Психотомия

Он лежал на холодном бетоне, у самого порога, щекой прижавшись к мокрой плитке. Дверь подъезда была распахнута, и туман за ней клубился какими-то жидкими, текучими космами, которые затягивали в себя свет уличного фонаря, превращая его в мутное, дрожащее пятно в слезящихся глазах.

Над ним вдруг что-то нависло. Большое, грузное, что, заслонив туман, двумя сильными руками схватило его под мышки и поволокло по земле. Голова Ознобина безвольно замоталась из стороны в сторону.

Водитель одной рукой распахнул переднюю дверцу скорой, которая, жалобно скрипнув, ударилась о бордюр. Он поднатужился, приподнял Игната повыше и, развернув, затолкал в салон – сначала ногами, потом торсом, втискивая в узкое пространство между сиденьем и панелью как мешок с цементом. Он по инерции ударился головой о лобовое стекло, потом откинулся на спинку, и ремень сам собой защёлкнулся на груди.

Скорая сорвалась с места, и туман за окном превратился в сплошную, мутную пелену, которая тянулась за ними как огромный саван и никак не хотела отпускать. Игнат, прижатый ремнём к спинке, никак не мог пошевелиться. Голова гудела, в груди что-то хрипело при каждом вдохе, но боли уже не было – только тупая, тягучая тяжесть, которая расползалась по телу.

Он попытался повернуть голову к окну, но не получилось. Вместо этого он, пытаясь удержать тяжёлую голову прямо, смотрел в лобовое стекло. Туман сначала был плотным, почти непроглядным, потом начал редеть, превращаясь в серебристую, текучую дымку, из которой фары выхватывали сначала клочья асфальта, потом гравий, потом землю. Дорога пошла неровная, колдобистая, с рытвинами, и скорую стало подбрасывать на ухабах, но водитель не сбавлял скорости.

Ознобин с трудом всё же повернул голову к водителю.

На его месте, казалось, сидел совершенно другой человек. Точнее, он был тот же самый, но куда-то исчезло многое: и потёртая кожанка, пропахшая бензином, и несуразная кепка, и даже эта вечная, насмешливая удаль на лице. Лицо водителя стало белым, будто мраморным, без единой морщины, без намёка на ту едкую усмешку, которая сопровождала его всё дежурство. Водитель смотрел на дорогу, освещённую в ночи двумя лучами фар, сквозь чёрные солнцезащитные очки. Голова теперь была гладко выбритой, и череп поблёскивал в полутьме, как отполированный камень.

Вместо его кожанки на нём был теперь чёрный костюм с матовым, смоляным отливом. На манжетах сверкали крупные серебряные запонки и на каждой была выгравирована муха, у которой каждая жилка на крыльях, каждое сочленение лапок прорисованы были так, что казалось, вот-вот они оторвутся от металла и полетят по салону. Белоснежный воротник накрахмаленной рубашки стягивал галстук – тёмно-багровый, с тяжёлым серебряным зажимом в форме змеи, которая обвилась вокруг чаши, сжимая её в своих кольцах. А на пальцах мерцали перстни: один с рубином, который пульсировал, как ему казалось, в такт возвращающемуся сердцебиению, другой – с чёрным алмазом, и этот камень не блестел, не играл гранями, а, наоборот, будто втянул в себя всю тьму вокруг.

Преобразившийся водитель вёл машину аккуратно, но уверенно, ровными, спокойными жестами, глядя только на дорогу, переключал передачи плавно, без рывков, не глядя на рычаг. Мотор урчал ровно, но когда скорая налетала на ухаб, гул становился глубже, и машина подпрыгивала. Его подкидывало на ремнях, плечо ударялось о дверцу, голова моталась, и перед глазами плыли серые круги. Он всё чётче слышал, как шины шуршат по гравию, и сквозь гул мотора – своё дыхание, хриплое, прерывистое, которое постепенно выравнивалось и становилось глубже. Пальцы, лежавшие на коленях, вдруг дрогнули – он пошевелил ими, сначала едва заметно, потом сильнее. Рука слушалась. Он попробовал сжать кулак – получилось. Грудную клетку больше не жгло, только тянуло где-то под лопаткой, глухо, ноюще, как после долгого бега.

Скорая тем временем выкатилась на лесную опушку. Туман, который всю дорогу клубился за окном, здесь почти рассеялся, и вместо него сверху на землю откуда-то опустился лилово-золотой свет. Игнат чуть подался вперёд головой и поднял глаза, но вместо неба над головой висела какая-то сплошная, бархатная пустота, без звёзд, без облаков, без луны. Правда, в эту пустоту упирались высокие деревья с листьями, которые излучали сияние, разливая мягкое, будто лунное молоко по траве, которая хрустела под колёсами изумрудной синью.

