Охотники ордена смерти. Ворон

Глава 1

На опушке леса горел костёр, стояла непроглядная, вязкая, как битум, ночь. Возле огня, пристроившись на сваленном сухом дереве, сидел мужчина лет тридцати, закутанный в телогрейку. Сгорбившись и закрыв глаза, он что-то неразборчиво бормотал, сжимая в правой руке нож.

Напротив него стояла девочка лет пятнадцати с двумя длинными, ниже спины, косами. В одной футболке, лёгких джинсах с дырками на коленках и летних кроссовках, она с серьёзным выражением лица следила за действиями мужчины.

Вдалеке послышалось уханье. Человек у костра поднял глаза на девочку и резко замолчал. Он поднёс лезвие ножа к раскрытой над костром руке и, не отрывая от девочки взгляд, одним быстрым движением рассёк ладонь. Кровь хлынула в горящее пламя, языки которого устремились к небу, сплетаясь словно змеи в ритуальном танце, а треск оглушительным воем разнёсся по округе. Когда огонь успокоился, мужчина воткнул нож рядом с собой и, закурив, принялся обвязывать руку старыми грязными тряпками, которые он вытащил из рюкзака, стоявшего рядом.

– Мне совсем точно нельзя остаться с вами, дядя?! – взмолилась девочка.

– Я ведь уже объяснял. – отведя взгляд, спокойно произнёс тихий голос.

– Но… Я обещаю! Нет, я клянусь! Никому больше я не причиню вреда! Буду жить тут, спокойно, на опушке, и не буду снова приходить в деревню! Ни к маме, ни к бабушке! Ну, пожалуйста!

Мужчина тяжело выдохнул большой клуб белого дыма, перемешанного с паром, рука под тряпкой сильно кровоточила.

– Это не от тебя зависит, – произнёс он, затянувшись, – правила едины для всех.

– Но…

– Мёртвым не место среди живых.

Звёзды над их головами мерцали словно новогодняя гирлянда, костёр затих, лес погрузился в сонную тишину.

Внезапно, откуда-то из темноты окружающего леса, раздался лёгкий хруст шагов по свежевыпавшему снегу. Девочка резко обернулась, за её спиной стояла высокая, больше двух метров ростом, молодая женщина. Лицо её, белое как снег, было наполовину закрыто чёрными, блестящими, как водная гладь, волосами, стекающими по тонкому силуэту до груди. Один видимый на лице глаз с вертикальным зрачком, как у кошки, был ярко-красного цвета, такого, что девочка даже обернулась к костру, чтобы убедиться, что это не он отражается в её взгляде. Женщина была облачена в длинный то ли балахон, то ли мантию, конечно, тоже чёрного цвета.

– Она проводит тебя. – спокойно произнёс мужчина.

– Куда?

– Туда, где тебе будет лучше.

Девочка не могла отвести любопытный взгляд от рослой незнакомки. Слегка помявшись, она обратилась к женщине:

– Вы смерть?

Красный, мерцающий во тьме глаз, заискрился добротой. Его обладательница легко мотнула головой, как бы отвечая: «Нет». Улыбнувшись, она присела на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне, и протянула ей руку, украшенную кольцами и браслетами с черепами, змеями и какими-то непонятными нечитаемыми символами.

– Она проводник, – проговорил мужчина, – не бойся.

– Но я ведь смогу ещё встретиться с мамой? И с бабушкой?

– Когда-нибудь, – сказал мужчина, – обязательно. Но пока не время.

Красноглазая кивнула, как бы подтверждая его слова.

– Ладно. – согласилась девочка.

Девочка вложила свою ладонь незнакомке в руку и резко вскрикнула от неожиданности – рука начала светиться. Сияние медленно поползло от кончиков пальцев к плечу и выше, постепенно поглощая всё, к чему прикасалось. Проводница улыбалась, и девочка почувствовала тепло, разливающееся по всему телу. Она резко обернулась к мужчине, чтобы попрощаться, но не успела произнести того, что хотела: быстрая вспышка света поглотила их обеих.

