Отель «Разбитые мечты»

2. Лили

Лестница скрипела под каждым шагом — старая, как и все в этом доме. Лили перескакивала через ступеньку, сдергивала с гвоздя куртку, швыряла в раскрытый рюкзак футболку, джинсы, зубную щетку. Мокрые волосы липли к шее — она только что из душа, но это уже не имело значения.

— Лилия, ты меня слышишь?!

Голос матери поднимался снизу, из кухни, через щели в рассохшемся полу, через запах вареной картошки и старого дерева.

— Я слышу, мама! — крикнула она в ответ, застегивая молнию. — И слышать не хочу!

— Остин ждет тебя в понедельник! Он сказал, место на биоферме есть. С шести до восемнадцати, зарплата каждый второй четверг. Это деньги, Лилия!

Лили замерла. Посмотрела на свое отражение в мутном зеркале над комодом — темные волосы, злые глаза, губы, сжатые в нитку. Семнадцать лет. И вся жизнь впереди была расписана кем-то другим.

— Деньги?! — Она перекинула рюкзак через плечо и шагнула на лестницу. — Это не деньги, мама, это подачка! Двенадцать часов в навозе и синтетическом комбикорме за то, чтобы купить пачку макарон и бутылку отцу!

— Не смей так про отца!

— А как про него сметь?! — Она спрыгнула с последней ступени, прошла через кухню, где мать стояла у плиты с полотенцем в руках. Сухая, сгорбленная, с руками, которые никогда не видели маникюра, только мыло и кипяток. — Как про него сметь, мам? Он в пятницу получил зарплату и в пятницу же пропил ее. И ты еще говоришь — спокойная жизнь!

Мать дернулась, как от пощечины. Отложила полотенце. В ее глазах блеснуло что-то мокрое, но Лили уже смотрела в окно. За окном, за забором, за кукурузным полем тянулась трасса. По ней, шурша шинами, летели машины. Черные, серебристые, с тонированными стеклами. Внутри сидели люди, которые никогда не считали монеты по карманам.

— Ты видела, какие машины едут в Мега-Сити? — тихо сказала Лили. — Я видела. Каждый день, когда ходила в школу. И знаешь, что я думала? Что я тоже так могу. Что я не обязана гнить здесь, как ты.

Мать шагнула к ней.

— Ты там никому не нужна, слышишь? Город жестокий. Он сожрет тебя и выплюнет, и ты вернешься — а тут уже ничего не будет. Ни дома, ни нас. Здесь хоть тихо, хоть бедно, но мы вместе...

— Вместе?! — Лили рассмеялась, коротко и зло, и от этого смеха матери стало страшно. — Мы не вместе, мам. Мы просто в одной комнате. Это разные вещи.

Она толкнула дверь. Вечерний воздух ударил в лицо — сырой, пахнущий травой и гнилью. Пыль на крыльце. Хриплая собака у будки. Все это она ненавидела так сильно, что на секунду задохнулась.

— Лилия! — Мать выбежала следом, босиком и в фартуке. — Лилия, одумайся! Куда ты пойдешь? У тебя же ничего нет! Ни денег, ни знакомых!

Лили шла по двору, не оборачиваясь. Камешки впивались в подошвы кроссовок. Калитка скрипнула — та самая, которую отец обещал починить три года.

— У меня есть руки, голова и наглость! — крикнула она через плечо. — Этого хватит!

— А если не хватит?!

— Значит, я хотя бы попробую! А ты так и не попробовала!

Она вышла на грунтовку. Слева — поля до горизонта. Справа — поля. И только впереди, за поворотом, где грунтовка смыкалась с асфальтом, гудели те самые машины. Мега-Сити. три часа езды. Целая жизнь.

Мать кричала ей вслед — что-то про Остина, про то, что он хороший парень, про то, что тут спокойно, про то, что она пожалеет. Слова разлетались в воздухе и падали в пыль, не долетая.

