тройни считали, что у них должно быть всё лучшее. А поскольку слова с делом здесь не расходились, всё лучшее в лучших же традициях древних диких времен хваталось и утаскивалось в гнездо, где и присваивалось постепенно или сразу.
Это походило на правду. Самого Зверя никто не хватал и не тащил, в гнездо он, можно сказать, сам залез, но поскольку рисовал действительно лучше многих, Морьеро счёл его единственно приемлемым иллюстратором для еженедельника. Теперь всё. Никуда не денешься, надо рисовать.
Что ж, относительно очерёдности рассылки своих опусов Пачосик и правда дал приемлемый ответ. Не вполне удовлетворительный, но достаточный.
С отношением же… остальных.
Или с восприятием?
Или с их иллюзиями и заблуждениями?
В общем, непросто это было.
В клинике Тройни действительно считали, что у них должно быть всё лучшее. Ну так у них и было всё лучшее.
И Вольф фон Рауб.
Пустая ординаторская, пустой пульт дежурного, пустая сестринская. А вспомогательного персонала здесь никогда и не было. На Этеру от низкоквалифицированного труда отказались, когда магия стала естественной и необходимой составляющей жизни.
Зверь магом не был. Единственный, наверное, обитатель населённых людьми территорий Этеру, не владеющий магией даже на детсадовском уровне, не способный освоить даже начала телекинеза.
И всё-таки вот уже два с половиной месяца по ночам он оставался в отделении один. То есть единственным сотрудником. Ещё были роботы, внимательные, заботливые трудяги, они присматривали за пациентами, климатом, состоянием оборудования, даже за тем, всё ли в порядке с мебелью. Без них Зверю пришлось бы сложно. Но не в том, что касалось пациентов.
О пациентах он знал всё, всегда, каждое мгновение, пока находился на территории клиники. Учитывая, что он тут и жил, и учился, отделение могло пустовать большую часть суток. Индивидуальные и групповые занятия не требовали от врачей постоянного присутствия, но Тройни, позволивший ему (или рекомендовавший?) работать в одиночку, счёл, что полностью освободить остальных от рутинных обязанностей будет перебором.
Тут-то и была зарыта собака.
Глава и владелец клиники на все ночные смены отдал отделение духовно-социальной реабилитации новичку-интерну. Этого оказалось достаточно, чтобы интерна вообразили наделённым всеми мыслимыми и немыслимыми полномочиями, за исключением только увольнения профессоров. Да и то… не факт.
Ладно хоть относиться хуже не стали.
Честно говоря, относиться стали даже лучше, притом что с самого начала приняли хорошо. Так уж тут заведено — все новые сотрудники по определению ни в чём не уступают старым. Хотя бы потенциально не уступают. Все — энтузиасты, все убиваются за идею, каждому Гиппократ лично руку бы пожал.
Гиппократа тут не знали, однако знали Дарния, бога медицины и создателя основ медицинской этики. Так вот с Дарнием нынешние коллеги Зверя были на короткой ноге. Называли его по-разному, но споры относительно имён и способов почитания богов, имеющих схожий функционал, разрешились задолго до основания Роджером Тройни своей клиники.
Когда все под одним богом и все стремятся к одной цели, новых людей считают единомышленниками просто потому, что других не ждут. А потом оказалось, что бог имеет на Зверя какие-то свои планы и в соответствии с планами отметил его особым талантом. Быстро это выяснилось — двух недель от поступления в интернатуру не прошло.
Ну и началось.
Эльрик спросил, почему именно реабилитация душевнобольных. Ему было интересно.
Просто любопытство. Вопрос без подвоха.
Зверь начал привыкать к таким вопросам ещё в Саэти, и привычка нравилась. Эльрик не имел в виду: «Ты же людоед, почему тебе не работать там, где людям больно?» В клинике были и такие отделения. Тоже, кстати, реабилитационные. Восстановление после тяжёлых травм причиняло боль, несмотря на магию и талант врачей, а тяжёлые травмы отнюдь не были редкостью. Количество экстремальных видов спорта и просто опасных развлечений росло прямо пропорционально техническому прогрессу.
На Земле существовала та же зависимость.