Лес опять погрузился в тишину.

На опушке горел костёр, у огня сидел и курил мужчина, закутанный в телогрейку, на его плечи падал крупный снег. Отщёлкнув сигарету в кусачее пламя, он одними губами, дабы не нарушать покой этой ночи, произнёс:

«Не за что».

Глава 2

Небо потихоньку затягивало. Сейчас ветра считай, что не было, но за утро он успел нагнать облаков. Солнце сквозь вспененную молочную простыню лезвиями своих лучей пыталось прорезаться к земле, но выходило пока не очень. Большинство попросту ломалось о белый, защищающий как будто бы поверхность щит, и лишь изредка самым острым, самым хитрым, самым настойчивым удавалось пробить себе путь. Утро было сонным, и день, вот-вот уже готовый сменить своего заспанного предшественника, как бы далёким эхом, всё ещё зевал.

Оглушающий стук в калитку разбудил этот вялый пейзаж. Вслед за стуком раздался хриплый женский крик:

– Та-а-а-ся! Та-а-а-а-ся! Ты дома?! Открывай! Та-а-ась!

– Да, иду, тёть Тань, иду, не молоти!

Из сто́ящей чуть поодаль дороги на отшибе избушки, выскочила девушка с огненно-красными волосами. Накинув на голову платок, она в одних тапочках и лёгком домашнем платьице ловко, точно кошка, проскакала меж засыпанных снегом кустов крыжовника прямо к закрытой калитке. Снимая замок и впуская пожилую даму, являющуюся причиной грохота, девушка возмущалась:

–Тёть Тань, ну чего в такую рань-то?! – глаза у Таси были ярко-зелёными, озорными, хоть и немного заспанными.

– Да какая рань? Тася! Уже двенадцать! А ты всё спишь! – деловая старушка ввалилась во двор и, причитая, направилась к крыльцу. – Уже и в церковь сходили все!

– Молитесь вы в церкви, тёть Тань. – пробежавшись по снегу и взбодрившись, возмущалась ей в спину девушка. Веснушки на её лбе издалека выглядели как морщины и смотрелись на её детском, в хорошем смысле слова, лице странно, как бы прибавляя ей лишних несколько лет. – А как чего, так ко мне бегом молотить в калитку!

– Так ведь Иван Степаныч, собака, таблетки прописал, а где их брать не прописал! Тася, мы же в глуши такой!

– Вы, тёть Тань, на фельдшера-то не наговаривайте! Он к нам в такую даль ездит, вот и вы за таблетками могли бы в город наведаться. Сашку попросите! Думаете, он вас не отвезёт, как сам туда поедет?! Или рецепт ему свой дайте! Как будто кто-то там в аптеке будет что проверять! Скажет, что внук ваш, делов-то!

– Ну не злись, доченька, – взмолилась старушка, – после твоих наложений у меня всё как рукой снимает! Меня ж ещё твоя мама лечила! А бабка твоя мою мать… Ну? Я тебе вот варенья принесла.

Тася вздохнула. Обогнав старушку, ждущую её у крыльца, она поднялась на порог по покосившейся от тяжести лет лестнице и, отворив входную дверь, произнесла:

– Ладно, проходите.

Отряхнувшись от снега и небрежно скинув пальто на пыльную лавку в прихожей, тётя Таня направилась в горницу и, причитая о том, какой в доме дубак, начала топить облупившуюся печку, на которой ожерельем висели веники сухих трав.