Лили остановилась. Обернулась — всего на секунду. Мать стояла посреди двора, маленькая, в фартуке, с руками, прижатыми к груди, и была похожа на девочку, которую когда-то тоже кто-то не отпустил.

— Мам! — крикнула Лили, и голос ее дрогнул, но она тут же выпрямила спину. — Я вернусь! Я приеду погостить — на шикарной машине! Ты услышишь, как она гудит, и выйдешь на крыльцо, и соседи выйдут, и все увидят! Я обещаю!

Она повернулась и пошла дальше. Джинсы, рюкзак, мокрые волосы. Семнадцать лет и ни копейки в кармане.

***

Лили опустилась на рюкзак прямо у обочины — ноги больше не держали. Три часа. Может, больше. Она сбилась со счета, когда солнце поползло к горизонту, а асфальт под кроссовками начал остывать.

Она смотрела на трассу и не понимала, на что, собственно, надеялась. Мимо, гудя, проносились фуры — длинные, гладкие, без кабин с людьми. Беспилотники. Спутниковые грузовики, идущие от порта до складов по разметке, которая никогда не врет. Внутри никого. Только датчики, камеры и маршрут, вбитый в память раз и навсегда. Они бы ее просто не увидели. Или увидели бы, но им было плевать — человек на обочине не входит в их протокол.

Легковые шли следом. Те, что подороже, — на автопилоте: адаптивный круиз-контроль держал дистанцию, машина сама шла по полосе, а водитель в это время спал, листал экран или пил кофе из термоса. Люди в таких машинах разучились смотреть на обочину. А те, кто ехал сам, — те смотрели. И все равно не останавливались. Времена были неспокойные: в новостях каждый месяц — то угон, то поножовщина на трассе, то «попутчик» с чужим паспортом и плохими намерениями. Никто не станет рисковать ради девчонки с рюкзаком. Слишком дорого. Слишком страшно.

Лили обхватила голову руками и сжала виски, но это не могло остановить мысли. Ком подкатывал к горлу — тяжелый, горячий, как проглоченный камень.

Она представила, как встанет и пойдет назад. Три километра по грунтовке. Мать уже стоит на крыльце — она всегда чувствует, когда Лили возвращается, — и ничего не скажет. Просто обнимет. Покормит картошкой с луком. Постелет чистую наволочку. И утром все будет так, как будто вчерашнего дня не было. Как будто она не стояла три часа на обочине, поднимая руку навстречу машинам.

А в понедельник придет Остин — добрый, крепкий, с руками в ссадинах и с этой своей вечной улыбкой. И скажет: «Ну что, Лиль? Пошли на ферму, место есть». И она пойдет. И будет вставать в пять. И пахнуть озонированным жиром, навозом и перегретым пластиком. И получать раз в две недели конверт, в котором хватит на картошку и на новый фартук. А потом будет свадьба — тихая, в местной церкви, с пирогом и самогоном. А потом дети. А потом — та же кухня, тот же скрип половиц, то же полотенце в руках. И она будет смотреть в окно на трассу, по которой летят чужие машины, и думать: «А ведь я когда-то тоже собиралась».

От этой картины стало так горько, что глаза обожгло. Первая слеза скатилась быстро, и она смахнула ее ладонью. Вторая не успела.

Потому что зашумели шины и ее накрыла тень автомобиля. Лили подняла голову: рядом, почти в десяти сантиметрах от лица, застыла машина — темная, гладкая, длинная, как хищник, припавший к земле. Мотор работал тихо, почти неслышно. Фары погашены, только габариты тускло тлели в сумерках. И в тишине, которая вдруг показалась оглушительной, Лили услышала короткий мягкий звук: стекло поехало вниз.

Она вскочила на ноги так резко, что рюкзак качнулся и упал на бок, и вдруг поняла, что не знает, что говорить.