Так вот, Эльрик спрашивал не о том, почему Зверь выбрал для работы место, где нечем было поживиться. Он спрашивал лишь о том, почему Зверь решил помогать сумасшедшим — душевнобольным — вернуться в обычную жизнь.
Ответ лежал на поверхности. Здесь не знали, что «сойти с ума» означает «утратить разум»? И это было интересно. Разум невозможно утратить, можно лишь изменить способы его применения. Кто-то переставал пользоваться им для обслуживания тела и лежал колодой, игнорируя окружающую действительность. Кто-то, наоборот, задействовал ум и инстинкты на максимальных оборотах, в форсированном режиме, доводя тело до полного истощения. Между этими крайними состояниями было множество промежуточных, но во всех случаях речь шла о больной душе, а не о болезнях разума. Даже когда причиной были органические повреждения мозга, сказывались они, по мнению здешней медицины, на душе. Проблемы же физического тела и нарушение мышления были следствием проблем души. Которую и нужно было лечить в первую очередь.
Подход почему-то заворожил. Сначала своей нелепостью. Потом — обоснованностью. Потом — парадоксальностью.
Зверь не верил в существование душ, но система работала.
А ему нравилось выводить людей из иллюзий в реальный мир. И если уж всё-таки говорить о боли, то боль физическая не шла в сравнение с той, которую испытывали его подопечные, осознавая своё положение.
Инстинкт любого живого существа — избегать боли, не важно, физической или душевной. Сбежать от неё обратно в непонимание Зверь людям не давал, и у них не оставалось выбора, кроме как преодолеть болезнь или принять её и научиться использовать себе во благо. Чем им было больнее, тем сильнее они стремились к излечению. Или к исцелению.
Профессор Лейдер различал эти два понятия, и Зверь научился пользоваться его терминологией. Ему самому казалось, что исцеление предпочтительней, оно позволяло вернуться к жизни, не потеряв подаренных болезнью преимуществ.
Пока считалось, что бог Дарний отметил его умением выводить людей из трясины боли. В реабилитации самым сложным этапом был именно болевой — вопреки инстинкту, пациенты отнюдь не стремились перестать страдать, наоборот, готовы были длить страдания до бесконечности.
Зверь этого не понимал так же, как не понимал, что такое душа. Зверь понимал только рефлексы, здравый смысл и электрические импульсы в нейронах. Видимо, поэтому, когда он взялся работать с душевнобольными, всё сразу пошло не так. У доверенных ему пациентов не получалось упиваться страданиями, и эту стадию они проскакивали, как кошки с горящими хвостами, — очень быстро и не оглядываясь.
Князь, когда услышал эти объяснения, одновременно и удивился, и развеселился.
— Ну, ясное дело, они ничем не упиваются. Ты же всё забираешь.
Это было возмутительно! Обвинять его в том, что он лишает пациентов чего-то… Необходимого для выздоровления? Получалось, что нет, не необходимого. Наоборот — мешающего.
— Волк, да они не успевают никакой боли почувствовать. Беднягам и зацепиться не за что, чтоб потерзаться. Не от боли они в нормальную жизнь вернуться торопятся, а от скуки.
— Со мной скучно?
— Они же тебя не знают.
Его не знали. И хвала богам, что не знали.
Он забирал чужую боль, делал это рефлекторно, сам не замечал. Чтобы не забирать, требовалось волевое усилие, а к чему напрягаться, имея дело с пациентами, это ведь не жертвы на алтаре. Здесь задача не довести мучения до крайнего предела, чтобы получить от них максимум удовольствия, здесь нужно человека к обычной жизни вернуть. Чем скорее, тем лучше. В обычной жизни от людей есть польза, а в клинике — нет. Точнее, есть, конечно. Не было бы больных — не на ком было бы изучать заболевания. Но, с другой стороны, не было бы больных, не было бы и заболеваний…
Зверь понял, что поменял причину со следствием, и только досадливо фыркнул.
Оказывается, он успел в какой-то момент включить кундарб и опять рисовал. Всё тот же метроном. Это вместо того, чтоб почитать, что там написал Пачосик, и подумать над иллюстрациями.
В рабочее время он всё равно не стал бы читать ничего не относящегося к работе, но разве это повод снова и снова рисовать непонятно что, ещё и не отдавая себе в этом отчета?