Убранство было небогатым: у окна стоял стол с восседающим на нём старым грязным самоваром, которым по виду явно не пользовались уже лет сорок, а к столу с двух сторон были придвинуты скамьи, когда-то красивые, резные, но, конечно, уже не сейчас. Из другого конца комнаты на них с недоумением и грустью смотрели пара высоких, некогда книжных, шкафа-близнеца, теперь выполняющих роль подставок для сковородок, ступок, ножей и прочей кухонной утвари. На стенах, вместо икон, как и на печи, были развешаны сухие травы, а в промежутках, где их не было, были прибиты старые пыльные полки, на которых нашли своё последнее пристанище какие-то блокноты да книги с нечитаемыми корешками. К печи сбоку, будто бы даже в цвет, было прилажено покосившееся трюмо с треснувшим у нижнего угла зеркалом, на котором красовалась древняя электроплитка с двумя конфорками, к которой Тася первым делом и направилась, чтобы поставить чайник. После этого она подошла к обрюзглому раскладному креслу болотно-грязного цвета, навеки прикрученному к удручающего вида комоду, чтобы разложить его.

Вообще-то, рядом с данным креслом располагался вход в спальню, завешанный сейчас пологом от комаров. Дыр, правда, в этом пологе было предостаточно, так что летом ни от кого он ни защищал, но Тася так привыкла к этой старой марле, что менять его ни на что не хотела.

Закончив корячиться с погнутым раздвижным механизмом, девушка смахнула со лба пот и пригласила старушку прилечь на ненадёжное с виду лежбище, после чего достала с одной из полок пучок трав, ступку, какой-то порошок и зажигалку, и пристроилась на полу в ногах у улёгшейся, не без мата, и засучившей брюки, тёти Тани.

Ноги у старушки были опухшие, в синяках, и Тася, аккуратно, с дочерней жалостью погладив их, приступила к своему ритуалу: она зажгла пучок травы и, быстро прочитав над ним нечто неразборчивое, положила его в ступку. Туда же ведьма засыпала странного вида порошок и, не прекращая своего заклинания, быстрыми движениями размолола содержимое ступки в пыль. Получившуюся тлеющую смесь, она высыпала себе в ладони и, с силой растерев её, приложила руки к ногам своей пациентки. Закрыв глаза, она сидела на коленках, опустив голову набок, и растирала старушке ноги, продолжая тихо бормотать себе под нос.

– Тася! Ну как рукой сняло боль! Фея, ты моя лесная!

Довольная тётя Таня с улыбкой на лице хлопотала у стола, будто двадцатилетняя, делая бутерброды с колбасой и сыром, которые она нашла у дальней стенки ведьминского холодильника, и с вареньем, принесённым ею в качестве платы за работу. Горячий чай дожидался на столе. Пока проходило лечение, на улице зарядил снегопад, и в кухне сейчас было по-настоящему уютно. Жар, расплывающийся по помещению от раскалённой дровяной печи, оплетал своих гостей, ложась на плечи, словно мягкий махровый плед.

– Ладно вам, – обхватив кружку обеими руками, произнесла сидевшая на лавке девушка. – Не могу я вам отказать, этим и пользуетесь.

– Так ведь помогает, доча! – энергичная старушка поставила перед Тасей тарелки и примостилась на скамейку напротив. – А таблетки эти… Тьфу! Химия одна! А тут натуральное всё, хуже то не будет, только лучше становится!

– Вы, тёть Тань, Сашку-то попросите всё же. – озорные глаза на мгновение сделались серьёзными. – Не стал бы дядя Ваня выписывать то, от чего хуже делается.

– Хорошо, – вздохнула смирившаяся старушка, – как вернётся, попрошу. Уговорила.

– А он уехал разве? – рыжая ведьма приподняла брови, изобразив удивление.

– Дак вчера же ещё. Утром.

– И до сих пор не вернулся?

– Не вернулся, – мотнула головой тётя Таня, – да и как он вернётся? Снежище-то вон какой! Небось всю дорогу засыпало, не проехать. Без трактора-то как по такой дороге…

Кукушка, обитавшая в старых часах, покосившихся, как и практически все предметы обихода в этом доме, у выхода в прихожую, ку-кукнула два раза. Старушка резко подскочила и засобиралась, конечно, снова причитая.