Все это время она прокручивала в голове разговор с матерью, вспоминала отца, Остина, мечтала о лучшей жизни, представляла, как будет стоять на обочине и голосовать — уверенно, красиво, как в кино. Но она ни разу не подумала о том, что скажет, когда машина действительно остановится. Какие слова. Каким голосом.

Она заглянула в окно.

На нее смотрел парень. Лет двадцати пяти, не больше. Темные волосы, коротко стриженные, но с челкой, которая падала на лоб. Щетина — редкая, но уже не бритая несколько дней. Куртка старая, кожа потерлась на локтях. Усталые зеленые глаза. Он смотрел на нее без спешки — как будто оценивал.

Лили смотрела в ответ. Он улыбнулся. Уголки губ ползли вверх медленно, лениво, он наслаждался каждым мгновением этого неловкого молчания. Он не спешил заговорить. Не спрашивал, куда ей надо. Не делал вид, что торопится. Просто смотрел — и улыбался.

Лили почувствовала, как кровь приливает к щекам. Горло пересохло, язык прилип к небу. Она сглотнула и выдавила:

— Не подбросите до Мега-Сити?

Первые слова вышли сиплыми, как из простуженного горла. Но она вовремя спохватилась — прокашлялась, вскинула подбородок и закончила уже совсем другим тоном: с вызовом, с дерзкой ухмылкой, будто всю жизнь только этим и занималась, что останавливала чужие машины на ночных трассах.

Парень рассмеялся. Негромко, коротко, но искренне.

— Конечно, — сказал он, и в уголках его глаз заплясали морщинки. — Мне как раз по пути. Еду в Мега-Сити по делам. Правда, дела у меня скучные. Но если ты не против скучной компании — залезай.

Он наклонился через пассажирское сиденье и толкнул дверь — тяжелую, широкую, как в старых фильмах про гангстеров. Машина была двухдверная, длинная, с низкой крышей. Большой седан, которому явно было много лет — краска кое-где потускнела, хром на молдингах пошел мелкими паутинками, но видно было, что за ней следят. Чистая, без пыли, без вмятин. Хозяин знал цену вещам.

Лили кинула рюкзак на задний диван, а сама скользнула на пассажирское сиденье, прикрыла за собой дверь, которая закрылась с глухим, солидным звуком, как сейф. И только тогда она поняла, что уезжает.

Машина тронулась. Обочина, мамина фигура на крыльце, дом, поля — все осталось позади. Впереди лежала трасса, темная и длинная.

Парень не спросил ее имени. Она не спросила его.

Он просто вел машину, глядя на дорогу, и улыбался своим мыслям. А Лили смотрела на его профиль и думала: «Кто ты, черт возьми, такой? И почему я не боюсь?».

***

Они ехали молча уже больше часа.

Лили не решалась заговорить первой, а он, казалось, и не замечал ее присутствия. Руки на руле, взгляд — на разметку, которая неслась под колеса и снова выныривала из темноты. За окном тянулась степь — плоская, как столешница, поросшая сухим ковылем, который в свете фар казался седым. Небо над горизонтом было черным, без единой звезды, и только далеко впереди, у самой кромки земли, тлело зарево. Мега-Сити. Огни большого города, которые не гаснут никогда — даже когда все порядочные люди спят.

Машина шла ровно, мотор гудел низко и сыто. Лили смотрела на приближающееся зарево и чувствовала, как внутри все сжимается и разжимается — то ли от страха, то ли от восторга. Все-таки она ехала. Все-таки уехала.

Вдруг машина вильнула вправо, и Лили качнуло вбок. Он свернул с трассы так резко, что шины взвизгнули на гравии, и фары выхватили из темноты придорожное кафе — низкое, приземистое, с неоновой вывеской, где половина букв давно перегорела. «Р…С…ВЕТ». Ржавый пикап у входа. Пара тусклых окон.