Эльрик прав, он забирает боль. Тройни и Ринальдо правы — пациенты в его отделении и выздоравливают, и исцеляются быстрее, чем три месяца назад. Он забирает… что? Боль, ладно. Ещё он умеет забирать болезни, но болезни тела, а не души. И это всегда происходит сознательно, а здесь он никого таким образом не лечил.
Что-то… в этом… что-то было. Где-то совсем близко.
Зверь позволил стилу бежать по столешнице, вырисовывая новые и новые метрономы, и открыл таблицы с данными о клиниках душевных болезней на Этеру.
Чистота эксперимента. Об этом тоже Эльрик сказал. Узнал от Ринальдо. А тот — от Тройни. Отделение целиком отдавали интерну фон Раубу для того, чтобы исключить любое исцеляющее влияние, кроме его собственного. Чтобы увериться, что пациенты приходят в норму именно благодаря каким-то его особенностям.
Благословению Дарния?
Да если бы!
Но хорошо, что здесь никого нет. Никто не спросит, что он делает, сидя в центре ординаторской, чиркая стилом по гладкому пластику, в окружении медленно плывущих вокруг разноцветных таблиц и топографических карт.
Вот они, клиники, где люди лечились быстрее, но недостаточно быстро, чтоб это не сочли статистической погрешностью. Что в них особенного?
А в нём?
Боль.
Нет.
Что ещё?
Он не человек.
Да. Но во всех интересующих клиниках работали только и исключительно люди. И лечились — только люди. Эльфы и орки душевных болезней не знали. Души шефанго представляли собой такое, что их лучше было не лечить, вообще не связываться. Гномы практиковали собственные методы, да и болели весьма специфически, так что в услугах человеческих целителей душ не нуждались.
Что общего между его не-человечностью и разбросанными по разным частям света лечебницами для душевнобольных, показавшими чуть лучшие результаты, чем остальные?
Что он забирает, кроме боли?
Посмертные дары.
Некротическую энергию. Но посмертные дары не могут свести с ума. Зависимость от них появляется довольно быстро, однако симптомов, хоть сколько-нибудь схожих хоть с каким-нибудь душевным заболеванием, у неё нет. Честно говоря, она даже на убийства не подвигает, всего лишь на желание находиться рядом с тем, кто убивает. С одним-единственным существом, умеющим отнимать посмертные дары и отдавать их.
Так всё-таки посмертные дары или некротическую энергию? Разница есть, и существенная. Каждое мгновение кто-то где-то умирает, не обязательно люди, абсолютно не важно, кто, — посмертные дары остаются после любой смерти. Кроме смерти эльфов, от тех никакой пользы. Чтобы отнять посмертный дар, нужно быть рядом с умирающим.
А если не быть? Куда он девается? Некротическая энергия рассеяна повсюду, что нужно, чтобы её забрать? Может ли оказаться, что не нужно ничего, достаточно быть… кем-то? Не-человеком. Забирать не замечая. Так же, как забираешь боль пациентов. Концентрация рассеянной энергии настолько невелика, что на фоне десятков тысяч посмертных даров, отнятых у убитых Князем орков, её не заметить, даже если пытаться следить за собой.
Что вообще о ней известно? Кроме названия.
Зверь и название-то узнал недавно. От Ринальдо. Тот обмолвился, что впервые видит естественный трансформатор некротической энергии. Зверь заинтересовался неестественными, сиречь искусственными, и выяснилось, что их не существует, но над их созданием бьются уже несколько столетий. Ринальдо же рассказал и о том, что такой трансформатор произвёл бы революцию и в экономике, и в промышленности, и в науке, если подразумевать под наукой магию. Освоив некротическую энергию, люди перестали бы зависеть от энергии стихий. Перестали бы зависеть от самих стихий. Полное самообеспечение. Сами живут, сами умирают, сами пользуются собственной смертью. Идеальное общество!
Зверь так понял, это было бы чем-то вроде перехода от лучин сразу к холодному синтезу, минуя стадию свечей, газа и электричества.
Аккумуляторы некротической энергии существовали давным-давно, были крайне просты в производстве и поэтому дёшевы, но без трансформаторов — полностью бесполезны.