– Тьфу! Засиделася я с тобой! Бежать мне надо, дел невпроворот! – всполошённая гостья металась по комнате, как птица в клетке. – А пальто моё где? Голова-голова, старая! Дурная!

Улыбнувшись, Тася протянула бабуле пальто, брошенное ей на лавку в прихожей.

– Где оставили – там и лежит. Пойдёмте, провожу вас.

Попрощавшись и расцеловавшись с тётей Таней, девушка затворила калитку и, постучав по ней три раза, прошептала что-то нечленораздельное, закрыв её после этого на замок. Вернувшись в горницу, она достала из ближайшего шкафа потрёпанную временем записную книжку. Пристроившись на скамью с ногами и спиной к окну, она раскрыла её на чистой странице и вверху написала: «Тридцать три».

Глава 3

Сколько времени прошло с тех пор, как Ворон был здесь последний раз? Почти что три полных года. Когда он уходил, весна была в полном разгаре, но снег всё ещё покрывал всю территорию поместья хрустящим одеялом. Из-за близости к реке, нескольких прудов и множества вековых дубов, создающих прохладную тень даже в душные августовские дни, влажность здесь высокая и снег всегда залёживается сильно дольше.

Дом остался таким же, каким он его запомнил. Белоснежное, длинное, вытянутое здание высотой в два этажа, каждый из которых метра по четыре, венчала красная, будто облитая вишнёвым соком, крыша. В неё упирались карнизы, вышитые цветочным, вперемешку с костями и черепами, орнаментом, по периметру, поддерживаемые резными пилястрами. Над входом, подпираемый двумя плачущими канефорами, располагался большой балкон, окутанный балюстрадой. Балясины были вырезаны из камня в форме роз. Окна и главный вход, расположенный на метровом каменном крыльце, венчал барельеф, изображающий перевёрнутые черепа. На двери двух с половиной метров в высоту располагалась железная буква «Эр», разделяющаяся на две части каждый раз, когда это самая дверь открывалась.

Благодаря всем этим цветам, черепам, дубам, большой влажности и общей отдалённости усадьбы, построенной вдалеке от города, в глубине леса, на болотах, Граф Эр в узких кругах слыл больши́м чудаком и богатых приёмов с вечеринками на французский манер, так популярными сейчас в обществе, у себя не проводил. Своё скромное, как он сам его всегда называл, пристанище он обозвал «Дубовая усадьба» и горячо любил местную тишину.

Приёмы и вечеринки, к слову, уже успели надоесть Ворону. В гусарский полк его приняли только благодаря Графу и большой любви второго к отцу, тогда ещё мальчика, некогда богатого, а теперь почившего в нищете. Он уходил на службу без копейки за душой, а вернулся героем в звании капитана, получил квартиру и хорошее жалование. И как любой герой гусарского полка, о которых сложено тысячи историй разной степени правдивости, он быстро привлёк к себе внимание молодёжи из высшего света. О нём слагали стихи, таскали на рауты, где он красовался своим мундиром, палетами и шпагой. Знаменитые девушки строили ему глазки и мило хихикали, когда он пытался рассказывать об ужасах Кавказа. Некоторые из них, хватаясь за головы, показательно падали в обморок лишь для того, чтобы увидеть над собой его глубокие синие глаза на идеально симметричном лице и чёрные как смоль волосы, когда он склонялся, дабы помочь бедняжке встать.

Всё это заставляло его лишь скучать. От своих братьев по полку Ворон не подцепил ни пьянства, ни любви к азартным играм. Единственное, что он перенял – это зависимость от папирос. Крутил всегда сам и носил в красивом металлическом портсигаре, полученном в награду за заслуги в сражении. На блестящей крышке портсигара был выбит номер полка и девиз, гласивший: «Никто, кроме нас».