— Надо выпить кофе, — сказал он, глуша мотор. — Я за рулем целый день. А в Мега-Сити будем за полночь.

Машина замерла у самого входа. Лили схватилась за ручку двери и выпалила, торопясь, пока он не успел выйти первым:

— Я куплю нам кофе.

Он обернулся. И она увидела его лицо — вблизи, при свете неоновой вывески. Брови чуть приподняты. В зеленых глазах — не насмешка, а удивление. Настоящее, без подвоха.

Лили смутилась и отвернулась к окну.

— У меня практически нет денег, — сказала она тихо. — А кофе будет благодарностью. За то, что подвез.

Он помолчал секунду. Потом улыбнулся — не широко, а как-то по-домашнему.

— Ну тогда с тебя еще и гамбургер. И я закину тебя в любую точку Мега-Сити. — Он кивнул на зарево, которое тлело за горизонтом, и добавил: — Мне на другой конец города, а это, если по-честному, часа полтора по пробкам, и я не хочу ехать туда один.

Лили посмотрела на него.

— Это здорово, — сказала она. — Только… я не знаю, куда мне.

— То есть как?

— Вот так. — Она пожала плечами. — Я ушла из дома сегодня днем. Взяла рюкзак и ушла. У меня нет ни адреса, ни знакомых, ни плана. Есть только Мега-Сити и вот этот рюкзак.

Он смотрел на нее долго, без осуждения. Потом хмыкнул.

— Ну ты и рисковая, — сказал он. — Без денег, без знакомых, без плана — и в Мега-Сити на попутке с незнакомым мужиком. Ты хоть понимаешь, во что могла вляпаться?

— Понимаю, — сказала Лили. И, помолчав, добавила: — Но я решила, что лучше вляпаться, чем всю жизнь простоять на обочине.

Он ничего не ответил. Только кивнул — коротко, как будто услышал что-то важное, — и вышел из машины.

Кофе оказался дрянным — растворимый, из автомата, в картонных стаканах, которые обжигали пальцы. Гамбургеры были не лучше: сухая булка, котлета непонятного происхождения, огурец, который хрустел так, словно его вырастили в пластмассовом ведре. Но Лили казалось, что она не ела ничего вкуснее в жизни.

Они стояли у машины — он, прислонившись к капоту, она, переминаясь с ноги на ногу, — и ели в тишине. Ветер шуршал ковылем. Где-то далеко, на трассе, пронеслась фура, обдав их теплым воздухом.

— Слушай, — сказал он наконец, дожевывая. — У меня к тебе дело.

Лили напряглась. Вот оно. Сейчас начнется то самое, о чем предупреждала мать. Она крепче сжала стакан.

— Я везу товар, — сказал он, глядя не на нее, а куда-то в степь. — Какой тебе знать не надо. Скажем так, не совсем законный. И отдаю я его в последний раз. Завязал. — Он усмехнулся и посмотрел на нее. — Но у меня был напарник. Он заболел. Слег, скотина, за сутки до выезда. А мне ехать одному не с руки — не потому, что боюсь, а потому что спокойней, когда рядом есть человек. Просто побыть рядом. Ничего не делать. Не смотреть, не спрашивать, не запоминать. Просто сидеть в машине.

Лили молчала.

— Ты в безвыходном положении, — сказал он без вопроса. — Но не выглядишь испуганной. Такие, как ты, либо ломаются, либо идут до конца. Мне это нравится. — Он помолчал. — За это я отвезу тебя к своим. Знакомые держат бар в центре. Там нужна официантка. Ночлег найдем, работа будет, кормить будут. Не шикарная жизнь, конечно, — но это старт. Дальше сама.

Он допил кофе и смял стакан в кулаке.

— Ну что? Рискнешь еще раз?

Лили смотрела на него — на темные волосы, на упрямую линию подбородка, на зеленые глаза, в которых не было ни угрозы, ни жалости. Только ожидание. Как будто он и правда хотел услышать именно ее ответ.