Водитель мягко надавил на тормоз и заглушил мотор.

– Где мы? – произнёс доктор Ознобин, глядя на водителя, спустившего на нос чёрные очки, под которыми оказались глаза – чёрные, без зрачков, без радужки, которые не отражали свет, как и его алмаз в перстне.

– Всегда на этом месте как-то теряюсь, – произнёс водитель, но голос его изменился – исчезла та гаражная удаль, та мужицкая хрипотца. Он звучал ровно, холодно, почти официально, и от этого голоса кабина, казалось, начала вибрировать. – Сотни лет мне задают один и тот же вопрос. На этом же самом месте. А как-то в лоб отвечать не научился. Истерик, знаешь ли, не люблю… – Водитель чуть придвинулся к нему и прищурился пустыми, угольными глазами. – Пообещай мне, что истерить не будешь.

Ознобин кивнул и ткнул себя пальцем в грудь, будто пытался нащупать боль, которая ещё какие-то считаные минуты назад простреливала из-под лопатки, куда вошла пуля. Да и её будто не было. Он попробовал вдохнуть глубоко, полной грудью, но воздух вошёл легко, свободно, без хрипа, без боли.

Водитель не спеша отстегнул ремень и, повернувшись, наклонил его вперёд, придерживая за плечо. Потом хлопнул его ладонью по спине ровно между лопатками. Игнат кашлянул, и из горла на белую жилистую ладонь водителя шлёпнулась пуля – сплющенная, тёплая, в небольшом комочке, похожем то ли на кровяной, то ли на печёночный сгусток.

Водитель взял её двумя пальцами, покрутил перед глазами и продолжил:

– Один тут истерил у меня, – сказал водитель тихо, ровно, без эмоций. – Ездили, ездили по вызовам. Вызов за вызовом. Он так меня достал своими жалобами, ну… Не то чтобы достал, а просто… выступал много. И всё ему было не так. И зарплата, и главврач, и пациенты. А потом просто посреди смены на обед встали, а он такой снова давай выступать, что в гробу это всё видал, и пошёл увольняться. Прямо на дежурстве, из машины вышел, дверью хлопнул и пошёл посреди смены… Но вызовы свои не откатал положенные. Так и ходит теперь. По станции. По больнице вашей. Требует, орёт, а не могут ему подписать, – водитель открыл бардачок и бросил туда пулю.

Водитель достал из кармана белый, накрахмаленный платок, медленно вытер ладонь, потом начал вытирать каждый палец отдельно:

– А ты докатал всё как положено… В таких случаях.

– В каких случаях? Вы кто вообще? – глядя в золотистое свечение, окутавшее лес, спросил Ознобин.

– Во-о-от, – протянул водитель, подняв палец. – Мы вот с тобой катались по вызовам, а тебя даже не смутило, что видишь меня впервые и даже имени моего не знаешь, – усмехнулся водитель и махнул рукой: – Ладно, не ты такой один. Пошли лучше, покажу кое-что… Так положено.

Он сам не заметил, как оказался снаружи. Вокруг была пустота. Не чёрная, просто никакая. Бесцветная бездна, но при этом сонливая и какая-то совершенно спокойная. Сзади, откуда они приехали, туман потихоньку развеивался, обнажая дорогу – серую ленту, которая уходила в никуда. Впереди стоял окутанный тёплым золотистым свечением лес. При этом он переливался изнутри – то вспыхивал ярче, то гас, и в нём, как в калейдоскопе, мелькали осколки: то синие, то светло-зелёные, то тёмно-красные, они складывались в узоры, рассыпались и складывались снова.

– Иди сюда… – подозвал водитель, который обошёл машину и стоял, заложив руки за спину.

Ознобин обошёл машину и, шагая, почувствовал, что трава под ногами была какой-то пружинистой, и каждый шаг отдавался тихим, влажным хрустом. Его взгляду открылась поляна, на которой лежала перевёрнутая на бок машина скорой помощи. Она была смятая, искорёженная, как консервная банка, с выбитыми стёклами и распахнутыми побитыми дверцами. Одно колесо было оторвано и валялось в стороне, другое было вывернуто наружу. Рядом, чуть поодаль, валялась легковушка. серая, приплюснутая, с разбитой передней частью, из капота торчали провода, и что-то шипело, дымилось и капало на землю.