Чего же ему хотелось на самом деле? Сейчас, стоя в тени дубов, ему хотелось просто быть здесь. Он достал из-за пазухи письмо и ещё раз прочёл ту единственную строчку, что там была.

«Буду ждать в два часа дня в «Rotonde à l’ombre». Ваша».

Об этих нескольких словах он мечтал сильнее, чем любой ребёнок ждёт свой день рождения.

В этом доме, куда его некогда привозил отец, Граф Эр растил двух своих дочерей и малолетнего совсем, даже сейчас, сына – Павлушу. Старшая дочь, графиня Ирис Эр, будучи на два года взрослее, не слишком любила компанию молодого Ворона, а престарелый слуга, который вечно таскался за своей госпожой, так и вообще его немного пугал, хоть Ворон и не признавался.

А вот с младшей дочерью, Графиней Эр, они были ровесниками и часто играли вместе. Как-то раз, когда им обоим было не более девяти лет, взрослые застали их за игрой в семью. Их отцы долго смеялись, а Ирис сказала, что это мерзость, и её великовозрастный болван с ней согласился.

Когда Ворон уходил, им было уже девятнадцать и двадцать один, и Графиня сильно плакала. Она обещала молиться, он же для себя решил, что как только вернётся, то пойдёт к Графу, чтобы просить её руки.

Ворон сверился с часами. Он прибыл раньше на целый час и, попросив слугу не уведомлять молодую хозяйку о своём раннем визите, позволил себе закурить и посмаковать воспоминания в тени дубов, но закончив, решил, что лучше подождёт на месте встречи.

Тепло. Да, июль в этом году выдался совершенно замечательным. Уже середина месяца, самая сердцевина лета, а обволакивающего зноя, из-за которого он покрывается потом, преет и страдает в столь любимом им мундире, превращая его из статного молодого офицера в мерзкую, вонючую селёдку, нет.

Ротонда располагалась с обратной стороны усадьбы и, чтобы попасть в неё, нужно было или пройти через дом насквозь, или обойти его по мощёной камнем дорожке, что он ирешил сделать. В этом лёгком летнем путешествии его сопровождал прекрасный бриз. Идя, он заглядывал в некоторые окна, надеясь увидеть её, но, кроме пары прачек, никого не было.

Обогнув дом, он упёрся в небольшую часовню, сделанную в готическом стиле из чёрного камня. Её острые, словно пики, башни обвивали каменные лозы вырезанных шипованных растений и венчали кресты. Вход и оконные витражи с изображением библейских сцен, заканчивались вимпергами, на которых были выбиты всё те же знакомые перевёрнутые черепа, и обязательно везде красовалась буква «Эр».

После всего, что Ворон видел, и всего того, что делал, он не верил в бога, однако понимал, что именно в этой часовне он будет венчаться. Когда это случится, он, конечно, даст перед его ликом, выбитом в камне, все нужные клятвы, но соблюдать их будет исключительно ради неё, и чтобы показать, чего стоит слово офицера.

Часовня располагалась на берегу пруда, и, обогнув её, Ворон увидел ротонду, установленную на противоположенном берегу. Это было круглое, открытое со всех сторон здание, обвязанное по периметру балюстрадой, словно праздничной лентой. В роли стен выступали шесть фустов, акант которых был выполнен в форме ангелов, держащих перевёрнутые черепа. Фусты держали на себе лёгкий, с виду, белоснежный купол, покрытый изображениями всё тех же ангелов.

А ещё внутри, спиной к нему, стояла миниатюрная женская фигура, облачённая в белое до пола летнее платье, украшенное вышивкой в виде роз. Её русые волосы были аккуратно собраны заколкой, обнажая тонкую белую шею и миниатюрные плечи. Она обернулась и, сверкнув зелёными глазами, глубокими, словно изумруд, легко улыбнулась.