Она выбросила свой стакан в урну — попала с первого раза, — и сказала:

— А гамбургер я тебе уже купила. Значит, мы в расчете. Садись за руль.

Он засмеялся — громко, коротко, по-настоящему. И открыл ей дверь.

***

Они въехали в город в полночь — но Мега-Сити не спал. Он горел.

Лили прижалась лицом к стеклу и забыла, как дышать.

Небоскребы вырастали из земли, как хрустальные зубы. Стекло, хром, неон — розовый, голубой, кислотно-зеленый. Голограммы реклам плыли между зданиями: женщины с идеальными лицами, бутылки пива размером с дом, японские иероглифы, обещающие вечную жизнь. Над всем этим висел смог — густой и сизый. Лили никогда не видела неба таким — оно было не черным, а бурым. Город дышал через фильтр и не мог надышаться.

По улицам текли машины. Не те, что в ее городке — потрепанные пикапы и старые седаны. Здесь были хищные, низкие, светящиеся изнутри. Спортивные машины с матовыми бортами. Черные внедорожники с тонировкой, из которых выходили люди в костюмах — холодные, красивые, с имплантами в висках и золотыми часами на запястьях. Они шли по тротуарам, не глядя по сторонам. Они знали, что мир принадлежит им.

Лили смотрела на них, открыв рот. Внутри все дрожало — от восторга, от зависти, от какого-то злого, голодного чувства. «Я здесь. Я все-таки здесь. И я тоже так смогу. Обязательно смогу».

Потом деловой район кончился. Стекло сменилось бетоном. Неон стал грязнее — мигал, трещал, половина вывесок не горела вовсе. Машина нырнула под эстакаду, и город стал другим.

Здесь пахло не духами и кофе, а машинным маслом, мочой и чем-то сладковато-химическим. Запах нарастал — горелый пластик, кислый, едкий, забивающий ноздри. Кто-то сжигал мусор в баке за углом, и черный жирный дым стелился по асфальту, поднимаясь к эстакаде. К нему примешивалось другое — застарелая рвота, мокрый бетон, ржавчина с балок. Город дышал этим. Запах въедался в одежду, в волосы, в кожу. На углах стояли люди. Нет, не люди. Фрики — с глазами, светящимися красным, с лицами из хрома и шрамов. Кто-то спал прямо на асфальте, уткнувшись в собственные колени. Кто-то что-то колол себе в шею, и глаза у него были пустые, как у рыбы. Наркоманы. Бродяги. Те, кто проиграл этому городу еще до того, как успел в него войти.

Лили отшатнулась от стекла. Улыбка сползла с ее лица.

Машина свернула под большую эстакаду — бетонные опоры, уходящие в темноту, ржавые балки, с которых капала вода. Капли падали ритмично, с глухим стуком, и от земли поднимался пар — теплый, влажный, смешанный с выхлопами и запахом сырости. Где-то вверху гудели машины, но здесь, внизу, было тихо. Только капли. Только пар. Только ее собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.

Он остановил машину, но не заглушил мотор. На другой стороне площадки стоял автомобиль — черный, с включенными фарами, которые резали темноту двумя белыми клинками.

Он не посмотрел на нее, открыл бардачок и внутри что-то щелкнуло. В его руке появился пистолет — короткий, тяжелый, с матовым стволом. Он передернул затвор. Курок встал на место с сухим, злым звуком.

И протянул его Лили.

— Выйдем вместе, — сказал он ровно. — Ты встанешь возле двери. Показывай уверенность. Спину прямо, подбородок вверх. Они должны видеть, что я не один. Я возьму товар из багажника, подойду к ним, отдам, возьму деньги и уедем. Поняла?

Лили смотрела на пистолет. На его рукоятку, на спусковую скобу, на палец, который лежал на стволе — спокойно, привычно, как будто это была не смерть, а обычный инструмент.