— Ты мог бы их использовать, не будь у тебя запаса посмертных даров больше, чем я могу представить. — По тону Ринальдо ясно было, что представлять он и не хочет, и так знает, на что способен его старший брат, когда отдается делу целиком. — А больше — никто и никак. Пока они нужны только для попыток создать трансформаторы.
То, что попытки не прекращались, вызывало уважение.
… — Мит перз! — Зверь подпрыгнул на стуле и остановил вращение голограмм вокруг себя. — Тасррозар схасгарх!3
На Этеру были десятки тысяч разнообразных институтов и исследовательских центров, и в сотнях из них так или иначе, с разным уровнем энтузиазма, но занимались некротической энергией. Тема-то… безнадёжная, но перспективная. На неё, пусть и по капле, всегда выделялось государственное финансирование.
Все клиники душевнобольных, показавшие чуть лучшую статистику выздоровления, соседствовали с лабораториями по исследованию некротической энергии. Её же, энергию эту, пытались использовать для лечения. Искали способы создания «мёртвой воды» из сказок. Ну а где лечение, там и больницы, и в некоторых из этих больниц — отделения для сумасшедших.
Здесь, в Удентале, к северу от больничного парка, вообще целый магический университет. От клиники он отделён кирпичной оградой, за которой парк просто продолжается, и всех отличий между кампусом клиники и кампусом университета — это застройка. В клинике среди деревьев разбросаны коттеджи на одну-две семьи, а в университете — двухэтажки-общежития на полтора десятка комнат.
Удентальский университет — единственный на планете вуз, где учат магов-людей.
А клиника Тройни могла похвастаться впечатляющими результатами лечения всего на свете. Но это же клиника Тройни. Опять-таки единственная на планете. Кто от неё когда других результатов ждал? Кто эти результаты объяснял иначе, чем охренительным коллективом, где талант на таланте и каждый с Дарнием лично знаком?
А если дело в университете? В какой-нибудь… — Зверь мысленно прошерстил список всех университетских подразделений, включая АХЧ… — кафедре инфернологии и не-мёртвых состояний. От одного названия жуть берет! Уж там-то точно все полки забиты аккумуляторами и зомби на велотренажёрах вырабатывают некроэлектричество двадцать четыре часа семь дней в неделю.
Он остановился у окна — заставил себя остановиться, когда понял, что мечется по ординаторской, перепрыгивая через подворачивающуюся под ноги мебель. Как всё-таки хорошо, что Тройни позволил ему оставаться здесь в одиночестве!
Тройни знал, что дело не в талантливых сотрудниках. Нет. Не знал — предполагал. Ринальдо — тоже. Подозревали они, что дело в близости университета? Опять нет, иначе сказали бы. Не один, так другой. Но интерна фон Рауба заподозрили сразу. Знали, что он впитывает эту чёртову некротическую энергию, и предположили, что он станет фильтром, абсорбирует влияние на пациентов… чего именно? Что сводит людей с ума и не даёт им исцелиться или выздороветь? Некроэнергия, пронизывающая всё и вся в пренебрежимо малой концентрации?
Бред!
Что она вообще такое? Вот с чего следует начать. Какая она? Есть ли в аурах здешних обитателей — больных, не здоровых — хотя бы её следы?
…Видеть он научился недавно. После второй смерти, которая настоящей смертью даже и не была.
Князь, ещё до того как они сблизились, в те времена, когда общение ограничивалось короткими записками, причём в одностороннем порядке, писал, что Зверь с каждой смертью становится сильнее. Некоторым породам собак обрубают хвосты в соответствии с требованиями экстерьера, а Зверю, чтобы соответствовать каким-то неведомым требованиям, нужно жизнь купировать. По кусочкам, блин.
А не так давно Князь рассказал про обряды ступенчатого умерщвления, практиковавшиеся загадочным народом из соседней реальности. Князь — он такой, для него миры и реальности — как ангары на одном аэродроме, в которых даже двери никогда не заперты.
По уму, Зверю надо было сдаться родственникам из родного мира, позволить убить себя и отдать то, что останется, в распоряжение чего-то почти всемогущего. Беда была в том, что оставалось слишком мало, чтоб овчинка стоила выделки.