На секунду Ворону показалось, что он, должно быть, умер. Голова закружилась, и он опёрся плечом о дуб, стоя́щий возле дороги. Посмотрев на свои руки, он увидел белые офицерские перчатки и несколько раз сжал и разжал пальцы, почувствовав силу. Там, в горах Кавказа, этот небольшой ритуал всегда помогал Ворону прийти в себя и понять, что он не спит.

Девушка тем временем уже полностью обернулась к нему.

В груди защемило. Ворон много раз представлял себе этот момент. В мечтах он явственно видел, как он медленно, с достоинством и честью офицера подойдёт к ней, как возьмёт её маленькую ручку и нежно припадёт к ней губами, как встанет перед ней на колено и, сообщив, что намерен связать их жизни, направится к её отцу. Конечно, он не столь высокого рода, но Граф Эр всегда был с ним добр и всё поймёт.

Однако не всем его планам суждено было сбыться. Он побежал сломя голову и преодолел то расстояние, что их разделяло за несколько прыжков, а после, безо всякого достоинства, заключил её в свои крепкие объятия, словно невоспитанный мальчишка.

Графиня не отпрянула и приняла неуклюжую ласку, сделав его в этот момент до невозможности счастливым. Она запомнила его немного другим. Когда он уходил, они были примерно одного роста, а теперь он на целую голову выше и гораздо шире в плечах. А ещё от него теперь пахнет совсем по-другому. Его тогдашняя форма была ему как будто бы немножечко велика, а теперь мундир сидит на нём безупречно. За волосами он в ту пору не сильно следил, стригшись лишь тогда, когда это нужно, а теперь он бреет виски на манер каких-нибудь английских денди.

Спустя несколько минут ему стало чудовищно стыдно. Он отстранился, отпустив девушку и потупив глаза.

– Графиня… Прошу простить… Столь недостойное поведение в доме вашего отца… – задыхаясь, он пытался подобрать слова, но ничего дельного не получалось. Конечно, образование у него было, в офицеры просто так не попадают даже такие хорошие солдаты, но с ней он в грамотности не сравнится. – Я… Я не понимаю, что на меня нашло…

– Вы не представляете, насколько счастливой сделали меня сейчас.

– Тогда… Это значит… – он поднял полные надежды глаза. – Неужели вы говорили со своим отцом?

– Нет, – девушка мотнула головой. – Да и какой в этом смысл?

– Значит, моё происхождение…

– Далеко не самое низкое. К тому же вы уже герой и вхожи во многие знатные дома.

– Но раз так… Я просто обязан пойти к вашему отцу и просить вашей руки.

– Боюсь, ничего не выйдет, – вздохнула Графиня. – Отец отбыл в рабочую поездку и вернётся не раньше октября.

– Если вы думаете, что я не протяну несколько месяцев…

– Там мне исполнится двадцать три, и я навсегда исчезну из вашей жизни.

– Неужели вам уже нашли жениха?! – Ворон резко отпрянул, а черты его лица, так любимые ей, сильно ожесточились. – Если так, то я тем более намерен поговорить с вашим отцом! И если потребуется, я готов стреляться!

– Никого мне не нашли! – она поспешила успокоить Ворона, прильнув к нему и положив свою руку ему на щёку.

– Тогда…

– Я не смогу вам объяснить…

– Молю!

– Простите…

Мысли в его голове роились, обещавший быть самым счастливым в его жизни день, в одно мгновение омрачился. Неужели это бог наказывает его за то, что он не верил? Или, скорее, указывает на его место. Лучше бы этого дня не существовало! Лучше бы он погиб там, в горах Кавказа!

– Ворон. – её нежный голос вернул его обратно. – Я не могу сказать вам причину. Если я произнесу это вслух, вы будете смеяться или, того хуже – решите, что я не в себе. Я была бы счастлива с вами, будь я обычным человеком. Но у меня есть долг. Вы должны понять. Вы ведь тоже человек долга.

– Графиня… – он произнёс это тяжело, на выдохе.