— Мы договаривались, — сказала она. Голос сел. — Ты сказал, что я просто посижу в машине.

— Планы изменились.

— Я не умею… я никогда…

— Не надо уметь. — Он посмотрел на нее впервые за эту минуту. Зеленые глаза были твердыми, как камень. — Издалека они тебя не разглядят. Но увидят, что я не один. Это все, что нужно. Ты просто постоишь. Просто постоишь.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что это безумие, что она не соглашалась, что она вообще не должна была садиться в эту машину. Но слова застряли в горле.

— Нет времени, — отрезал он. — Пошли.

Он открыл дверь. Ночь, пар, капли, свет фар — все это ударило в лицо сразу. И Лили, не поняла, как, вышла следом. Пистолет в ее руке был холодным и тяжелым.

Лили встала у двери, прижавшись бедром к холодному металлу, и смотрела, как из черного автомобиля напротив выходят трое.

Первым ступил на асфальт большой — нет, не просто большой, а огромный мужчина. Толстый, как холодильник, в широкой куртке, которая топорщилась на животе. Но двигался он легко, почти танцующе — мягко перекатывался с ноги на ногу, как борец перед схваткой. Второй был худощавый, узкий в плечах, с длинными руками, которые болтались вдоль тела, как плети. Третий силуэт — женщина. Невысокая, в короткой куртке, с волосами, стянутыми на затылке. Она стояла чуть позади, скрестив руки.

Парень достал из багажника чемоданчик. Небольшой, плоский, с металлическими углами. Он пошел к ним, и его тень вытянулась по асфальту, разрезанная светом их фар. Лили видела только силуэты — темные, резкие, как вырезанные из бумаги.

Он положил чемоданчик на капот их машины. Щелкнули замки. Крышка поднялась.

Лили не слышала слов — только тон. Сначала ровный, деловой. Потом резче. Потом еще резче. Голоса накладывались друг на друга, как волны на камни. Толстяк сказал что-то короткое — парень ответил. Худой вставил слово. Женщина что-то бросила через плечо. Парень повторил громче.

Лили почувствовала, как низ живота сжался. Резко, до боли. Она вдруг поняла, что ей нужно в туалет — прямо сейчас, немедленно, и от этого стало еще страшнее. Она сжала бедра, вдавила пятки в асфальт. Во рту собралась слюна — горячая, обильная, как перед рвотой. Горло сжалось. Ее мутило. Она сглотнула, но ком не ушел. Он стоял в горле, как пробка, и с каждой секундой становился все больше.

Разговор изменился. Голоса стали криками.

Толстяк шагнул вперед. Его рука выбросилась вперед быстро, неожиданно для такого тела и схватила парня за грудки. Ткань куртки натянулась. Он дернулся, но худой уже был рядом. Его кулак вошел ему в живот — коротко, снизу. Парень согнулся. Второй удар — в лицо. Голова мотнулась.

Женщина заорала. Пронзительно, истошно, как резаная. Ее голос взлетел над площадкой и заметался между бетонными опорами эстакады.

Лили окаменела.

Страх ударил в нее сразу со всех сторон. Ноги стали ватными. Руки — чужими. Пистолет в ее ладони вдруг стал скользким от пота. Она смотрела, как его бьют, и не могла двинуться. В голове билась одна мысль: «Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать». Она почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекло что-то теплое и поняла, что потеряла контроль над телом.

От этого стало так стыдно и так страшно, что она почти потеряла сознание. Мир поплыл. Звуки стали далекими, как из-под воды.

А потом резкий голос худого заорал и вернул ее в реальность:

— Приведи сюда его суку!

Темный силуэт отделился от машины и пошел в ее сторону. Быстро. Размашисто. Лили увидела, как он приближается, и что-то внутри нее сломалось. Страх не ушел. Но рядом с ним поднялось что-то другое — злое, животное, горячее.