«Стоп! Почему она называет меня «Вороном»? А я называю её «Графиней»? У нас ведь есть имена! У неё чудесное, красивое имя, нежное, как её любимые цветы, а у меня? Как, чёрт возьми, меня зовут?!»

Он посмотрел на свою возлюбленную и потерял дар речи: её глазницы были пустыми, а сама она, жутко, оголив ряды своих белоснежных зубов, улыбалась. Он попытался отпрянуть, но тонкие белые пальцы впились ему в лицо, не дав этого сделать.

– Куда же ты собрался, милый?! – произнесла она стеклянным нечеловеческим голосом, и кожа с её лица стала опадать лоскутами, обнажая сначала кровавое месиво, а потом голый череп.

Ворон проснулся в холодном поту, и первое, что увидел, открыв глаза, – белый облупившийся потолок, покрытый трещинами, будто муравьиными тропами, с несколькими рядами блёклых светодиодных ламп. Кровать под ним неприятно, словно от стыда, скрипнула, и он поднялся, сев на край. Покрутив головой, Ворон увидел несколько кушеток со свёрнутыми на них матрацами, а под ними холодный кафельный пол, и понял, что он в больнице. У изголовья кровати стояла тумбочка, на которой расположилась тарелка уже остывшей каши. Каша, по всей видимости, была сварена из смеси манки и бетона, если судить по виду стоя́щей в ней ложки, но жрать хотелось страшно, поэтому выбора не было.

Доев, Ворон открыл окно. Пошарив рукой по кровати, он нащупал портсигар и закурил – в палате он был один.

За окном слышался шум нескольких моторов, и в нос бил характерный запах солярки. Дети визжали и смеялись, играя в снежки. Часы в палате показывали ровно четырнадцать ноль-ноль, и Ворон, вернувшись на мгновение в свой сон, неуютно поморщился.

– Курить здесь, вообще-то, запрещено! – за спиной раздался упрекающий голос. – Хотя учитывая то, что вы пережили, в этот раз ругать не стану.

Ворон обернулся. В проходе стоял крепко сбитый невысокий мужичок лет семидесяти, в круглых очках и белом халате. Голова его, невзирая на возраст, искрилась копной светло-русых кудрей. Под рукой он держал кожаную папку.

– Меня, – улыбнулся мужичок, – Иваном Степановичем звать. Я фельдшер местный. – пояснил он, пристраиваясь на табуретку рядом с кроватью. Достав из папки лист бумаги и карандаш, Иван Степанович с любопытством посмотрел на курящего и тыкнул в тарелку. – Аппетит, я вижу, в норме?

Ворон затушил сигарету в остатки каши. Фельдшер крутил в руках портсигар, который тот оставил на кровати.

– Интересная вещица. – процедил Иван Степанович. – Старая, по всей видимости.

– В наследство досталась.

– Вот как? – врач улыбнулся и вернул портсигар на место. – Вопросы у вас есть какие-нибудь?

– Где мы?

– Так больница, голубчик!

– Я понял, что не баня. Конкретнее.

– Центральная больница города Ленинска, – улыбнулся фельдшер. – Хотя… По правде сказать – единственная. Честно сказать, у нас и от города одно название!

– И давно я здесь?

– Аккурат двое суток. И всё время проспали, как убитый. Хотя с учётом того, что вы пережили, не удивительно.

– А что я пережил?

– А вы не помните? – Иван Степанович многозначительно поднял брови. – Вас же из-под снега откопали! Дорожники утром шли на смену и увидели руку, торчащую из сугроба. Ну, думают, опять приезжий какой запил и замёрз ночью, не рассчитав свои силы. – доктор покачал головой. – У нас на севере это, к сожалению, не редкость. Тронули – а там пульс! И палец дёрнулся! Бригадир сразу мне звонить, а парни лопаты в руки и вперёд. Молодцы мужики, нечего добавить! Я вам адресок-то дам, как выйдете, зайдите, спасибо им хоть скажите, а лучше бутылку поставьте.